История циклична

5 июля, 1964 Лилечка горестно вздыхала, подпирая щеку кулаком. Это значило, как правило, одно — на моем столе сидел Роман. К этому пора было уже привыкнуть. Увидев меня, он тут же спрыгнул и без всяких прелюдий потребовал:  — Поехали в Китежград. Мне позарез нужны заговоренные ружья. Вырву их или погибну. Это будет славная битва с ТПРУНЯ, в которой я, возможно, полягу, — он задумался. — Полежу. Слягу… Он увидел мой непонимающий взгляд и закатил глаза:  — ТПРУНЯ — это тройка по ра… — Да я знаю, знаю, но почему надо вырывать-то? — я хотел спросить совершенно другое. Например, какого лешего он делает на моем столе в восемь утра или почему он презирает такую вещь как приветствие. Но спросил это. Однако Роман не ответил. Вместо этого он положил мне на плечо руку, проникновенно заглянул в глаза и повторил:  — Поехали, дружище, со мной в Китежград. Крепость покажу. Ты хотел, помнишь? Подобный энтузиазм, связанный с отрывом от производства, доверия не вызывал. Я непонятно к чему вспомнил, какая реакция у всех была на известие о том, что в июне от всех отделов, кроме отдела вечной молодости, разумеется, требуется по восемь сотрудников для поездки в подшефный совхоз. Роман тогда выл как волк и метался как тигр, ибо в его отделе в связи с отпусками и больничными было всего 8 человек, из которых троим было глубоко за двести… С другой стороны, Китежград — это не совхоз и уж тем более не подшефный рыбзавод. — Сейчас? — Нет, через три года. — А как же… — я мучительно замялся, напрочь забыв имя очередной романовой «той самой», работавшей в отделе абсолютного знания. — Алёнка уже была в Китежграде. Да и какое тебе вообще дело до моей Аленки? Поехали, давай. Было видно, что идея пришла к нему недавно и что отступать он не намерен. Хотелось поехать необычайно. Но я помотал головой. У Майки на неделе был день рождения. На вечеринку она собиралась позвать, кажется, весь Соловец и родителей впридачу. Это должно было быть что-то вроде смотрин, и отказаться я не мог. — Ой, ну и ладно, Володьку возьму. Поохотимся, — угрожающе добавил Роман и скрылся, провожаемый тихим вздохом Лилечки. 25 июля, 1964 — Эдик, Эдик, ты тут? Знал бы ты, кого мы с Почкиным откопали! Клад! Умница! Роман свалился в пустующее кресло. От него пахло лесом, бензином и медицинским спиртом. — Шли по лесу и встретили программиста! Мировой парень! Оставили его пока на хлебах у Наины свет Киевны. Пускай обтекает. — В Изнакурноже? — я покосился на магистра. — Ну да. Чудеса дипломатии! — Роман улыбался во весь рот. Это была явно его идея: — Не в общежитие же его тащить. Где мы тогда ещё одного нового программиста отыщем? Я вздохнул. Несчастному оставалось только посочувствовать. Впрочем, Наина Киевна была достаточно серьезным испытанием для проверки готовности к НИИЧАВО.  — А положили его куда? Не на диван ли? Ойра-Ойра приоткрыл рот, уставившись на меня. — Транслятор! В Изнакурноже!!! — заорал он. — Диван, инвентарный номер 1123! Эдик, ты гений!!! Я почти оглох, и Роман заметно снизил громкость. — Да ты не переживай, ведь его Наина в жизни к экспонатам не подпустит. Старуха жадная как царь Мидас, а там все лично Модестом Матвеевичем заприходовано. — И к разбазариванию запрещено, знаю. Но ты бы проверил все-таки. И Вите бы сказать не мешало. — И откуда только столь светлые мысли в голове твоей, о отрок, — поразился Роман и уже было вскочил, как в дверном проеме показалась Стеллочка. — Доброе утро, Эдик. Роман закашлялся как при бронхите.  — Ой, привет, Ромочка. Не заметила тебя, извини, — Стеллочка помахала и ему. — Какая удача, что ты здесь. Роман значительно посмотрел на меня, отчетливо повторил одними губами «удача» и снова повернулся к ведьмочке.  — Как поживает бабуиновый начальник и кадавров командир? — явно передумавший уходить магистр в эффектной позе привычно расселся на моем столе, расправляя полы ослепительно белоснежного лабораторного халата. — Ничего, — вздохнула ведьмочка. — Ребята, а вы не видели Кербера Псоевича? Мне нужно заметки для стенгазеты ему показать, а он как в тартарары провалился. — Нет, Стеллочка. Ребята Кербера Псоевича не видели. Однако встреча со мной — это и правда удача. Товарищ главный редактор незамедлительно предложил свои услуги в отборе заметок. И мне пришлось напомнить ему, что, возможно, в эту самую секунду в избе на курногах доедают новоиспеченного программиста. — Программист? — Стеллочкины глаза полыхнули изумрудным ведьмовским огнем. — А что он делает в Изнакурноже? — Конкретно в этот момент, если я не поспешу, возможно, заканчивает свой земной путь. Но я предотвращу, выясню и обязательно обо всем тебе доложу. Узнаешь самой первой. Роман обворожительно улыбнулся и эффектно растаял в воздухе 5 августа 1964 Мы уже второй час ехали по совершенно необъятным полям в полную неизвестность. Нет, разумеется, некоторая доля известности все-таки была. Нас ждала картошка. И немного турнепс. Ни тот, ни другой корнеплод, однако, не могли заменить сотрудникам их родных лабораторий с прерванными экспериментами, поэтому лица были по большей части кислыми, а разговоры вялыми и ни о чем. В общем-то, главных предметов обсуждения было два. Первый — это возмущение всей ситуацией в общем и несправедливостью положения конкретного сотрудника в частности, а второй — это изумление по поводу того, что на картошку каким-то неизвестным человечеству способом удалось загнать самого Хунту. Из последней темы естественным образом вытекали апокалиптичные настроения некоторых товарищей, справедливо полагавших, что (дословно) «Хунта всех там попереубивает». Коза, зажатая между коленями одного из сотрудников, жалостливо мемекала, поражая слух необычайным диапазоном октавы в три. И мне все мерещилось, что это вовсе не коза, а лаборант Одихманьтьев. Имелись уже прецеденты Витя Корнеев доходчиво объяснял владельцу козы, что с ней, козой, следует делать порядочному человеку, и что делает он, нехороший козовладелец, что она у него издаёт такие неподобающие животному звуки. Коза орала все громче, и Витя выражался все красочнее. — Мы что, до Краснодара едем? — простонал у меня над самым ухом позеленевший Редькин. Вид магистра был жалок: осунувшееся лицо его цвета молодой петрушки выражало крайнюю степень страдания, знакомую разве что Иову. — Да сколько же можно, — пролепетал он, стукнувшись в очередной раз носом о собственный портфель. Мне стало его жаль и я постарался как мог успокоить несчастного изобретателя портков-невидимок. Роман, все оглядывавшийся по сторонам, перехватил мой отчаянный взгляд, подмигнул, вдруг свистнул и заорал во все горло: Товарищи учёные, Доценты с кандидатами, Замучились вы с иксами, запутались в нулях, Сидите, разлагаете молекулы на атомы, Забыв, что разлагается картофель на полях! Парам-пам пам. Так приезжайте, милые, рядами и колоннами. Хотя вы все там химики и нет на вас креста, Но вы ж там все задохнетесь, за синхрофазотронами, — А здесь места отличные, воздушные места! Редькин и коза пораженно замолчали. Неожиданно с дальней лавки раздался приглушенный мешками голос товарища заместителя директора по хозяйственной части.  — Вот это правильная песня, товарищ Ойра-Ойра! Вот это вы, товарищ, верно указываете, что по недосмотру некоторых неорганизованных лиц пропадают народные урожаи, но только причём же тут крест? — Модест Матвеевич укоризненно воззрился на Романа из-за башни из цинковых вёдер. — Из песни слов не выкинешь, Модест Матвеевич, — развел руками Ойра-Ойра. Модест Матвеевич что-то пробухтел про цензурность и затих. — Эдик, а, Эдик, — Роман, перегнувшись через храпящего Мориса-Иоганна Лаврентьевича Пупкова-Заднего, активно жестикулировал, привлекая моё внимание. — Ты видел, что там Выбегалло творит? В своих лабораториях. — Ну, наверное, — пожал плечами я. Выбегалловы эксперименты меня занимали мало. — Он там модель антропоида создал. Неудовлетворенную. Ничем. — Ну