High School Sweethearts

Антон смотрел на Арсения всегда не так, как на своих сверстников и ребят младше-старше, хотя тот относился ко второй группе — к тем, что помладше. Он шутил по-другому, улыбался по-другому, он был другим. Антон за этим тянулся на протяжении всего одиннадцатого класса, пока Арсений досиживал свое в девятом. Это, наверное, должно было стать пропастью между ними: и разница в возрасте, и пути домой противоположные, и стремления в учебе разные, и даже их группы в сетях (Антон все-таки причислял себя к тем, кому больше нравятся мемы, а не эстетичные подборки из фотографий). Но они почему-то общаются на переменках и в переписках, переглядываются на школьных мероприятиях, вместе их не перенося, сталкиваются в столовке и садятся вдвоем в уголке, пока их одноклассники — поднимающие брови, ничего не понимающие одноклассники, — провожают их странными взглядами. Действительно: ведь так удивительно, что люди могут общаться, да? И почему-то Антон очень сильно не хочет все это прекращать. Тот явно выигрывал на контрасте между подготовкой к экзаменам — которую, естественно, Антон не мог оставлять без внимания, — и предложением прогуляться. От Арсения такое услышишь, правда, редко: он больше любит дома сидеть, фильмы смотреть да книжки читать. Сегодня Антон ждет его около подъезда и, прислонившись к высокому столбу спиной, с расслабленным выражением лица наблюдает за передвигающимися сизыми тучами на небе. Утро серое и прохладное, поэтому Антон невольно ежится каждый раз, когда порывы ветра проносятся мимо и достают, кажется, прямо до трусов. Часы на его телефоне показывают восемь утра — как раз в это время Арсений обычно вылетает из дома и пулей стремится в школу. Спасибо, что уроки у них начинаются только в половину — опаздывать даже прикольнее. Антон зачем-то стряхивает пылинку с плеча и напряженным взглядом смотрит на большую железную дверь подъезда. Чуть повернув голову, он вдруг сталкивается глазами с какой-то бабушкой на лавке. Она говорит: — Что, милок, небось девочку ждешь какую? Ага. Девочку. Арсением кличут. Он уже открывает рот, как дверь — спасибо, боже — с пиликаньем раскрывается и оттуда спокойной походкой выходит Арсений. Он кивает с улыбкой любопытной бабке, она что-то бубнит себе под нос, а затем машет ему рукой; Арсений оттягивает края короткой кожаной куртки и двигается в другую сторону, в то время как Антон стоит у столба, чуть прикрытый деревом. Антон отвечает смотрящей на него широкими и страшными глазами бабушке: — Да, есть такое, — и бежит к Арсению, хватая его за плечо. Тот вздрагивает, вытаскивает из уха наушник и удивленным взглядом взирает на него из-под челки. Шапку, дурачина, не носит, а потом валяется с температурой. Антон дергает его за нос и подстраивается под его темп. Бабка провожает их ошалелым взглядом. Антону все равно — он мимолетом думает о том, что без Арсения даже это утро казалось бы отвратительным. — Ты почему здесь? — спрашивает он, уже убирая наушники в маленький отдел рюкзака. — Обычно же… — Не знаю, решил прогуляться, погодка хорошая. Арсений на секунду останавливается, глядя на темное небо, потом на лужи, оставленные ночным дождем на тротуарах, а затем продолжает шаг, чуть качая головой. Антон почему-то улыбается, прячет подбородок в воротнике ветровки. Пальцами перебирает монетки в кармане. — Подожди, — вновь начинает разговор Арсений, поднимает на него глаза-блюдца и на мгновение хватает за запястье, пока Антон опускает к нему голову. — То есть ты сегодня выперся из дома ни свет ни заря — ты живешь отсюда в получасе ходьбы! — а потом просто пришел встречать меня? — Да. Сколько мне еще говорить? Арсений смеется и снова качает головой. А потом, Антон сам не знает как, такие утренние встречи становятся регулярными — либо Антон вскакивает очень и очень рано, хотя чем ближе зима, тем сложнее, и идет к Арсению, либо тот сам выходит ему навстречу. В излюбленной кожаной куртке, черных джинсах, со стареньким телефоном в руках и с улыбкой, появляющейся на его лице каждый раз, когда он только-только видит Антона где-то вдалеке. Они начинают общаться больше: Антон сам не замечает, как крепнет в нем чувство привязанности. В ноябре Арсений зовет его к себе, но Антон отказывается, потому что реально не может прийти — ему нужно прочитать несколько рассказов к итоговому сочинению. И Арсений, пожелавший ему удачи с улыбающимся смайликом, почему-то больше не выходит из головы, как бы Антон не пытался вникать в текст. Он в тот вечер отключил интернет на телефоне, закрылся в комнате и просидел в тишине около сорока минут, потому что не мог нормально сосредоточиться. А ночью, прямо перед сном, все-таки зашел в сеть и словил несколько литературных мемов от Арсения. Некоторые, к сожалению, пришлось проигнорировать, потому что Антон, к слову, «Мертвые души» осилить не смог — он даже не начинал, зато с шуток про Печорина посмеялся, и довольно громко. К концу месяца они гуляют где-то на стадионе: Антон по пятам бегает за Арсением с камерой в руках, пока тот зачем-то лезет в кусты, чтобы сделать классную фотографию с сухими и облезшими ветками. Он считает это красивым, Антон же не видит ничего плохого в том, чтобы сделать несколько фотографий на свой телефон и сохранить их на память — даже на будущее. Им было клево. И вообще — заебись. И это все также было очень веселым и смешным, пока одним прекрасным декабрьским утром Антон не проснулся от осознания, что ему приснился сон, в котором он целовал Арсения. С языком. А тот вжимался в него. Был без футболки. Почему-то старше. Еще некоторое время Антон в беспамятстве валялся в кровати, не осознавая собственного существования, а потом же встал, чтобы начать собираться в школу, и старался не копаться в причинах этого непонятного сна, который подкинуло ему сознание. Этим прекрасным декабрьским утром Антон влип.

