Сказки Леса

      — А ну, брысь из-под ног! — мужские голоса вроде и грозные, но расслабленные — после хорошей бани чего злиться-то.       Иво и не обижается на окрики — лишь улыбается, подавая наполненные студеной водой ковши да чистые рубахи. Тем более что и воду хорошую наносил — бегал аж до самой полыньи на скатах. И хотя отец запрещает так далеко от дома уходить, ослушался — на скатах, прикрытых толстым слоем льда, самая вкусная вода сейчас — как раз испить тем, кто так отлично попарился.       Иво протягивает ковши, зачерпывая воду, подает исподнее, улыбается, радуясь — розовые, чистые тела пахнут здоровьем и разнотравьем. И хотя сейчас середина зимы, эти запахи напоминают ему о лете. О том, как здорово пробежаться по молодой траве на лугу, как ощущать пальцами ног теплые лужи после дождя. И даже на гневный окрик Ежи можно не обращать внимания — старший брат отходчив, да и сам любит весну не меньше Иво…       — Хорошо попарились, — переговариваются мужчины. — И жар отличный.       Иво улыбается, словно и с ним разговаривают. Кивает, услышав вопрос, шевелит губами, повторяя услышанный ответ. Уже и забыл, как еще утром протестующе кривился, когда отец приказал помочь Ежи все подготовить к приезду важных гостей. Как отрицательно мотал головой, сплевывая приклеивающиеся к губам светлые волосы, выкрикивая, что бабья работа — гостям прислуживать.       Не помнит, что утром было, а что несколько дней назад — и подавно.       Кжиштоф говорит, Иво притворяется, чтобы его все жалели — особенно селянки, сующие открыто расписные пряники да прочие лакомства, что обычно дают маленьким детям. Но Иво не врет, когда говорит, что забыл какие-то вещи — память у него и вправду как дырявое решето. Только последний дурак будет доверять такой — тут помню, там не очень. И не угадаешь, то ли действительно было, то ли само во сне придумалось.       И хотя Кжиштоф называет Иво деревенским дурачком, остальные парни не очень с ним соглашаются. Да, наивен, да, бестолков, но на Юрека, сына приходского служки, у которого изо рта вечно тянутся прозрачные струйки слюны и трясется голова, вообще не похож. Так, немножко дурачок и блаженный на всю голову.       Мужчины уходят в дом — отец напоследок напоминает, что Иво нужно все убрать и вычистить.       — Да смотри, не усни, — Войтек смотрит на сына грозно — в прошлый раз тот разомлел и задремал, забравшись на полок с ногами. Да так, что и потеряли — искали всем двором. Хорошо, Ежи догадался в баню заглянуть, а так бы всполошили и село. — Листья как следует вымети, да каменку отчисти. Принеси еще воды в бочки и потом можешь быть свободен.       Иво кивает, уверяя, что все сделает — не маленький.       Кивает, едва сдерживая желание отца вытолкать — чтобы скорее остаться одному. Чтобы скорее утихло все, чтобы шум и гомон переместились в дом, отсеченные тяжелыми дверьми. Чтобы на время все про него забыли, занятые своими делами. И как только тот уходит вслед за гостями, беспокойно осматривается — действительно ли один.       Ежи вместе с отцом ушел, поджав губы — не нянька, чтобы с великовозрастным братом возиться. Но Иво на него не в обиде — именно сейчас ему никто не нужен. Именно сейчас ему нужны покой и тишина, которых так не любит. Но если Иво не постарается, то и долгожданный гость не появится — Анжей не любит шум и суету настолько, насколько Иво не любит тишину. И Иво приходится с этим мириться — иначе тот вообще перестанет приходить.       Иво вздыхает и, чтобы чем-то себя занять, начинает уборку — Анжей всегда держит обещания, в отличие от брата или того же Кжишки. К тому же Анжей и сам наверняка соскучился — по крайней мере, всегда рад его видеть.       — Ив? — знакомый голос за спиной заставляет вздрогнуть и обернуться — Анжей в дверном проеме улыбается, и Иво понимает, что ему не почудился скрип снега снаружи.       — Анжи! — бросив дурацкий веник, двумя шагами оказывается возле гостя.       Обхватив обеими руками широкую шею, тянется навстречу раскрытым губам. Отвечает на поцелуй, гладит по холодным от мороза щекам, вцепляется в тяжелую, туго сплетенную косу светлых волос. Анжей не любит, когда их кто-то трогает, но ему разрешает все, что угодно.       Иво трепет перевязанный кожаным шнуром кончик, расплетает нетерпеливо, раскладывает влажные от снега пряди по плечам — смотрит восхищенно. Анжей сейчас — словно молодой виэль, только рогов не хватает. И хотя все это лишь детские сказки, Иво улыбается — Анжей и вправду хорош собой. Не миловиден, как младшие сестры Иво, совсем не похож на девушку, но в то же время красив, как может быть красив молодой мужчина. Иво вообще порой не знает, как уместить в голове все эти мысли и чувства — памяти не хватает.       — Анжи, я так соскучился! — трется носом об горячее плечо. Утыкается в ямку на ключице, где так слышно биение сердца. Трогает губами бледно-розовую полосу почти исчезнувшего шрама — от левой ключицы и до самого паха, через весь живот — словно проверяя, на месте ли.       — Я тоже, — Анжей улыбается. Придерживая тяжелую голову, позволяет Иво целовать себя везде, где только захочет.       — Ой, ты замерзнешь же! — Иво вскидывается испуганно, отодвигается нехотя. И, словно позабыв наказ отца, суетится неумело: — Я сейчас, я быстро! Пару поленьев подкину и сразу потеплеет! Угли еще горячие и…       — Не надо, — Анжей фыркает — совсем как одна из младших сестер Иво. Морщит нос и улыбается, показывая белоснежные зубы. Поймав его за руку, тянет к себе. — Мне и так не холодно, забыл разве?       — Наверное, — Иво послушно кивает и смотрит настороженно — а вдруг обидится, что настолько бестолковый, простые вещи не помнит.       — Я тоже соскучился, — повторяет Анжей. И голос у него такой, что Иво разом забывает об отцовских наказах.       И об тонко завывающей в сумраке вьюге снаружи — пока еще далекой.       Обо всем забывает, потянувшись навстречу.       Иво, конечно, не Юрек, но все равно обидно — мужчины покрикивают, досадливо сминая припорошенные снегом шапки. Словно он совсем бестолковый — глупый немножко, да, но не настолько дурак, чтобы…       Тонкие прутья клетки не внушают доверия — едва ли толще шейного шнурка для нательного креста. Пусть и числом множество — от их частокола рябит в глазах и Иво смаргивает, стряхивает ресницами налипшие снежинки. На такое стоит посмотреть — цена у клетки такова, что любой торговец за голову схватится — такие-то расходы! Но Иво и цену знать не надо — даже своим умишком понимает, что дорого это. Бесценно почти — чистое серебро, витое в два прута, но все равно на вид хрупкое и ненадежное. Но не дороже того, кто внутри клетки сидит.       Иво смаргивает снова, трет глаза кулаком, вытирая выступившие слезы. Вытянув шею, пытается протиснуться между зевак, стараясь при этом не попадаться на глаза отцу или Ежи. Но разгоряченная толпа мешает и ему удается увидеть только мохнатый, светлый бок. Прикусив губу, Иво пытается влезть между двумя бабами, но тут же получает локтем в бок и морщится.       Ну и черт с ними, совсем ополоумели!       Сплюнув тягучую слюну, Иво сдается — пусть самого зверя не видел, так хоть на клетку посмотрел. Теперь никто, даже Кжишка, не скажет, что Иво соврал — в подробностях распишет, как начищенное серебро бликует.       — Ну что? Видел? — тяжелая рука бьет по плечу и тянет к себе, захватив вокруг шеи. Кжишка словно его мысли подслушал — кричит в ухо, будто Иво оглох внезапно. — Страшный?       — Видел, — уклончиво кивает, стряхивая руку. — Волк и волк. Большой. Серый. И чего все с ума посходили?       — Да не простой это волк, — Янис возбужденно облизывает покрасневшие губы. Блестит глазами, словно тайком хлебнул отцовской браги. — А настоящий оборотень! Потому и клетка серебряная, чтобы оборотень на свободу не выбрался.       — Оборотень? — Иво подозрительно щурится — Янис частенько над ним насмехается, выдумывает всякие небылицы, а потом дурачком обзывает. И хотя Кжишка его осаживает, сам тоже смеется, вместе с остальными. — Не бывает оборотней, бабьи сказки!       — Вот те крест! — Янис так истово двигает рукой, что Иво на мгновение ему верит. — Самый настоящий! Таких только серебро и сдерживает. И убить можно лишь заговоренной серебряной пулей, по-другому никак — ни молитвы, ни святого креста эта тварь не боится.       — Так может это и не оборотень вовсе? — вмешивается Петро.       — А кто?       Иво вопросительно поднимает брови и отступает, давая дорогу новым зевакам — не только из своего села сбежались, но даже из Нижних кочек верховые прискакали. Глядишь, утром и вовсе места свободного не будет — вся округа соберется. Забьют гостиницу до отказа, перетопчут выпавший к обеду девственно чистый снег. Замарают все вокруг алчными взглядами.       — Ну, — Петро пучит глаза и таинственно понижает голос. — Вдруг это сам… Хозяин Леса?       — Брехня, — Янис хлопает Петро по плечу и тот испуганно вздрагивает. — Всем давно известно, что виэль живет только год. Да и нет у леса никакого хозяина, вот что уж бабьи сказки — так это. Деревья и деревья, растут себе.       — Пропадают люди-то, — вставляет Иво, вспомнив вдруг, как в прошлом году пропало несколько девушек, и не только из их села. — Кто как не сам Хозяин их…       Слухи всегда ходили, что в Лес заходить одному опасно, и Иво частенько слышал и от отца, и от Ежи, чтобы дальше сельской околицы — ни ногой. Да и по доброй воле никогда бы туда и не пошел — слишком уж опасной и непредсказуемой казалась черная полоска ощетинившихся хвойников — там, где начинался настоящий Лес. Без грибов и ягод, со странными существами, что просто не имели права жить среди людей.       — Тю, — Янис присвистывает и презрительно цыкает сквозь щербину между передними зубами. — Заблудились, на болото зашли там и сгинули. Или с женихами сбежали — живут себе сейчас припеваюче.       — Эй, молодежь! — резкий хриплый окрик заставляет Яниса замолчать. — Посторонись!       Иво вздрагивает и отступает на пару шагов. А потом еще и еще — пара хрипящих тягловых тянет повозку с клеткой. Рядом, настолько близко, что Иво видит алые сосуды в налившихся кровью глазах. И раздутые в диком страхе ноздри — с белыми облачками дыхания.       Видит смешанную со снегом, взбитую подковами, грязь, налипшую на лохматые бабки. И вздувающиеся мускулы под покрытыми иглами инея шкурами — будто не обычную телегу везут, а сельскую церкву с места сдвинули.       — …не смотреть ему в глаза, — почти шепчет Петро возле уха, обдавая липким дыханием. — Потому что если посмотришь Зверю в глаза — считай, пропал навсегда.       Иво ежится от неприятного прикосновения — словно мерзкий слизень прополз от уха до ворота рубахи. Отступает от Петро, отмахнувшись от побасенок — тот любит попугать, придумывая всяческие небылицы почище Яниса.       — И что будет? — Кжишка насмешливо кривит губы — тоже не верит.       