да, я слышал. Но ведь у него из этой затеи ничего не выйдет, это же евгеника. — Че вы там шепчетесь, говорите нормально, — Витька бесцеремонно спихнул на пол вещи полуобморочного Редькина и сел рядом со мной. — Ничего нового, Выбегалло лезет с ложкой в коммунизм. — Если бы с ложкой, — вздохнул я. — С лопатой, — согласился Роман, — для снега. — А что делать? — спросил я. — А я знаю? У него план утверждён научным советом. — Ну и идиоты, значит, в нем сидят, — подытожил грубый Корнеев. — Это-то понятно, а делать что? — Вот ты мне и скажи, что. Ты же у нас старший из магистров. Что делать, Роман не знал и предложил сыграть в города. Витька упорно называл все, что кончалось на «к», и города у нас кончились довольно быстро. 6 октября 1964 — Да ты садись, Эдик, что ты стоишь. Витька, убери ты свою баклагу, господи. Корнеев мрачно сообщил, что-де у заведующего отделом недоступных проблем не отсохнут конечности, если он ими сам пошевелит, и не нужно ради этого дергать господа бога и уж тем более его, Витьку, поскольку он занят. Он думает. Саша Привалов на правах новобранца сидел на полу, занимаясь простейшей материализацией карандаша. У него ничего не выходило, и Роману периодически приходилось изгонять созданий, прокравшихся из полувоспаленного сознания горе-чародея. — Корнеев, не хамите. А то я ваших золотых рыбок пожарю, — погрозил ему пальцем Роман, отрываясь на секунду от дематериализации очередной нежити. Корнеев осклабился и любезно сообщил, что если он, товарищ Ойра-Ойра, замахнется на его экспериментальные модели, то тогда он, Корнеев Виктор, его, товарища Ойра-Ойру, со свету сживет. — Садись, пожалуйста, Эдик, — попросил Роман, освобождая рядом с собой место на диване. Я мотнул головой и и продолжил мерить лабораторию шагами, Витька, ревниво следивший за моими маневрами, наконец потерял терпение: — Или дуй отсюда, или говори толком, что хотел. Я на твое болтание по кабинету весь день смотреть не намерен. Я стряхнул со штанины резво по ней взбирающееся чёрное липкое существо и все-таки сел. Саша был отличным парнем и мне нравился, но сейчас он был совсем некстати, так как помочь не мог, а своими лезущими из всех щелей нетопырями отвлекал здорово. Вдобавок в последнее время он всюду таскался за Романом как приклеенный, последний же считал его своим протеже и проводил с ним массу времени. Это не нравилось мне совершенно, хотя я никак не мог разобраться, почему. Не нравилось, и все. Я обвинял себя в эгоцентризме, собственничестве и мелочности взглядов, но это не помогало. Я страшно ругался сам с собой и терпел. Когда я открыл наконец рот, чтобы начать свою скорбную повесть, раздался нечеловеческий вопль и запахло жареным. Сашка забубнил, выдирая из брови волосы, а Витя, ругаясь благим матом, принялся тушить самовозгоревшийся аквариум. Сразу стало громко, жарко и не до меня. — Пойдём, — сказал Роман, взяв меня под локоть. — Это надолго. Роман отнёсся к моей идее в целом скептически. Мне даже показалось, что несправедливо. Во всяком случае, настолько разгромной критики я уж точно не заслуживал. — Пессимизм, Рома, стоит очень дёшево. Я к Тимофею, наверное, пойду. — Да нужен ты ему в час ночи. Ну не сердись, не сердись. Слушай, я же по поводу гамма-гравиметров не спорю, давай завтра, часам к четырем у меня в лаборатории, по этому поводу я ребят соберу, хорошо? Я сейчас уже ничерта не соображаю, — честно сказал Роман. — Ладно, — я непроизвольно потёр кулаками глаза. — Э, брат, да ты же с ног валишься. Давай я тебе сейчас мигом постель организую, раздевайся пока, — сказал Роман и тут же принялся стягивать с себя домашнюю куртку вместе с майкой. Мой сон как рукой сняло: — Нет! Роман в полусогнутом состоянии замер возле тахты и вопросительно посмотрел на меня. — Не надо, — жалобно попросил я. — Я в общежитие пойду. Там Володя… попросил… что-то… В общем, очень надо, спасибо, но никак не могу! До завтра! Ещё раз извини и спасибо. Я чувствовал, как с каждым словом неумолимо краснеют уши, но сделать ничего не мог и только отступал к дверям. — Чудак! Только ты завтра все-таки зайди, не забудь! — крикнул мне вдогонку Роман. Мне показалось, что он улыбался. 