x

Антон реально не хотел копаться, но на уроках он только и делает, что думает и анализирует. От четкого сна в его голове осталась лишь расплывчатая картинка, он уже толком и не помнит и о месте, где они находились, и о внешнем виде Арсения, и о собственных действиях, хотя поцелуй — единственное, за что Антон хватается в своем глубоком анализе — все еще ярко-красным предупреждением горит перед глазами. К концу шестого урока, нудной и ненужной Антону химии, он уже начинает сомневаться в том, был ли это Арсений. Конечно, не удивительно, что, если это был Арсений, он ему приснился, да и в таком… амплуа, Антон же с девочками не общается толком — ему не то чтобы некогда, просто не хочется лезть к ним, с начала этого года его одноклассницы и все знакомые в школе отстранились, обособились от пацанов и живут в своем мире. Антон не лезет — нахрен надо? Хочется об этом кому-нибудь рассказать, но делиться с кем-нибудь из знакомых, что ему приснился поцелуй с другим парнем — классный способ загнать себя в яму. На перемене перед седьмым уроком — физкультурой, от которой Антона тошнит, — он стоит на первом этаже у окна и пустым взглядом провожает каждого, кто проходит мимо. Ему хочется есть и спать, и если до первого надо потерпеть еще часа полтора с дорогой, то со вторым придется помучиться. Он чешет лоб, хмурится, и как раз в этот момент к нему подходит, быстро слетев с лестницы, Арсений. Антон опускает руку и оглядывает его лицо. — Мне на пробнике по математике не хватило нескольких баллов до пятерки, я в шоке, — начинает он быстро, пока Антон рассматривает его с новых сторон. Взгляд невольно касается губ: спасибо, что Арсений, когда чем-то возмущен, бегает глазами по всему, что его окружает, и не заостряет ни на чем внимания. — Дима получил пять, у нас был один вариант, оказывается, я был не прав, когда доказывал ему, что в двадцатом ответ два-три, а не один-три. Прикольно, правда? — Ага. Но ты все равно крут. Арсений отмахивается и, сняв со спины рюкзак и поставив его к окну, встает рядом с Антоном, вжимаясь поясницей в подоконник. Они соприкасаются плечами, и Антону очень хочется отойти. — Знаю, — тихо, даже слишком тихо, если сравнивать с громкостью голоса, с какой Арсений разглагольствовал о пробнике, говорит он и пытается заглянуть ему в лицо: — А ты чего? Хреновый день? — Да нет. — Тогда что случилось? Антон снова чешет лоб и невольно отодвигается на пару сантиметров. Арсений этого, наверное, не замечает, потому что все еще смотрит на его лицо и пытается выяснить, что с Антоном не так. Действительно: а что с ним не так? Он говорит, чувствуя, как из-за самого себя под кожей начинает кипеть злость: — Жрать хочу. — Оу. — Арсений понимающе кивает и тут же отворачивается к окну, чтобы достать что-то из рюкзака. — Я-то домой сейчас, поэтому… держи. И отдает ему глазированный сырок. — Нет, забери обратно и ешь сам. — Да иди в жопу. Антону хочется рассмеяться, но его хватает только на жалкую улыбку, едва-едва появившуюся на лице. Он действительно слишком хороший. Антон подсознательно боится, что в будущем это может как-то поменяться. Прикрыв глаза, он вспоминает о сне и тут же распахивает их. Арсений стоит рядом и пишет кому-то сообщение, от него веет теплом и заботой, поэтому тут же снова назревает вопрос: почему он сейчас стоит с ним? Антон так и спрашивает, а Арсений лишь пожимает плечами и смотрит на него одно долгое, никогда не заканчивающееся мгновение. А Антон почти находит объяснение тому, почему ему хочется, чтобы вместо физры он минут сорок постоял просто здесь, у окна, с Арсением. Но этот вечный миг прерывается одной трелью звонка — и Арсений уходит, чуть улыбнувшись краешком губ и махнув отчего-то покрасневшей ладонью. Антон не сразу понял, что все его одноклассники давно скрылись в спортивном зале, а он все еще стоит в коридоре, держа в ладони упаковку с глазированным сырком, и продолжает думать об Арсении, который уже переоделся и ушел домой. Понимая, что ему сейчас влетит за опоздание несколько десятков отжиманий, вздохнув, Антон идет на второй этаж. Сырок он съедает за секунду до того, как заходит в спортзал и бросает фальшивое «извините за опоздание». И даже когда Антон бежит уже девятый круг во время разминки, когда с него рекой льется пот и когда лицо становится краснее деда, когда тот перебарщивает с выпивкой в новый год, ему сердце греет мысль, что сейчас Арсений в теплой — наконец-то — куртке, смешной шапке и с шарфом до носа идет домой. В тепло. Отдыхать.

x

Ладно, Антон знал, что веселье на его сне не закончится — в тот вечер, когда он пошел на дискотеку, он думал, конечно, что может произойти всякое, но чтобы вот так… Арсений встречает его на углу школы и, зачем-то схватив за запястье, тянет за собой в пучину событий — где вообще такое видано, чтобы девятиклассник одиннадцатиклассника за собой тащил? Антон настолько опешил, что некоторое время до входа в школу думал, что цепкая хватка чужой холодной — сегодня без перчаток — ладони и громкий голос Арсения ему просто чудится. — Я очень надеюсь, что она придет. Так. Стоп. Антон вырывает руку из пальцев Арсения и открывает им дверь. — Кто — она? Арсений приподнимает брови и сводит их к переносице — злится. — Одноклассница моя. Я тебе вчера рассказывал, ну. А. Антон помнит, как Арсений, когда пришел к нему домой поваляться и посмотреть что-нибудь на Ютубе, рассказывал про какую-то девчонку из его класса, которая ему чем-то помогла на контрольной, а потом улыбнулась ему на перемене. Но почему Арсений теперь хочет увидеть ее на дискотеке? Самая банальная и правильная одновременно мысль, что он влюбился, черт подери, отчего-то тонкой, острой иголкой врезается в сердце и проходит его насквозь. Он говорит: — Это которая… с тобой сидит? — Да, Варя. — Арсений вешает куртку на крючок и продолжает говорить: — Не знаю, что происходит, но я очень хочу ее увидеть. У Антона против воли вырывается: — Влюбился, наверное. Говорить это не хочется, поэтому Антон в этот момент на Арсения не смотрит и произносит эти слова скорее себе, чем Арсению, который тут же поворачивается к нему и сталкивается с чужим затылком. Антон слышит его прерывистый выдох, а потом: — Нет, точно нет, — и он зачем-то касается его плеча, поворачивая к себе. — Навряд ли. — Почему? Ты хочешь ее увидеть, очень хочешь. — Да, но… — Арсений не продолжает. Опускает руку с плеча Антона. Отводит взгляд. Антон знает. Он прав. — Тогда зачем отрицать? В солнечное сплетение бьется неприятное ощущение, поэтому Антон тут же стискивает челюсти и находит глазами кого-то, кроме Арсения, — кем-то становятся его одноклассницы, моментально заметившие его взгляд и поднявшие брови, как бы спрашивая, что ему от них надо. Антон качает головой. Возвращается к Арсению. И мысленно отсюда улетает. Потому что тот весь сгорбился, стянулся в одну тонкую полоску, чтобы его не заметили, словно потерял ориентиры — и огонек в глазах, и уверенное выражение лица, и румянец ушли. Антону похуй, если честно, на всяких там Варь-Маш-Насть, ему лишь бы вот это растерянное лицо не видеть. Поэтому, не обращая внимания на косые взгляды одноклассниц и их шушуканье, он чуть дергает Арсения к себе, чтобы их не было видно за грудой одежды на вешалках, и заставляет его посмотреть себе в глаза. Тот поднимает голову, смотрит снизу вверх, — и здесь не может быть и речи о какой-то наивности во взгляде, детском мышлении. Арсений ему верит — и Антон не хочет его подвести. — Арс, ты… господи, если тебе нравится девчонка, это окей. Ты чего? Так и должно быть, — он говорит это быстро, смотря только ему в глаза и никуда больше. — Не нравилась бы — тоже окей. Но если… если ты хочешь видеть Варю, то… ну, просто пообщайся с ней. Может, ты ей тоже нравишься. Арсений не был тем человеком, который поддается печали и отчаянию, он обычно вылезает из этого, не важно, как быстро, но вылезает, поэтому уже через пару минут они вдвоем идут по коридору к спортивному залу, и Антон придерживает его за плечи. Не то чтобы это необходимо, но… — Ты встречаешься с кем-нибудь? — вдруг спрашивает Арсений с интересом. Антон почти чертыхается на месте, но находит в себе силы ответить отстраненно: — Нет. — Тогда почему я должен? — Так ты не должен. — Но она мне нравится. — Да. — И какого хуя? — Арс! В этот момент мимо них проходит физрук, причем выглядит он так, словно через несколько минут у какого-то класса начнется урок — в излюбленной черной футболке и черных штанах. Он кидает на них взгляд, и Антон делает вид, что ничего такого не происходит. Арсений бросает короткое «извините». Плечи у него неширокие, поэтому Антон спокойно придерживает его одной рукой, не понимая, правда, зачем. Но Арсений, кажется, не против, потому что в следующую секунду он останавливается как вкопанный и тащит Антона в темный угол перед спортзалом. — Ты ч-… — Я видел Варю сейчас. Отлично. — Когда включат какой-нибудь душевный трек, зови ее танцевать. Арсений смотрит на него широко открытыми глазами. — А вдруг у нее парень есть? Еще лучше. — Если есть, она тебе скажет об этом. — Капец, и что я буду делать? Да, это действительно не смешно. Антон сжимает плечо Арсения сильнее, и тот на секунду морщится, поэтому Антон убирает ладонь вообще. Он смотрит ему в лицо каким-то чересчур просящим взглядом, будто надеется, что Антон действительно сможет ему с этим всем помочь. Но как тот ему поможет, если в отношениях он был всего один раз — в классе седьмом, по приколу. Поэтому, вздохнув так тяжко, как только может, Антон берет Арсения за запястье и выталкивает его из угла по направлению к спортивному залу, откуда уже гремит музыка и сыплются на пол отсветы софитов — надо же, их школа и такое может. Арсений продолжает нервничать, бубнить себе что-то под нос, а Антон только думает о том, как бы ему дотерпеть до самого конца, чтобы, наконец, выйти на каникулы и просто… — Ладно! — восклицает внезапно Арсений и останавливает Антона. Ему интересно: они когда-нибудь вообще дойдут до центра зала? — Я сейчас подойду к ней. — Шуруй. Удачи. Арсений уходит, теряется в толпе, а Антон, зевнув, подходит к своим одноклассникам и, поржав с какой-то шутки, остается с ними до конца вечера. Он вылавливает иногда глазами Арсения, который вовсю веселится под какие-то русские песенки, и порой замечает его около Вари — непонятно, конечно, получилось ли там чего, но, кажется, все идет как по маслу. Не у Антона, разумеется. Цифры на часах телефона показывают восемь вечера, за окном — кромешная декабрьская тьма, и Антон думает, что им с Арсением, наверное, лучше пойти домой вдвоем. Он плавно отсоединяется от их классной компашки, садится на лавочку, на которой провел бы, если честно, счастливое время на уроках физкультуры до конца одиннадцатого, и лезет в телефон. Картинки того сна, где он целует Арсения — блять, он там серьезно к нему первый потянулся, — вновь возникают перед глазами, и Антон старается их переварить, оттолкнуть от себя, потому что… Ну, об этом думать странно и просто смешно. Прикол. Шутка. Во сне целоваться с пацаном, который на два года младше него, это… нет. Во сне целоваться с пацаном — вот что Антона напрягает. Он на протяжении всего декабря оттягивал момент, когда подумает об этом, считая, что забудется, исчезнет из памяти, но убеждение, что там — вот так реально шутка — действительно был Арсений, что он тоже целовал его, настигает Антона в самый неподходящий момент. Когда он сидит на лавке, сверля взглядом собственные колени, а где-то рядом шастает этот-самый-Арсений с его любимой Варей, Варенькой, Варюшей, — Антон мысленно сплевывает. Зарывается пальцами в волосы на затылке. Поднимает голову. Ввинчивается пристальным взглядом в танцующую толпу. Его вообще не видно уже давно. Замечательно. Невольно рисуются в голове изображения Арсения, целующегося с этой Варей в