История циклична

5 марта 1971 года Как легко нам дышать, оттого, что подобно растенью в чьей-то жизни чужой мы становимся светом и тенью Здравствуйте, мама, отец, бабушка Неля, дедушка Артур, у меня все хорошо, не волнуйтесь. Передавайте всем приветы, а особенно Ляльке. Пускай не обижается на моё прошлое письмо и сама напишет ответ. А так у меня все как обычно… — Ты будешь омлет или я доем? — Доедай, — крикнул я в кухню. …Вы спрашиваете меня в каждом втором письме о моей невесте, точнее просите наконец сказать вам, когда она появится… Я воровато оглянулся. Не мог же я им написать что невесты не будет. Никогда и никакой. Человек, с которым я планирую провести свой век, есть, а невесты нет. Парадокс. Встрепанный, в мятой рубашке и с левитируемым омлетом, парадокс щелкнул пальцами, и возле меня образовались бутерброд и кофе. — Все строчишь? — Рома попытался заглянуть мне через плечо, но я мастерски закрыл ладонью текст. — Давай убьём Говоруна. Ты случайно на него что-нибудь уронишь, а я скажу, что так и было. Или хочешь, я его в виварий сдам. Или превращу в стульчак. Я помотал головой и поймал его за ладонь, кое-как заставив взглядом замолчать. — Что мне им написать?  — Что мы сейчас опоздаем на самолёт на симпозиум, если ты не съешь чёртов омлет и не наденешь брюки. А кому пишем? — Семье, — вздохнул я. — Ну, тогда перестать ребячиться и написать правду, а то они, бедные, тебя уже лет десять сватают за всю Армению. Нам фотокарточки твоих поклонниц скоро некуда ставить будет, я почти ревную, — Рома погрозил мне пальцем, пихая в рот кусок колбасы. Он, конечно же, преувеличивал. За все время пришли всего две фотографии. Одна — очень дальняя родственница зятя бабушкиной коллеги и вторая — дочка маминой подруги из школы. Обе девушки были очень милыми и хорошими, и я вежливо и честно им отвечал, пытаясь при этом быть предельно корректным и деревянным, чтобы переписка скорее сошла на нет. Правда, одна из них, Эля, умудрилась приехать в Соловец. Со своей мамой. Когда Рома узнал, что она едет, то хохотал до слез минут двадцать, а потом предложил послать телеграмму с приглашением жить у нас. В тесноте, мол, да не в обиде. Я тогда, кажется, впервые на него накричал. Что-то о том, что ему опять женщин в жизни мало, и что раз для него это все шуточки и моя семья для него вообще пустое место, то подумал бы хотя бы о девушке. — Я же просто пошутил, Эдик. «Я же просто пошутил». А вот мне было совсем не до шуток. Я взял его за вторую ладонь и прислонился к ней лбом. Рома сел передо мной на корточки. — Ты себя скоро доешь, Эдик. Так нельзя, — сказал он серьёзно и тут же добавил: — Ты вчера вечером говорил что-то о релятивистской проблеме Реуса-Каца. Давай поедем работать. Рома был фантастически одарен и трудолюбив. В его жизни я всегда был на втором месте, на первом была работа, Наука. Ну, а если бы это было не так, я бы, наверное, разлюбил его. Нет, не разлюбил. Разлюбить его невозможно. Но что-то бы было иначе, а иначе я не хотел. Жизнь неслась как вихрь. Непохожие в своей похожести дни со скоростью света сменяли друг друга. Почти десять лет пролетели как неделя. Острого, абсолютного счастья. Мне его было бы много одному, но я был не один. 18 октября 1976 года Ворвался Сашин дубль и, цепляя ногами порог, сообщил бесцветным голосом, что-де Камноедов срочно вызывает с отчётом Ойру-Ойру. Рома вскочил из-за стола и начал судорожно копаться в бумагах. — А с каких это пор Саша своих дублей Модесту Матвеевичу одалживает? — поинтересовался я, вертя в руках умклайдет. — С тех самых, — Роман отобрал у меня палочку, легко стукнув по руке. Он был собран и ужасно чем-то озабочен. Опять какие-то тайны, а меня не посвящают. Ну да, куда мне до кандидатов в великие магистры. Видимо, лицо моё приняло совсем уж разобиженное выражение. Рома вздохнул, остановившись передо мной.  — Закрывается отдел предсказаний и пророчеств. Я ненатурально удивился. Новость была месячной давности, вдобавок освещена раза три в газете «За передовую магию» и раз пятьсот во всех сплетнях института. — Балда ты, Эдик, — сказал беззлобно Рома и взял меня за плечо, — Янус Полуэктович переходит. Я замер. Как? Сейчас? Почему? Ни одного из Янусов? Когда? Рома насмешливо на меня уставился Ну да, конечно, ни одного. Но мне казалось это чем-то нерушимым и незыблемым как… Ну, как сам институт. И пусть оба Януса в последнее время стали совершенно неотличимы, но все же… — А кто ещё знает? — Хунта, Киврин, Жиакомо… — А Саша? ревниво поинтересовался я. — Балда, — снова сказал Рома, чмокнул меня в макушку и с кипой документов под мышкой трансгрессировал. Сначала все было как прежде. Точнее, казалось, что все как прежде. Как стремительна жизнь в черно-белом раю новостроек. Обвивается змей, и безмолвствует небо героик Какое-то время все ещё было хорошо. Все ожидали, что вместо Януса директором станет Хунта. Но его не назначили. То ли потому, что он разругался с академиками, то ли потому, что кто-то регулярно докладывал о его несоответствующих настроениях. Это было полной ложью, но факт жалоб оставался фактом. Институтом теперь заведовал плешивый пухленький бездарный и.о. Боящийся всего и вся. 23 декабря 1986 года Роман, который за эти несколько дней постарел на десяток лет, нервными пружинящими шагами большого загнанного зверя мерил крошечное фойе дома культуры. Собрание давно кончилось. Дубли Киврина и Хунты, все собрание просидевшие рука об руку на первом почётном ряду, на словах заикающегося и.о. о необходимости реорганизации резко встали и с тихим хлопком дематериализовались. Модест Матвеевич, рьяно кивавший головой и не пропустивший ни одного слова, услышав про реорганизацию, вдруг замер, словно в забытьи, и приоткрыл рот. В повисшей тишине раздалась чья-то неорганизованная, но очень эмоциональная реплика. И послышался ропот. Ропот нарастал и перерос наконец в гул. Некоторые повскакивали со своих мест и никто уже не слушал и не слышал жалкие попытки и.о. что-то сказать. Ничего нельзя было разобрать в этом гвалте, но говорили все об одном: Института не оставим и сами не уйдём. Внезапно на сцене по обе стороны от совершенно сбитого с толку и потерявшего всякую ориентацию в пространстве и.о. возникли настоящие великие магистры. Они были… раздосадованы. Послышались радостные возгласы. Сотрудники любили Хунту. Они обожали Фёдора Симеоновича. И.о. до ужаса боялся их всех. Но только это уже ничего не значило. 12 февраля 1989 года. На столе стоял унылый натюрморт из нескольких пустых бутылок. Опустившиеся ученые. Я из-под сцепленных на лбу пальцев смотрел на Рому, ходящего туда-сюда по кухне уже минут пять. Он всё то выключал, то включал щелчком пальцев радио. — Ты думаешь, что-то ещё может помочь? — спросил он, вдруг повернувшись ко мне и держа в руках вилку от приемника. — Я не знаю, — честно сказал я. — Там сейчас зло похлеще ничтожного Вунюкова. — Не знаю, — худшее словосочетание для учёного. — А за поминание Лавра Федотыча всуе будешь бит, — невесело улыбнулся Рома, скоро вычерчивая на стене Соломонову звезду и трижды сплевывая через левое плечо. — Не этой комиссии решать, что будет с институтом, — медленно, словно заклинание, произнес я. — Конечно, — сказал Рома. — Он гораздо сильнее всех людей, вместе взятых. Да и магов тоже. Если институт захочет, он выживет, — Рома был уверен в том, что говорил. Мне хотелось верить. Он ещё ни разу мне не соврал. 18 декабря 1992 года Неужели не я, освещенный тремя фонарями, столько лет в темноте по осколкам бежал пустырями, и сиянье небес у подъемного крана клубилось? Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось. На висках Ойры-Ойры седина. Ойра-Ойра стар. Наверное, так. Пальцы привычно запутались во все такой же, как и раньше, густой шевелюре. Сколько лет прошло? Двадцать, сорок, сто? Я не помню. Рома тихо читал свое любимое с закрытыми глазами, запрокинув голову, лежащую на моих коленях: — Поздравляю себя с этой ранней находкой, с тобою… Я медленно гладил высокий болезненно белый лоб Романа Петровича, бывшего начальника отдела Недоступных проблем бывшего НИИЧАВО. Безвременье о, куда мы спешим, этот ад или райское место, или попросту мрак, темнота, это все неизвестно — Гады, — это было самое приличное из получасовой тирады, что выдал Виктор Павлович. Он пришел к нам, принеся жуткие новости. Других в последнее время просто не было. Вчера около одиннадцати вечера прямо посреди проспекта Мира напали на бывшую лаборанточку из отдела универсальных превращений. В это же время по проспекту шел Киврин. Старик вступился. Ему раскроили череп. Девчонка успела убежать, вызвала кое-как милицию. Но что милиция… — Сволочи, — шипел Витя. — Твари, откуда они повылазили только, суки. Я их собственными руками… Я закрыл глаза. Новости за гранью перестали удивлять давно. Нас уже не повергало в шок, как замерз насмерть на улице бывший прославленный советский педагог. Мы не дрожали от ужаса, услышав о том, как за дозу, которую рассчитывал купить за медали, внук убил своего деда молотком для мяса. Но Федор Симеонович… Это было невозможно. И это сделали те, во имя которых старик не спал неделями, во имя которых жил эту жизнь и видел в этом смысл. Молодёжь, надежда, будущее. Я отнял руки от лица. В квартире звенела тишина, молча выкипал чайник, молча визжала за стеной невидимая соседка. Я включил телевизор. Жирный масляный зоб гнусаво и склизко орал о том, какой хорошей идеей было всей семьей отправиться в Америку именно в это время года … Я выдернул шнур, а он все продолжал орать, и я скорчился, схватившись за голову. Витя качнулся на носках ботинок и, сгорбившись, вышел. Никто не проводил его. Ко мне подошёл Рома, тихо опустился рядом на корточки, и я позволил себе упасть, пряча лицо в его коленях. Невыносимо хотелось проснуться. Все это не могло быть правдой. Болезненный бред, чушь, предрассветные кошмары. Против собственной воли по щекам потекли слезы. Как же… На затылок опустились твердые и горячие ладони, и в ту же секунду я провалился в черную яму без сновидений Как-то мы прожили еще неделю. И еще месяц. За ним была зима. Я просыпался, не зная зачем и не зная, сколько времени лежал без всяких мыслей, глядя в потолок. Что-то делал. Я ждал, когда же наконец умру. Тупая пустота и вакуум. Иногда, в моменты проблесков я видел перед собой Ромино лицо, но едва ли понимал, что это он. И в один день я понял, что все. Что это конец. Что нельзя больше пытать его, привязывая фактически к мертвецу здорового одаренного человека. Он увидел мой взгляд. Лицо его болезненно перекосилось. — Ты просто устал, — надтреснутый голос звучал фальшиво. — Мы поедем с тобой… куда угодно, в любой санаторий, на какое угодно море. Все пройдет. Первый раз в жизни мысль, что он любит меня, не обрадовала, а лишь больнее стукнула по черепной коробке, отозвавшись протяжной зубной болью… Какой-то год, день, зима. Перед уходом Ромы я крепко его поцеловал, заглянув напоследок в родные темно-серые глаза. Стоило ему закрыть за собой дверь, как в комнате тут же почернело. Прижавшись лбом к оконной раме, я распахнул окно. В комнату ворвался поток морозного воздуха. Природа торжествовала, ей было все нипочем. До рези в глазах я вглядывался в освещенную рыжим светом фонарей улочку, тонущую в молодых укрытых снегом рябинах. Захотелось увидеть, как распустятся почки, как тень от листьев упадет на скамейку… Только все это не имело уже никакого смысла. Не жилец этих мест, не мертвец, а какой-то посредник, совершенно один, ты кричишь о себе напоследок: никого не узнал, обознался, забыл, обманулся, слава Богу, зима. Значит, я никуда не вернулся. День следующий, зима, год тот же. — Контрамоция, — сказал он свистящим шёпотом. Я сначала не расслышал, а потом отрицательно мотнул головой. — Невозможно. И ты прекрасно знаешь, почему. Ты единственный, Роман Петрович. Если бы у тебя получилось стать