8 октября 1964 После ночного инцидента мне было очень совестно. Стыдно было думать, что мог Роман из этого всего заключить. Кроме того, что я последний дурак, разумеется. — Здорово, товарищ Амперян, — Роман ухватил меня за рукав. — Я тебя третий час по всему институту разыскиваю. Ты куда запропастился? Роман Петрович щёлкнул пальцами, и я почувствовал, как в кармане материализовались «гусиные лапки». — Давай по-новой, — сказал он, увлекая меня за собой. Я облегченно вздохнул и немедленно согласился. Роман нависал над моим ухом, загораживая свет, и дышал мне куда-то в висок, из-за чего я постоянно сбивался и перечитывал одну строчку по десятку раз. — Нет, стоп. Метод Розенкарца-Лопушевского — это делячество. Так решают только шестиклассники. Причем двоечники. Роман вырвал у меня листок и испепелил его. Я три часа встраивал в эту формулу показатели и потому закономерно обиделся. — А какую же ты предлагаешь альтернативу? — Метод Ойры-Ойры. — Не слышал о таком. — Неудивительно. Ты вообще ещё мало о чем слышал, о неопытный отрок. Еще четыре часа мы решали уравнение методом Ойры-Ойры. Наконец, мы решили. Вышло очень эффектно. Роман сел на свое излюбленное место на столе и, закуривая сигарету, как бы невзначай спросил: — Какие планы на новогоднюю ночь? — Я не знаю, я хотел поработа… Я не понял как, но он вдруг оказался совсем рядом. Я мог рассмотреть каждое движение его лица, все трещины на обветренных губах. В полной тишине я вдруг услышал собственное сердце. Оно колотилось, наверное, на весь кабинет и слышно его было в коридоре. Я почувствовал, что ещё секунда, один шаг и… И конечно же, как в самом дурацком кино, зазвонил телефон. Это был дежурный Тима Тихомиров. Он обещал нас четвертовать, если мы не выметемся к чертям через две минуты. Роман о чем-то пошутил, сминая пальцами потухшую сигарету, я улыбнулся. И, как в тумане, вышел из института. В общежитии я не мог уснуть до трех часов ночи и ворочался. Мне было то жарко, то липко, то душно. Я не понимал, что происходит, и в конце концов решил, что это пневмония и до утра мне не дожить. Любовная горячка — услужливо подсказал тоненький ехидный голосок у меня в голове. 31 декабря 1964 Наш с Витей спор о циклотации зашёл в тупик, как впрочем и мы сами. Я все время возвращался мыслями к эксперименту Амвросия Амбруазовича и Роминых словах о нем. Да даже без них было очевидно, кого, а точнее, что Выбегалло собирался явить миру. Потребитель сожрёт к чёртовой матери все, до чего сможет дотянуться, включая Выбегалло с валенками. Он, конечно, был неприятнейшим, но все-таки человеком. Но на полигоне сейчас все корифеи. В таких обстоятельствах вряд ли возможна какая-то серьёзная проблема. — Ребята! — Роман с разбегу влетел в Витю и закружился на месте, безуспешно пихая руки в рукава зеленого пальто.— Никто моего джина не видел? Твою же мать, я только сегодня со его склада выписал — Видели. У меня в кабинете твой джин. А что? — Витя демонстративно засунул руки в карманы. — А то, что он мне нужен. Ключи! — Ещё чего? — Ключи!!! Быстро! Я на полигон. Витька кинул ему ключ, и Роман, не обернувшись, прыгнул в стену. — Какая нервная нынче молодёжь, — осуждающе сообщил серый невнятный тип, похожий по форме то ли на полковника царской армии, то ли на гугенота времен Людовика Четырнадцатого. — Не надо было Сашу отправлять туда одного, — сказал я. — Ребёнок толковый, — неопределённо сказал Витя. — Ага… Мне отчего-то было очень тревожно. И хотя сам я не так давно думал, что волноваться не о чем: на полигоне и Фёдор Симеонович, и Жиан Жиакомо, и Янус Полуэктович, наконец. Несмотря на все это, я волновался. И волновался, к стыду своему, явно не за Сашу. Корнеев в ответ пожал плечами и посмотрел на часы. 1 января 1965 года На улице не было ни души. В институте было тихо. Те, кто остался, давным-давно расползлись по лабораториям и работали. Я сидел в Витином кабинете и правил свои прошлогодние расчёты, сверяясь с новейшей методичкой Светлопахова-Артунянца «Счастье как модальная сущность живого». Сам Витя усвистал куда-то часов в пять утра. Страшно хотелось спать, но я не ложился из вредности. Спустя два часа, когда я уже перестал что-то различать, а в голову полез болезненный бред, на пороге возник Роман. В распахнутом пальто, с запорошенной снегом шевелюрой и красными от мороза щеками. — Победили? — спросил я, едва не свернув челюсть в широченном зевке. — Победили. А где все? — Дома, — пожал я плечами. Девять утра первого января. Где им ещё быть. — А ты чего остался? — Так дежурный нам с Корнеевым обязанности свои делегировал. — А-а-а-а-а, точно, Привалов же у нас дежурный. Вот шляпа, а я его в общежитие трансгрессировал, — Роман развёл руками. — Прости меня, товарищ Амперян. Движением фокусника он достал из недр пальто исполинский рыжий апельсин и вдруг задумался. — Слушай… Ты ничего странного за Янусами не замечал? Я отчего-то не мог оторвать глаз от этого апельсина. Нет, как все-таки работают логические связи в голове у этого человека? Я бы непременно восхитился, если бы мне так страшно не хотелось спать. Вопрос дошёл до меня не сразу. Роман не принадлежал к сплетникам и в принципе никогда никого за спиной не обсуждал. Значит, речь шла о чем-то другом. — Ну, их двое, — перебарывая дикий зевок начал я, — Двуликий Янус: У-Янус — учёный, А-Янус — администратор… — Это всем известно, это зола, — Роман упал на стул и начал чистить фрукт. — А вот как он узнал, что я до джина додумаюсь? — и не дождавшись моей реакции, объяснил: — Перед тем как Выбегалло отправился на полигон, мне Янус выдал благодарность в приказе. За мужество и находчивость. Перед глазами моими, медленно кружась, опускались цветные круги. Плыл мимо то джинн, то Выбегалло, то ведро с сизым обратом. И сам Роман поплыл куда-то, куда поплыл и я — медленно, тягуче. — Эдик, ты что, не слушаешь? Я не слушал. В голову мне лезли сотни и тысячи глупостей сразу. Что я опять забыл купить в общежитие хлеба, что глаза у меня слипаются, и как это, наверное, удобно — свой кабинет. Сквозь дрему я почувствовал, как ко мне подошёл Роман, невесомо коснулся моего плеча, и я очутился на диване, укрытый чем-то тёплым. — С новым годом, товарищ Амперян. — Мгмгмм… И в следующую секунду я провалился в непонятный полусон. — Ja cie kocham, a ty spisz, — улыбаясь шепнул Роман, а может, мне это только показалось. Он легко коснулся губами моего лба, и я окончательно уснул. 1 января 1965 Это наша зима. Современный фонарь смотрит мертвенным оком, предо мною горят ослепительно тысячи окон. Я проснулся и не сразу понял, где я. Понял только, что спал на диване-трансляторе. Я сел. То, что ночью я не превратился в гусли-самогуды, не могло не радовать. Значит, диван отключили. Тогда почему в голову лезет такая белиберда? Напротив меня лежала половина апельсина, а на полу валялось полупризрачное байковое покрывало, которое я скинул. Под моим взглядом оно стыдливо принялось усиленно материализовываться. Значит, все-таки не сон. — Так, — я провел ладонями по лицу. Я не видел его, и говорить было легче. — У тебя Люда ведь, нехорошо… Я представил Романа. Похожий на итальянца, с тонким улыбающимся ртом, в идеально выглаженном лабораторном халате поверх чёрной водолазки или в рубашке с одним из тысяч галстуков на любой вкус. Губы мои против воли расползлись в улыбке. Какой кошмар. Я все-таки его люблю. 