той нише, где они были накануне. Антон фальшиво фыркает, хотя к горлу подступает огромный, мерзкий ком ревности. Охуенно. — Эй, чего один сидишь? К нему подсаживается Ира. Антон кидает на нее взгляд и тут же отворачивается, вновь рассматривая толпу. Ира не уходит — садится рядом, закинув ногу на ногу, и ждет его ответа. На ней было обычное черное платье и черные кроссовки: именно из-за этого Антон вспоминает, что на Арсении сегодня черная рубашка, которую он нередко надевал и в школу. И был нереально красивым. — Антон?.. Не раздражаться. Не ведись на это. Она не виновата, что ты приревновал Арсения буквально к столбу, а теперь хочешь с этим столбом расправиться на кулаках. Антон отвечает спокойно: — Не хочу танцевать просто. — Оу, — красноречиво реагирует Ира и наклоняется к нему настолько близко, что Антон чувствует сладкий запах ее духов: — Мы там это… у туалета на первом встречаемся. Антон прикрывает на мгновение глаза. Вынужденно смотрит на нее. — Там камеры в коридорах, алло. — Как будто кто-то следить будет, всем срать на камеры эти, — очевидным тоном отвечает ему Ира и приподнимает бровь. Антон зачем-то смотрит на ее губы. Красные-красные. — Погнали с нами. Все уже там. Антон невольно бросает короткий взгляд в ту сторону, где еще полчаса назад стоял с пацанами, и там реально никого уже нет, только восьмой или седьмой класс ошивается рядом. Ира в ожидании смотрит на него. Вроде хочется согласиться, ничего же такого, новый год скоро, да и их класс последний год вместе. Антон же сам, и не один раз, тусовался со всеми, бухал, не сильно, к счастью, хотя всякое было, но почему-то сегодня мысль о пьянке вызывает в нем отвращение. Ире он отказывает. И когда та, цокнув, поднимается и уходит из спортзала, а Антон уже реально намеревается пойти искать Арсения, потому что оставаться здесь бессмысленно — все равно разгонять всех будут скоро, — ему приходит на телефон сообщение. Не в вк, а просто — обычное смс-сообщение. Арс Короче, я уже внизу Видел твоих одноклассников, ты с ними? Мне не ждать тебя? Антон мигает и смотрит на экран так, словно впервые видит буквы, а затем, случайно толкнув какого-то мальчика из класса помладше и тут же перед ним извинившись, вылетает в коридор, быстро спускаясь по не освещенной ничем лестнице в холл школы. Он видит Арсения тут же. Тот сидит на лавке, рядом — никого, только его куртка, лежащая одним снежным комом, и одиноко стоящий перед ним ботинок, потому что второй тот, наклонившись, только-только надевает. — Я думал, ты ушел, — негромко говорит Антон, подойдя к нему. Облегчение, которое он испытывает, не описать никакими словами. — Собирался, — не поднимая головы, отвечает Арсений, а затем смотрит на него, при этом стаскивая с себя черную кроссовку и тут же натягивая ботинок. У него бледно-голубые носки — Антон в шоке, что считает это милым, просто пиздец. — А ты почему не со своими? Я вообще тебя не видел в спортзале, думал… думал, ты там. — Не захотел. Тебя, дурачину, ждал. Интересно, скажет ли Арсений ему что-нибудь про Вареньку. Тот угрюмо молчит, что начинает Антона немного беспокоить. Он молчит, когда сидит на лавочке и ждет, пока оденется Антон, молчит, когда они выходят из теплой школы в мороз (Антон невольно двигается близко-близко к Арсению, пытаясь найти себе оправдание: он не хочет задубеть, а тот тепло выглядит — оправдание, кстати, десять из десяти), и молчит даже тогда, когда Антон у него спрашивает напрямую. — Чего такой грустный-то? Арсений сопит носом, поправляет нервным движением ладони шарф. Ничего не отвечает. — Окей, помолчим. Антон специально ускоряет шаг — с его ногами это не трудно, — тут же слыша за спиной: — Постой. Арсений догоняет его, хватая за локоть. Антон смотрит на эту хватку не моргая, а затем переводит хмурый взгляд на лицо Арсения, который вновь зарывается носом в шарф и вместе с воздухом выдыхает что-то большее, чем просто слова. — Варя сказала, что у нее есть парень, и мне почему-то очень неприятно от этого. — Ревнуешь? — Антон говорит это как бы между делом, словно он спрашивает, выспался ли Арсений сегодня, но у самого по сердцу острая стрела проезжается. — Нет, ревную я тебя, когда ты про меня забываешь, а так… нет, это не ревность. Но воткнуть этому бойфренду, — на этом слове Арсений специально кривит лицо, — ручку в шею хочется. Так. Стоп. — Когда это я про тебя забывал? И то, что ты описал, называется ревностью. — Да хотя бы позавчера, когда я на сдаче ГТО пришел за тебя поболеть, а ты без меня ушел с кем-то. Блять?.. Антон аж опешил, но тут же взял себя в руки: — Я не знал, что ты ради меня пришел. — А что мне еще там делать? «Меня все равно там никто не ждал», — не договаривает он. Антон не знает, как реагировать на это, поэтому он просто пытается улыбнуться, что получается у него крайне жалко. Арсений тоже это замечает — потому хмуро смотрит себе под ноги. Извиняться бессмысленно — Антон знает, что на него не обижаются, просто… услышать «ревность» и «к тебе» в одном предложении он явно не ожидает. Замять эту тему, потому что внутренности Антона она всколошматила, причем довольно сильно, — единственное решение, пришедшее ему в голову. — С Варей… — Не срослось, видимо. Антон спрашивает, разглядывая мутные огни окон домов вдалеке: — А ты бы хотел? Арсений пожимает плечами, и какое-то время они идут в тишине. Антон слушает, как хрустит под ногами снег, и рассматривает темные вывески на домах, а Арсений задумчиво смотрит вперед и постоянно шмыгает носом. Антону не то чтобы некомфортно, с Арсением ему чаще всего хорошо, просто… внезапно накатывает грусть, апатия, поэтому Антон думает, что круто было бы сейчас свалиться в снег и не вставать всю ночь. На звезды смотреть, Арсения за руку взять, поцеловаться еще — вот она, романтика, пиздец. Он аж хрюкает от своих мыслей, и Арсений бросает на него вопросительный взгляд. — Нет, ничего. Да уж. Веселый выдался вечерок.

x

— Оставайся у меня. Арсений это говорит в момент, когда они подходят к лавочке, на которой сидела та любопытная бабка пару недель назад, а Антон смотрит себе под ноги, пытаясь отыскать в глубинах своего сознания ответ на вопрос, почему ему сейчас так хорошо, хотя на улице погода далеко не летняя и мрак вокруг не способствует радостному настроению. И в этот момент у Антона срывает крышу. Только мысленно. На деле же он оглядывается назад, потом возвращает взор на Арсения и поднимает брови так высоко, что кожа на лбу натягивается и начинает болеть. Начинает идти снег. Антон натягивает на голову капюшон. — Я серьезно, — продолжает Арсений, видя, как тупит головой Антон. — Я уже спросил у мамы. Охуенно. Мама Арсения, кстати, была понимающей женщиной, поэтому Антон даже не удивился, когда Арсений сказал, что она не против. Они живут вдвоем, если не считать настырного кота, — отец ушел из их семьи несколько лет назад, Арсений как-то рассказывал ему об этом, правда, вскользь. Эта история, должно быть, трогала его, но он не показывал этого никогда — может потому, что не хотел вспоминать. Антон не лез. Все еще не лезет. Но осматривает квартиру как в первый раз: его все привлекает, интересует, и Арсений старается не смущаться, пока они идут по узкому коридору в его комнату. — Тебе точно разрешили? — Ага, — отмахивается Антон, поджимая от неловкости пальцы на ногах — под большим пальцем на носке была небольшая дырка, — и озираясь по сторонам. Он приходит к нему иногда, но его дом все еще кажется чужим, не тем местом, к которому уже привыкло сердце. — Будем вдвоем справлять новый год сейчас, да? Он спрашивает это в шутку, чтобы замять паузу между ними. Но Арсений, кажется, воспринимает это всерьез, потому что через мгновение, запнувшись, отвечает: — А ты хочешь? — спрашивает. — Мы просто… на каникулах не увидимся, я же в деревню уезжаю. Антон помнит. Ему как бы… окей с этой информацией, он же знает, что Арсений вернется к первому учебному дню, но все равно тянет что-то, сворачивается. Он поворачивается к нему, зачем-то одергивает футболку. Чешет лоб. — Да, давай. По приколу. Арсений на него смотрит, не двигаясь и вообще не собираясь, видимо, что-то делать. Он пристально разглядывает его лицо, будто думает, что сможет вытащить что-то изнутри, и это до того странно, что на секунду Антону кажется, что он в чем-то подобном уже участвовал — не сразу доходит, что что-то похожее было во сне. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, а потом оказался ближе, чем когда-либо, — и протянул ладонь к щеке, едва касаясь, провел костяшками по худой щеке, скользнул пальцем выше, к родинке на носу, и замер. Антон устал вспоминать об этом. Когда Арсений рядом, у него какая-то хуйня в голове происходит — нет четкости, только что-то размытое и расплывчатое, как отражение в воде, если потревожить ее пальцем. Первые числа декабря, его середина и даже конец — все это время он то и дело возвращается к тому сну, который врезался в его разум в одну из ночей, а теперь, застыв напротив Арсения, он не сразу улавливает скрип половиц и звук закрывающейся створки окна. Арсений останавливается у подоконника, проводит по нему ладонью, а затем оборачивается и: — Вместе ляжем? — Ну да. А затем пролетает несколько часов. Они смотрят какой-то фильм, едят, посмеиваясь, на кухне, стараясь не разбудить маму Арсения, потом расходятся: Арсений в ванную, Антон — в спальню, где плюхается на его диван и в полулежащем состоянии напряженно дожидается Арсения. Он думает об этом вечере, пока нервно поправляет чуть помявшееся покрывало, разглядывает стены, кое-где поцарапанные, видимо, котом Арсения, и прислушивается к тишине в квартире. А ведь… а ведь он мог бы пойти с одноклассниками, за Ирой, а затем с отрубающимся разумом вернуться домой, оставив Арсения одного. Тусить с ними, пить, говорить о всякой чепухе, чтобы потом просто отрубиться дома и не вставать до полудня как минимум. Был ли у этого смысл? Был ли смысл соглашаться тогда, чтобы «отдохнуть», а потом жаловаться всем вокруг на неприятные боли в голове? Был ли смысл видеть — уже потом, ночью — Арсения, выходящего из сети, так и не сказавшего ни слова? Почему-то Антону становится грустно при мысли, что он оставит его одного. Не физически, а морально. Его, хорошего, смешного, отчего-то порой печального. Откуда берутся эти мысли, Антон понять не пытается, он этого не хочет; главное, что ему просто клево с ним и комфортно — большего, наверное, и не надо. Через некоторое время, когда Антон уже успел сто раз перевернуться с одного бока на другой и перебрал всевозможные варианты того, как мог закончиться этот вечер, Арсений заходит в комнату с мягкой улыбкой, держа в руках своего кота и полотенце. Через секунду до Антона доходит, что тот с мокрыми волосами — и это… охуеть и не встать. Не то чтобы Антон совсем законченный, чтобы заострять еще и на этом внимание, но таким… домашним ему Арсения еще не приходилось видеть. Арсений проходит спокойно в комнату, осторожно прикрыв дверь, и говорит: — Мама проснулась и попросила быть нас потише. — Он подходит ближе. — Держи. Чупа. Кот мягко приземляется на живот Антона. Смотрит на него секунду недоверчиво широко раскрытыми глазами, а затем спрыгивает и уходит в сторону рабочего стола, где и приземляется окончательно. Арсений издает смешок и молча начинает вытирать мокрую голову полотенцем, чуть наклонившись. Антон прокашливается и отворачивается. Он снова вспоминает сон. Тогда они, кажется, были где-то в другом месте, в чужой, незнакомой комнате. Антон окончательно все забыл — помнит только, как держал руки Арсения в своих и целовал его, постоянно отрываясь, чтобы посмотреть на его лицо. А затем вновь зацепился за его короткую улыбку губами, и время там остановилось, и любовь-морковь запела, и они счастливы… Но сейчас Антон в своей реальности — и он рассматривает Чупу, глядящего на него с прищуром в ответ, пока Арсений хлопает дверцами шкафа и что-то бубнит себе под нос. За окном валит снег, стоит холод, небо темное-темное, совершенно непроглядное. Сейчас Антон в своей реальности — и здесь Арсению нравится Варя, а Антону вообще не нравится Арсений. Наверное. Да. Точно. Чтобы отвлечься, он произносит: — А мы вдвоем здесь, — он проводит рукой по свободной стороне дивана, — поместимся? — Да. Хотя ты очень высокий… Та-ак… Он зачем-то — у Антона схватывает дыхание — ложится на диван, устраивается так, словно уже хочет лечь спать. Поправляет подушку, чуть прикрывает глаза и затихает. Больше не ерзает. В комнате тишина. Антон боится пошевелиться, он так и остается в полулежащей позе, только смотрит на Арсения пристально, разглядывает его ресницы, нос, щеки, думает, что ему бы хотелось видеть его таким чаще, но получается обычно совсем наоборот. В школе Арсений активный: участвует в мероприятиях — в спорт только не лезет, не любит, — носится между этажами, «привет» говорит каждому второму, в конкурсах умудряется всяких засветиться, считая, что «где-нибудь что-нибудь да стрельнет». И стреляет — в Антона точно. И сейчас, глядя на него, спокойного, неожиданно затихшего, примеряющего на себя образ человека, который всю ночь будет ютиться с двумя метрами неловкости, у Антона внутри что-то с треском щемит. Он прикрывает глаза, и его дыхание тоже затихает. — Ну что? — шепотом, все еще не двигаясь, спрашивает Арсений. Антон рывком переводит взгляд снова на него. Потом — на потолок. Прикусывает щеку. — Нормально. — Отлично! — И вся идиллия рушится: Арсений открывает глаза. Садится, но с дивана не встает. — Правда или действие? — Чего? Серьезно? — Да, давай. — Ну, действие. — Ответь честно на вопрос: почему ты с ними не пошел сегодня? Охуенно. Вот же лис. Антон щурит глаза, сверлит Арсения долгим, нечитаемым взглядом, не понимая: он серьезно сейчас или просто издевается? Нахуя ему это знать? — Ты для этого начал? Ведет плечом. Чуть усмехается. Вы только посмотрите. — А просто спросить нельзя? — Можно, но… ты просто не скажешь. В его голосе слышится что-то похожее на грусть, но назвать это чувство, пропитанное бледно-синим цветом, печалью никак не получается. Арсений не смотрит на него — только в стену. — Ладно… Я просто не хотел… кхм, — Антон, кашлянув, начинает снова: — Ну, не хотел?.. Мне казалось это неправильным. Да и ты… Ну. Хер знает, куда тебя занесет. Арсения этот ответ устраивает, видимо, потому что он улыбается ему так, словно Антон очень смешно и чудно пошутил, а затем предлагает ему идти в ванную, пока он здесь постелится — на часах уже половина первого. Когда Антон смотрит на Арсения, показывающего ему, как работает кран в ванной, он не может перестать думать о том, как тот отводил взгляд во время вопроса, как тот почему-то, блин, слишком сильно смущался, когда внезапно начал эту игру. Как тот… проскальзывает мимо него сейчас, бросив одно-единственное: я там буду. Он там. Будет. И все хорошо, пока Антон пытается отмыть с себя странную пелену забвения, набросившегося на него и липшего к нему в течение всего этого длительного времени — дня, месяца, — и все прекрасно, когда Антон смотрится в зеркало, чуть приглаживая мокрую челку, и когда он выходит обратно в темный коридор и шлепает босыми, еще не высохшими до конца ногами по прохладному полу, чувствуя, как назойливая мысль шумит в голове. И все прикольно, когда Антон открывает дверь в комнату и, почему-то смущаясь собственной неловкости ввиду роста, заходит внутрь. Сразу смотрит на Арсения — тот уже лежит в кровати, по пояс укрытый пледом, и смотрит какое-то видео в телефоне, иногда издавая хриплые смешки: Антон слышал их еще в коридоре. Он подходит к кровати, и Арсений сразу же ставит видео на паузу: — Все окей? — Ага, — говорит Антон, — завтра я рано уйду. — Почему? — приподнимаясь, с искренним удивлением спрашивает Арсений. Его челка смешно торчит, поэтому Антон не сдерживает улыбки. Произносит, снимая с себя браслет, ночью всегда врезающийся ему в кожу острыми камнями: — Я и так без предупреждения, считай, пришел, да и вообще… Арсений пихает его в плечо и зачем-то подлезает ближе, практически касаясь подбородком его плеча. Заглядывает в лицо, чуть тянет губы в улыбке: — Ну и дурак. А я бы хотел, чтобы мы потусовались, раз сегодня толком не… Не договаривает. И взгляд отводит. Антон вспоминает, как потерянно Арсений выглядел, когда они выходили из школы, — его явно расстроил отказ Вари. Он даже сейчас — весь этот вечер — старается делать вид, что ему совсем не грустно, но Антон, видя, как тот бегает глазами по комнате, словно стараясь зацепиться за что-то спасительное, понимает: ему сейчас очень больно. Он хочет дотронуться до его плеча, чтобы полностью приковать все его внимание к себе, а еще удержать руку там, сжать чуть теплую, пульсирующую кожу, но он не позволяет себе этого. Едва двигая губами, он выдает: — Все равно это неправильно. Он не указывает на что-то конкретное — говорит абстрактно, даже для самого себя не делая окончательных выводов. Арсений, все еще сидящий близ него за спиной, вздыхает и упирается лбом в его спину. Антон больше не двигается, только чувствует, как чужое дыхание едва-едва касается его кожи и пускает звенящие импульсы по позвонкам. — У нас все неправильно… — голос прямо в ухо. На часах — почти час ночи. Арсений трется лбом об его спину. Снова вздыхает. Антон зевает, зажимает между пальцами простынь. — Надеюсь, в новом году что-то изменится… Шепотом. Мурашками по коже. Антон сглатывает слюну, облизывает нижнюю губу и, с рывком прекращая рушить свое сердце чем-то странным, поворачивается так, что Арсений сразу от него отползает и сонно хлопает ресницами — не понимает, что вообще происходит. Антон тоже. — Я тоже надеюсь, — тихо произносит он, подразумевая под своим «что-то» подсознательно совершенно другие вещи. — Давай спать. — Дава-а-ай, — зевает Арсений. Они укладываются. Чуть возятся, пока Антон путается ногами в одеяле, а Арсений негромко над ним хихикает подобно дельфину. Слышится только его трескучий смех, вой ветра за окном и шорох одеял — и именно такая тишина радовала Антона сильнее, чем любая другая, кричащая. — Если я ночью полезу к тебе обниматься, толкни меня, чтобы я очухался. — Обязательно. Арсений улыбается ему в ответ на эту реплику. Прячется полностью под одеялом, отворачивается. Антон смотрит на него, медленно моргая, а затем прикрывает глаза и проваливается в сон. За окном все еще шурует смех, дающий надежду, что что-то в новый год все же изменится.