Кривить то кривит, но Иво замечает, как украдкой осеняет себя крестом.       — Околдует, — Петро с удовольствием облизывает губы. — Околдует навеки, займет собою все помыслы, да так, что почти все человеческое забудешь. А потом уведет за собой, в Лес, где у него гнездо.       — И скормит щенкам? — Кжишка нервно хохочет — одновременно со всхрапнувшими конягами, роняющим клочья пены. — Ну и заливать ты мастак! Даже я на минуту поверил…       — А что ты, это ему надо бояться, — длинный палец упирается Иво в грудь и тот смаргивает — на мгновение кажется, что это серая, побитая непогодой кость. — Эта тварь у него во дворе будет, пока сам князь Лешек не приедет.       Иво вздрагивает — коней жалко до слез.       Еще и Петро этот — со своими сказками…       Отодвигается, трет в месте прикосновения, будто замарался. Пытается взглядом хоть за что-то зацепиться — головы людей словно половодная река. И натыкается на чужой — тяжелый и внимательный.       Полный ненависти и жажды мести.       Между сплетениями серебристых прутьев — такой же светлый, словно две новеньких серебряных монеты.       — Выпусти меня.       — Ох, и хороша баня, — сидящий справа Мешко толкает под руку и Войтек едва не обливается медовухой. — Извини, друже…       Мешко, как и остальные мужчины, как и сам Войтек — уже навеселе. Да и повод есть и помимо хорошей бани да долгожданной встречи. Мужчина благосклонно кивает и делает глубокий глоток. Ставит сверкнувшую медными клепками кружку на стол и оглаживает все еще немного влажную бороду — и вправду хорошо.       Скользит взглядом по комнате — хоть и места с размахом, но повернуться почти негде. Все приехавшими занято — дорогими гостями, а как же. Войтек усмехается и выискивает среди прислуги тонкий силуэт — Вийке только что шестнадцать исполнилось, но вон уже сколько женихов понаехало…       Вийка себя в толпе словно рыбка в воде чувствует — легко, играючи разливает медовуху или вино, подносит закуски, отвечает на грубоватые шутки подвыпивших мужчин. И лицом всегда радостна — словно светится изнутри. В этом они с Иво так похожи, что Войтек иногда забывается и улыбается, глядя на младшего сына…       Бездельник опять, наверное, уснул в бане.       Войтек хмурится, стирая улыбку — не к месту вспомнил.       Втыкает вилку в ароматный, с прилипшим к шляпке перышком укропа, гриб и машет рукой:       — Беленькой мне.       Каждый раз его, думающего о младшем, тянет на что-то крепкое. И хотя сочетание водки и медовухи даже такого медведя, как Мешко, с ног свалит, Войтек не боится мешать — голова ясная, как никогда. И не берет ничего — стоит только вспомнить взгляд светлых, словно новые монеты, глаз и насмешливый рык.       Стоит только Иво увидеть или вспомнить о нем — и все веселье пропадает.       А ведь два года уже прошло — и как только княже его на ближайшем суку не вздернул…       И все два года Войтек почти не спит — перед глазами оскаленная пасть с частоколом острейших зубов.       И рычащий голос — злобный, издевательски вкрадчивый одновременно.       «Заберу самое дорогое».       Будь все по-другому, Войтек бы Вийку еще дома подержал — совсем молодая девчонка, даже в сок не вошла. Но надо — если тварь пообещала, то сделает. Потому и замуж отдает — так далеко от Леса, как только можно.       Чтобы ни одни, даже самые быстрые лапы, не настигли.       Чтобы никогда — не вспороли белоснежные клыки тонкое горло с бьющейся жилкой.       Чтобы самое дорогое — пусть далеко, но живое.       — Эй, — Войтек подзывает старшего сына и поджимает губы. — Будь ласка, найди этого поганца.       — Иво? — Ежи понятливо кивает, но уточняет — так, на всякий случай.       — Если уснул где, разбуди да сюда притащи, пусть поест хоть, — Войтек отводит взгляд. — Голодный поди.       Если бы не старший, младшего бы придушил собственными руками — после содеянного-то. Но даже после страшного проступка — все равно сын, хоть и дурак.       И глаза как у Вийки — светло-серые, бездонные.       Словно две серебряные монеты…       — Иди уже! — прикрикивает, ловя удивленный взгляд, и тут же приказывает налить себе еще.       Пьет долго.       Пьет долго и как воду, почти не чувствуя вкус.       Скользя тяжелым взглядом по растрепанным головам.       Не вслушиваясь в нарастающий гул пьяных голосов — просто пьет, ведь когда-то же поможет?       Пьет до тех пор, пока не наталкивается на растерянный и встревоженный взгляд Ежи, пробирающегося между тесно сдвинутыми лавками. Сделав последний глоток, отставляет стопку, ударив ею о стол слишком сильно — соседи замолкают удивленно. И от этого голос Ежи кажется таким звонким, что закладывает уши.       — …его нет нигде, — бормочет Ежи, и Войтеку кажется, что ему запихивают комки ваты. — Ни в большом доме, ни в бане, ни во дворе нигде.       — Сеновал проверили, и конюшню тоже, — вторит старший конюх. — И следочка нет.       — Болваны, — выплевывает Войтек. — Даже с дурачком справится не смогли!       Машет рукой, заставляя Ежи замолчать — конюх замолкает сам, склонив голову. Как есть болваны — Иво мог снова на скаты убежать. Переклинило в глупой башке — решил еще воды наносить, хотя он приказал только убраться. Пока не скажешь, сами не догадаются проверить.       — На задах смотрели? — Войтек дышит хрипло — не обращая внимания на удивленные поплывшие взгляды, выходит из комнаты, забыв про гостей. — За водой ушел, бестолочь. Еще в полынью провалится…       — Смотрели, — конюх шуршит чем-то. — Только…       — Чисто там, — перебивает его Ежи. — Ни следа, все снегом запорошено.       — Значит, искали плохо.       Упавшая ледяным камнем на дно желудка водка неожиданно отдает в горло чем-то кислым.       — Плохо искали, говорю, — цедит Войтек, останавливаясь и разворачиваясь к сыну. — Проверь все еще раз, сам. Не хватало, чтобы этот дурак заснул в снегу и что-нибудь себе отморозил. Некогда мне потом по лекарям с ним таскаться…       — Нет его нигде, отец, — Ежи хмурится и поводит плечами, словно ему вдруг стало холодно. — Правда, возле бани сильно натоптано. Наверное, все-таки убирался, как и было велено. Только…       — Только? — эхом повторяет Войтек — кислое стало огненно-острым, царапающим изнутри иголками.       — Следы волчьи, — Ежи отводит взгляд и прикусывает нижнюю губу, так, что она белеет. — Сначала Иво и волчьи, а потом — только волчьи. До самой ограды. А дальше все снегом замело. Или хвостами.       — Ты меня за дурака… — Войтек замолкает. Сцепив зубы, со свистом выдыхает, пытаясь успокоиться. — Надо свадьбу скорее… Черт с ним, с выбором, пусть за Казика выходит, он дальше всех живет…       — Ты меня слышишь? — Ежи почти кричит — неожиданно. Кричит, сжав кулаки и придвинувшись к Войтеку почти вплотную. — Не нужна никакая свадьба, понятно?       — Ну как же, пан Ежи, — бормочет конюх испуганно. — Как же без свадьбы-то… Такую красавицу и дикой твари…       — Не надо уже ничего, — Ежи успокаивается так же внезапно. — Ничего.       Обходит отца, толкая плечом — едва прикоснувшись, но тот отшатывается, как от полноценного удара. Толчком распахивает дверь — в прямоугольник тьмы со снежными всполохами разъярившейся вьюги. Останавливается, чуть склонив голову к правому плечу.       — Теперь их двое, отец. Живи с этим.