13 июня 1965 Я наконец попал в Китежград. Даже вместе с Ромой. Но только вот никакой радости эта поездка не принесла. Мы с Сашей как новички оказались совершенно неготовыми к тому мраку, что ждал нас в Китежграде. То есть поначалу Саша даже внешне будто бы привык, но потом снова отвык, когда к нему привязался Эдельвейс. Я же был в отчаянии. Единственным выходом виделась мне положительная реморализация тройки, но она у меня по неизвестным причинам не складывалась абсолютно. А тут еще и это … Я смотрел, как снежный человек Федя мажет романову сгоревшуюв трудах праведных спину какой-то жёлтой дрянью. Я знал, куда собирался старший магистр, и кроме тоски это знание ничего у меня не вызывало. Вдобавок ко всему, Витя решил поведать во всеуслышание о своих совсем нетрудовых подвигах. Мне стало совсем уж тошно и ничего нельзя было сделать, кроме как разругаться в пух и прах с Корнеевым. 13 июня, ночь. 1965 год. — Если ты собираешься зачитывать мне Гумилева, то я точно уйду, я тебе не дочка товарища Голого. Я узнал шаги и потому не было нужды оборачиваться. Вдобавок, все небо было в тучах, и я вряд ли бы что-то увидел. — Ты не сердись на меня, товарищ Амперян. Я тут сам не свой, вообще не понимаю, что на меня нашло, — Роман осторожно, стараясь не замарать и не помять ни единый элемент своего костюма, подсел ко мне. — Это все пагубное воздействие Хлебовводова и Говоруна. — Мне не за что на тебя сердиться, — сказал я. — Ну как же… — начал старший магистр и вдруг замолчал. — А и правда, не за что. Перед нами текла река Китеж, а я все думал и думал о том, как странно и удивительно устроен этот мир. И как мне его перевернул, сам того не ведая, человек, который сидит настолько рядом, что повернись я к нему — мы столкнулись бы носами. А он сидит себе и ни о чем не подозревает.  — Давай, я тебе колонию покажу? Я обещал и обещание свое исполню. — Не надо, спасибо, — устало сказал я. — В смысле? — Не надо, мне Саша уже все показал. — А, ну понятно… — прозвучала это в высшей мере странно. Мы ещё какое-то время молча сидели, а потом я сказал, что очень хочу спать и ушёл домой. Мне хватило выдержки не обернуться. 10 июля, 1965 год — Я вел себя как последний дурак, прости меня. Роман как прежде радостно и широко улыбнулся, пошевелил ноздрями и сообщил: — А от тебя яблоками пахнет. Дети пахнут молоком и мёдом, Амперяны пахнут яблоками — закон природы, — и тут же, без перехода, объявил: — Слова народные, музыка Пушкина. В ярко-красном кашне и в плаще в подворотнях, в парадных ты стоишь на виду на мосту возле лет безвозвратных, прижимая к лицу недопитый стакан лимонада, и ревет позади дорогая труба комбината. — Это что-то из вашего стенгазетного? — я справился с первым изумлением и наконец смог вставить реплику в этот поток сознания. Роман мотнул головой и засмеялся. Я был рад видеть его. Я всегда буду рад видеть его. Я понял это, и у меня сразу стало тепло на душе и захотелось улыбаться. — А меня из дома Люда выгнала, — я поперхнулся. Роман был мастером эффектных приёмов. — Причём случилось это самым анекдотичным образом. Нашла у меня на брюках какие-то волосы. Сказала, что любовницы. А я-то понятия не имею, кто мне их туда накидал. — Роман пристально посмотрел на меня. — А потом взяла и спросила, люблю ли я кого-то, кроме нее. Ну я и не стал врать. — А что теперь ты будешь делать? — я еле сдерживал совсем не соответвующую ситуации широкую улыбку.  — Разводиться, — просто сказал Ойра-Ойра, втыкая вилку в картофелину. — Не клеится у меня что-то с семейностью. Хочется р-раз и на всю жизнь. — Это ж сколько тогда получится, если на всю жизнь. Рома, ты ведь маг, — мы ведь маги, хотел сказать я, но осекся. Рома вдруг посерьезнел и спросил: — А что, боишься, что тебе сил не хватит? Я поднял голову. Я не поверил своим ушам. Я посмотрел ему в глаза и увидел то, что так долго в них искал. И вот пришла любовь. Такой не было ни у кого. — Поцелуй меня… Никто никогда так не целовал. — Спи, мой родной, тебе не холодно? Никто никогда так не берег. — Поцелуй меня… Роман, Ромочка, Рома. И откуда только берутся такие замечательные имена? И никто больше не знает. Ни одна душа. Ни живая, ни мертвая. На всю жизнь — моё абсолютное счастье.