x

Если бы жизнь Антона была фильмом, в нем бы никогда не было спадов и подъемов — кажется, вся сюжетная линия была бы сплошной кульминацией. Потому что: ночью Антон просыпается со стояком. Кажется, он впервые охуевает от жизни настолько, что не может сразу понять: это над ним так прикалывается его долбанутое, совсем уже двинутое, раз смогло такое провернуть, сознание или же реальность решила его добить не просто сном с поцелуем, а стояком, когда он, блять, находится дома у Арсения. На минуточку. С ним на одном диване. — Твою мать, — так тихо, что его бы не услышал даже человек, стоящий близко-близко к нему, говорит он и чуть сжимает рукой член. Арсений лежит рядом, отвернувшись от него и по уши накрывшись пуховым одеялом, и так тихо дышит, что Антон, сжавший челюсти и зажмурившийся, чтобы прислушаться, допускает мысль, что рядом с ним не человек — труп. Его это немного напрягает, поэтому он, не отнимая руки, чуть сдвигается и наклоняется над Арсением. Видит: челка, опущенная на глаза, колыхается от чужого плавного и спокойного дыхания. Спит. Не ясно, крепко ли, но… вроде его слов не услышал. Замечательно. Антон снова зажмуривается, чуть вытаскивает кончик языка, пока пытается привстать с кровати — он пытается сделать вид, что знает, что будет делать дальше, но пока что его голова не работает настолько хорошо, чтобы вообще хотя бы что-то осознать, — а в паху горько-сладко пульсирует. Антон понимает: он ничего — никого, поправляет он себя, пока бесшумной тенью проходит мимо кровати и, чуть сморщившись, приоткрывает дверь, чтобы выйти в коридор, — не представлял перед сном, ему вроде даже ничего не снилось, он никого не хочет, тогда откуда, блять, это?.. Ему стыдно, неловко, страшно — а еще больше жарко. До такой степени жарко, что, кажется, спина уже покрылась тонкой пленкой испарины, а во рту все пересохло, как будто он во сне побывал в самой горячей пустыне, где нет ни воды, ни влаги — только желание охладиться, встряхнуться. Сейчас Антон чувствует примерно то же самое: только вода у него есть, а вот земли под ногами, даже песка, рассыпчатого, сухого, нет. Он падает — на землю. Или на унитаз. Образов конкретных нет, картинок четких нет, но почему-то — сука, ну почему? — под закрытыми веками от одной только мимолетной мысли появляется Арсений. И это не смешно — это жалко и отвратительно, потому что Антон чувствует себя мелким, неопытным преступником, пробравшимся в дом потенциальной жертвы и в итоге оказавшимся на ее месте, потому что рука тянется к паху, сжимает у основания, большой палец чуть гладит горячую кожу. И внутренний голос со смешком шепчет: лови, Антон, наслаждение, настоящий сатисфекшн, но лучше не становится, вообще. Он только сидит на краю унитаза, с дрожащими коленями, с рукой, водящей небыстрыми движениями вверх-вниз, и взглядом, размытым, нечетким. Все падает. Все расплывается — если бы Арсений распахнул сейчас дверь, Антон бы наверняка его просто-напросто не заметил. И было бы стыдно. Неловко. Жарко. Сердце колотится как бешеное. Стучит, бьется об кости ребер. Выбивает последние капли воздуха — недостающей влаги — из легких. Он. Появляется под веками снова. Касается теплой ладонью, кажущейся блядским пеклом, стискивает, прикусывает кожу у шеи, а рука его — не твоя, не твоя — тянется вниз и обхватывает кольцом член. Губы шепчут что-то неясное, Антон вообще не слушает, а ладонь — влажная, крепко стиснутая, поддающаяся — разносит по всему телу пульсирующие волны трескучего в нервах удовольствия. Рука двигается быстрее — и рука Арсения тоже. У Антона изо рта вырываются вдохи-выдохи, начинающиеся с краснеющих щек и заканчивающиеся на раздробленном от сильного стука сердце. Он почти зажимает себе рот ладонью, он почти забывает, где находится, он почти целует Арсения, резким поворотом головы впиваясь ему в губы и застывая вот так — с одной — не твоей, слышишь, не твоей — рукой, обхватившей член поперек, и упавшим в чужой рот выдохом. — Б-бля. Воображение дорисовывает недлинные пальцы свободной руки, прикасающиеся к низу живота Антона и чуть поглаживающие напряженные косые мышцы. Другая горячая ладонь все сильнее и увереннее начинает водить по члену, вызывая все больше мурашек каждым движением. Антон зажмуривается, видит — Арсений снова — сам — целует его в губы, а затем склоняется вниз, и здесь… Финиш, точка, финал, ебаная кульминация — тут заканчивается Антон и его жизнь. Слишком. Его мало. Везде. И в жизни, и сейчас, когда тот практически перед ним на коленях, и под глазами — с ожившим случайно образом. Антон, блять, чувствует себя поехавшим — практически трахать Арсения в рот, пока тот тихо-мирно посапывает у себя в комнате, — вообще не то, что он ожидал от этого вечера. Кусать губы, практически разжевывая воздух зубами, врезаться бедрами в чужой рот, пока собственные руки продолжают: вверх-вниз, вверх-вниз. Вверх-вниз. А под глазами — он, отрывающийся на секунду, чтобы вскинуть открытый взгляд, а затем потянуться за поцелуем. Он — а Антона нет. Его из этой жизни одним ударом выбивает. Господи. Сколько его в нем, сколько… так быть не должно, это… ненормально, ненормально, это… это… Он откидывается затылком назад, боясь смотреть, — на испачканные руки, на влагу, собравшуюся на пальцах, на себя в зеркало. Растрепанные волосы, стыдный, грязный румянец на щеках, горящие глаза — все это вызывает в Антоне ужас, страх и еще что-то, на что он благоразумно забивает, пока пытается избавиться от последствий. Он не мог — не на Арсения, не с ним, нет, никогда. Он… он мальчик, он младше, он не сможет с ним вот так. В голове все меняется так стремительно, что Антон не успевает отследить каждую мысль, пролетающую кометой и исчезающую в темной пучине его разума. Арсений, его руки, Арсений, что я наделал, не-мои руки, я схожу с ума, Арсений, я не могу, его руки, — и от каждой такой мысли что-то щемит в сердце, что-то, чего быть у него не должно. Стыд жаром разливается в солнечном сплетении. Антон касается груди, чуть прикрывает глаза, стараясь успокоить бушующее в поисках ответов сознание, и тянется рукой к холодной ручке двери. Он больше никогда не захочет возвращаться в реальность.

x

Едва слышимый звук закрывающейся двери. Выдох, до этого державшийся в легких. И чуть дрогнувший, утонувший в полной тишине голос: — Все нормально? Антон вздрагивает от неожиданности и прохладных мурашек на плечах и смотрит на проснувшегося Арсения: тот, едва выделяясь силуэтом во мраке, полусидит на кровати и в упор глядит на него. Он сонный и немного растрепанный, интонации его неуверенные, словно он не знает, снится это ему или происходит наяву. — Да, — шепотом отвечает Антон, стараясь не выдать голосом сконфуженности и страха, что Арсений узнает, — конечно. В туалет ходил. — Хорошо, — таким же шепотом на грани с не слышимостью тянет Арсений, чуть зевая. Когда Антон возвращается на диван и закутывается в одеяло, чувствуя, как глухо стучит сердце, Арсений произносит: — Мне сон приснился. — Он ложится и поворачивается к Антону боком. Тот смотрит в потолок — ему кажется, что этой ночью закончилась его жизнь. — Ты там был. Мы… тусовались у тебя, наверное, а потом пришла Варя и… кхм, она начала подкатывать к тебе. Антон, слушая тихие слова Арсения, почти в голос смеется с этой ситуации — мало того, что он находится с ним на одном диване, а потом — кажется — немного дрочит случайно на него в его ванной, так еще и это. Антону стыдно. Ему очень стыдно. До такой степени, что хочется во всем признаться и банально извиниться. Арс-то поймет, да… Или нет. Антон, блять, не знает, — его в водоворот затягивает, на самое дно, где он барахтается, а Арсений стоит на берегу, разглядывая небо и не слыша Антона, потому что тот не кричит, что он тонет. — Я охренел, то есть… ты тоже охренел, а потом мы ржали с этого. Резкие переходы были. Не помню. И Варька, — Варька. Антон мысленно ударил себя в челюсть за эту ревность, — странная какая-то была. Я даже сомневаюсь, что это, — зевает, хлопает ресницами, разглядывая лицо Антона в темноте, пока тот обдумывает, как ему быть дальше, — она была. Не такая. Странная. Он повторяет, а затем почему-то тянется к Антону и утыкается лбом в его плечо. Затихает. Антон практически кричит: отодвинься от меня, не надо, я немного ебнулся, не надо, так нельзя, — но в реальности, где все гораздо сложнее и прозаичнее, лишь вздыхает и кладет голову на его макушку. Сердце дробит стуком нервную систему, сон улетучивается, и все, о чем Антон может — позволяет себе — думать, — это румяное лицо Арсения, когда он целовал его. Как это было. Жарко. Мягко. Нужно. Антон почти стонет от собственной жалкости, от неверия, что он действительно сделал это, что он себе это позволил. А Арсений, ни о чем не догадывающийся Арсений, влюбившийся в Варю Арсений, лежит рядом, выдыхая теплый, влажный воздух практически ему в ухо и медленным процессом в голове наверняка анализируя свой сон. Не спит он — об этом говорят его пальцы, едва-едва двигающиеся по одеялу словно в поиске какой-то опоры. — Мне так хотелось как-то поговорить с ней сегодня, — тихо говорит он, — но она была с Настей постоянно, одноклассницей моей еще одной. И про парня своего сказала. Куда мне тогда? — Арс. — Что? — Ты сейчас себя просто… изведешь. Попробуй спать. Арсений вздыхает, трется лбом — как тогда, перед сном, — как котенок, об его плечо, будто пытается найти в Антоне точку, место, которому он может со стопроцентной вероятностью довериться, открыться. Его рука соскальзывает с покрывала на предплечье Антона, прихватывает его слегка и слегка — совсем чуть-чуть — мажет пальцами по горящей коже. Антон замирает, пытаясь не выдать сбившегося от непонимания происходящего дыхания, и дает себе задуматься: Арсению нравится Варя — не ты, тебе это и не нужно, так? Так? Это лишь шутка-минутка от разума. Сердца, решившего, что проблем у Антона просто-напросто недостаточно. Да. Арсений… он мальчик, ему не нравятся мальчики, ему нравятся девочки — Варя, его одноклассница, которая ему снится, у которой есть парень и которую Антон почему-то начинает искренне не переваривать. — Я бы хотел побыть с ней. Антон вспоминает, как там, в ванной, он почти выдохнул имя Арсения, как он почти смог себе в чем-то признаться. Как на одну тысячную долю секунды ему стало так легко и свободно, что казалось, что он способен на все — даже на то, чтобы сейчас чуть повернуть лицо, защелкнуть клапан и прижаться к губам Арсения, которые мелькают сейчас рядом с его плечом. А он… он бы хотел с ней. — И что… дальше? Испуг, граничащий с ужасом. С ревностью, ядовитой змеей вылизывающей сердце. И просьба: оставайся так столько, сколько не будешь помнить. Арсений все еще жмется к его плечу головой и едва-едва касается пальцами руки. Он молчит, на вопрос не отвечает, хотя тот был четко поставлен пару минут назад, лишь смотрит куда-то в стену, наверняка размытую, съехавшую перед его глазами, и думает, причем настолько усиленно, что даже брови его сведены к переносице. На часах — Антон примерно отсчитывает время с момента, когда он проснулся, — почти три. Арсений проснулся от сна, а Антон… в буквальном смысле от Арсения. Когда тот наконец засыпает, уже вернувшись к себе на место и практически полностью замотавшись от холода в одеяло, Антон рассматривает его лицо как будто с новой, ранее не открытой ему стороны. Он красивый. Его внешность и внутренняя составляющая так странно гармонировали, что Антон не сразу смог понять, насколько он екнулся, чтобы в три часа ночи рассуждать о том, какой его друг — друг — красивый и… охуенный. И это то, что люди обычно называют поехавшей крышей. В какой-то момент Антон все-таки прикрывает глаза, думает, что, если сейчас он не заснет, он будет мучиться всю ночь, а после, уже засыпая, чувствует, практически интуитивно ощущает — Арсений чуть шелохнулся во сне и вновь прижался к его руке, ладонью коснувшись его запястья. Вот это действительно: твою мать.