контрамотом… — Я знаю, я все просчитал. Янус Полуэктович…он… — Роман говорил путано, и я едва мог уловить смысл его слов. — Может же быть такое, что мы никогда не встретимся с собой прошлыми? Представь, ведь Фотончик… — Дорогой мой, ты ведь не Янус. Он принёс себя в жертву науке, а ты хочешь просто убежать. — Я же не один побегу! Пойми ты, — он положил мне ладони на плечи. — Не веришь? Я сейчас покажу тебе, погоди. Роман взмахнул ладонью — и стены исчезли, куда-то ввысь убежал потолок, и все пространство залилось ярким золотом светом, раздались позывные и радостный голос диктора сказал: «Здравствуйте, ребята! Слушайте «Пионерскую зорьку». Когда туман рассеялся, я увидел, что мы стоим посреди главного зала института, а Рома крепко держит меня за руку. — Помнишь этот день? В сердце болезненно отозвался родной и привычный рабочий шум. Стук печатных машинок, гул голосов, треск и местами смех. — Пойдём, — потянул меня Рома. Меня не нужно было уговаривать, ноги сами понесли по знакомому маршруту. Мимо меня с криком «Постор-ронись, дай дорогу!» пронёсся, прижимая к груди фиолетовые папки, ужасно занятой Володя Почкин, мелькнула чья-то невнятная тень, и мы оказались перед дверями лабораторий отдела линейного счастья. Я услышал до боли знакомые шаги и в следующую секунду, не глядя на нас из дверей лаборатории вышел пахнущий соснами и яблоками Киврин, на ходу отечески распекающий Вадика Тюленина. Вадик сокрушенно кивал, изо всех сил пытаясь побороть рвущийся смех. Я забылся и было двинулся за ними, но они шагнули в стену. И тут из-за дверей раздался торжествующий крик: «Ребята! Человек в космосе! Наш, советский! В космосе!» Чье-то ура, топот десятка ног… сейчас распахнутся двери, вот сейчас… Я больше не могу, за что ты так со мной… — Хватит! — крикнул я, щёлкнув пальцами. Золотой свет потух, все мигом исчезло, и тишина стала оглушающей. Мы были на нашей кухне. Рома отвернулся к окну, у него дрожали плечи. Я качнулся, почти теряя равновесие и хватаясь пальцами за дверной косяк. Ещё один раз. Шанс, подарок. Вместе ещё целую жизнь и лучшие её годы. Господи, если ты есть, господи…. Мы… …Только это невозможно. — Ты хочешь бежать. Ты обещал мне на всю жизнь и спрашивал, требовал ответа, не струшу ли я. Смотри, я не трушу. Посмотри на меня! — я развернул его к себе и обхватил ладонями его лицо, срываясь на крик. Рома стоял молча, едва шевеля пальцами. — Посмотри на меня! Я тут, ребята здесь. Мы настоящие, а ты хочешь в иллюзию, в… Роман… Рома… Я отступил от него на шаг: — Всё я, я… Это ведь эгоизм, притом страшный. Сугубо личный. Ты ведь и ребят и меня бросить здесь собрался… Он стоял, опустив голову и свесив безвольно руки по швам, ожидая приговора. И он прозвучал. — Я не пойду с тобой. Я закрыл рот обеими руками. Предатель, подумал я. Сволочь. Какая же я сволочь. Рома поднял наконец на меня глаза. Я ждал увидеть злость, презрение, насмешку. Что угодно. Но он смотрел на меня взглядом брошенной собаки. Изломанного, замученного человека. «Прости меня, прости меня, любимый мой. Мой хороший. Я сделаю все, что ты захочешь, я пойду с тобой хоть по миру, хоть в ад. Только чтобы ты не смотрел на меня вот так, чтобы только не было больно тебе…» хотел сказать я. Но не сказал. Я только обхватил его руками и он, согнувшись, глухо, неумело заплакал. Возвышаю свой крик, чтоб с домами ему не столкнуться: это наша зима все не может обратно вернуться. Вместо эпилога 3 сентября 1960 года Он стоял перед ним ослепительный и двадцатитрёхлетний. Он стоял перед ним, неловко пытаясь куда-то деть руки. В красной немного помятой рубашке, в смешных полосатых носках. Он стоял, широко распахнув доверчивые темно-карие глаза, и застенчиво улыбался: — Эдик! И он шагнул к нему Добрый день. Ну и встреча у нас. До чего ты бесплотна: рядом новый закат гонит вдаль огневые полотна. До чего ты бедна. Столько лет, а промчались напрасно. Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна.