High School Sweethearts

Январь пролетает быстро: пробники, куча домашки, загруженный мозг, желание навернуться на льду и больше не вставать — все это сопровождает Антона за ручку на протяжении всего месяца. Он даже забывает порой обо всякой ерунде, которая обычно отнимала у него время во время учебы — ее подобия, на деле — и заставляла теряться. Школа, дом, двадцать минут на мемы, уроки, экзамены. Ебаный цикл, по краям которого Антон носится как по беговой дорожке. Арсений как-то ему говорит: — Есть желание все бросить? — и заглядывает в глаза, при этом поглаживая Чупу. Тот пристальным взором ввинчивается в Антона. Он даже двинуться боится — так и сожрет еще. — Огромное, — признается он в итоге, вытягивая ноги и краем глаза замечая, как Чупа приподнимается и подтягивается, будто готовясь к нападению. — Бля, он меня сейчас съест. Арсений смеется, сталкивает кота с колен и встает с дивана — он идет делать уроки. Антон наблюдает за ним и мысленно прокручивает в голове дела, которые ему нужно будет сделать, когда он пойдет домой. Время на часах телефона — почти пять вечера. — Если есть желание все бросить, — внезапно продолжает Арсений, вытаскивая из рюкзака стопку учебников, — надо бросить все на один день. — Типа… вообще? — Вообще. Мне помогает. Антон улыбается краешком губ, а у самого внутри все дребезжит оттого, насколько Арсений хороший — и поддержит, когда надо, и улыбнется искренне. Выглядит он при этом так, думает Антон, словно всегда знал, какой подход к Антону правильный. Будто они близко общаются гораздо больше, чем полтора или два года, — Антон толком-то и не помнит, как их «коридорные» шутки перевалились за пределы школы и превратились в основу для доверия. Теперь Арсений для Антона — не просто девятиклассник-друг, он ему близкий друг. Он откидывается затылком на спинку дивана, подтягивает к себе ноги. Представляет, что бы было, если бы он не общался с Арсением сейчас вообще, лишь продолжал бы шутками и приколами в коридорах перекидываться, а потом проходить мимо, будто они незнакомцы. Так странно было думать об этом сейчас, когда у них за плечами — та осень, когда Арсений пришел на внеурочку по футболу, с которой вскоре свалил, и они с Антоном впервые вместе пошли домой, зима и весна, отданные на притирание друг к другу, и долгое, бесконечное лето. Было тепло и легко — и даже с осознанием, что в этом году Антону сдавать экзамены, было нетрудно жить. Осенью Арсений готовился к олимпиадам и участвовал в конкурсах, пока Антон зависал дома, пытаясь учиться и стараясь впихнуть себе в голову что-то новое и сложное. Встречи не были долгими, скорее смазанными, но нужными — и пошутить успеешь, и выговориться. В школе пересечешься на большой переменке, только-только выхватишь горящие глаза в коридоре взглядом — а уже звонок, и все: ни привет, ни пока. Зимой — сейчас, в январе — не легче, но Антон хотя бы старается порой останавливаться в моменте: вот так садиться на диван Арсения, замолкать, слушая шорох бумаги и щелканье ручки, смотреть, как Арсений наклоняется к тетради и что-то выводит там, постоянно прогоняя какие-то фразы между губ. Пишет сочинение, наверное. Антон наблюдает за ним, чуть склонив голову, и выхватывает каждое его движение. Отложит ручку. Чуть потянется, погладит кота, лежащего прямо на открытом учебнике, вновь вернется к написанному. Обернется, скажет: — Так тихо, правда? Обожаю это все… особенно вечерами здесь сидеть. Господи, какой хороший. Антон мысленно скулит. Арсений последний месяц действительно тихий: то ли устал, то ли захотел действительно уединиться, спрятаться от внешнего мира, потому что Антон замечает — любит он за Арсением в школе наблюдать, — что тот практически никак не взаимодействует с общественной жизнью школы. Ни на радио его не слышно по утрам, ни по коридорам как Флэш не носится, ни приглашает всех присоединиться к совету обучающихся. Вот вообще. Затих — и спрятался. Период такой, — думал Антон, когда стоял в коридоре с одноклассниками и издалека рассматривал прислонившегося головой к стене и прикрывшего глаза Арсения, — загнался слишком. Он хотел как-то поддержать, протянуть, так сказать, руку помощи, потому что переживал и признавал это, но Арсений сразу же пресек все эти попытки одной фразой: — У меня авитаминоз. Пройдет. Он объясняет это серой погодой и отсутствием солнца, а также большой нагрузкой на уроках. К концу января Арсений окончательно решил, что ему важнее учеба, а не школьные мероприятия, поэтому из совета обучающихся он медленно выходит. Действительно было тихо. Немного непривычно, но… пройдет. Про Варю он тоже молчал — серьезно, с той ночи, когда Антон, справившись со своим ночным приключением, вернулся в спальню и застал там проснувшегося Арсения, он про нее вообще ни слова не сказал. Упоминал, может, косвенно, но чтобы о чувствах, о влюбленности, хотя бы ревности — ни слова. Он словно был тем Арсением из осени, но более тихим и медленным. Антон не мог перестать думать о том, что его влюбленность не могла так просто пройти, не мог Арсений внезапно взять — и перестать что-то к ней чувствовать, это невозможно. Конечно, он запросто мог придумать себе иллюзию того, что ему наплевать, и успешно в ней существовать, но ведь в итоге… Антон дергается и снова смотрит на Арсения. Но ведь в итоге все равно вернешься к этому. К разглядыванию, к изучению человека, к мысли о том, что хочется, чтобы он чаще был поблизости, о том, что без него как-то не так, холодно, горько, неправильно. В сердце что-то болит, крепко теснится, желает выйти наружу. Хочется к себе человека, рядом, понять его и почувствовать, что он тоже этого хочет. Арсений отрицает, наверное, свои чувства к Варе, сам того не замечая. Антон делает то же самое, как бы смешно и глупо это не звучало. Он зависает с открытым ртом. Арсений, чуть повернув через плечо голову, с приподнятыми бровями глядит на него. Чеканит одними губами: — Тох, ты чего? Антон проваливается в одну продолжительную мысль о том, что ему, блять, снился поцелуй с ним. А потом он мысленно целовал Арсения и… да. В его ванной. Пиздец. Он отмирает, хотя перед глазами все еще стоит та картина, где он тянется к его губам и мажет по ним пальцем. И судорожный выдох Арсения касается его кожи. Нельзя думать об этом, когда он — настоящий, живой, прямо, блять, вот здесь, и в сердце, и перед лицом — находится рядом. Нельзя вспоминать о том, как горели его глаза в твоих мыслях, когда ты отрывочно его целовал. И как Арсений этого хотел. Но только в твоей голове. Это отрезвляет. Сердце делает «ек». Время — десять минут шестого. — Думаю, вот… — хрипит он и прочищает горло, повторяет: — Думаю, что сделать надо. Сочинение писать еще по русскому. — Ужас, — тянет Арсений, полностью повернувшись к нему. — Ты выглядишь очень… заебанным. — Мой милый друг, — с медленно расплывающейся по лицу улыбкой произносит Антон, стараясь не утонуть в мыслях от одного только «мой», так легко соскользнувшего с языка, — ты выглядишь точно так же. — Мы друг друга стоим. И смеется, чуть запрокидывая голову. Антон снова зависает. Чупа бессмысленным взглядом смотрит на них. — Домой пора. Арсений нехотя кивает, со вздохом поднимается со стула и идет в коридор. Антон собирает свои вещи — открытый учебник по физике, понадобившийся ему лишь для «легкого» чтива перед завтрашним зачетом и улыбки на лице Арсения, спутанные проводки наушников и телефон, где все еще открыта какая-то угарная статья, которую они с Арсением с упоением читали, на Википедии, — и вздыхает, понимая, что они с Арсением как минимум еще несколько суток не увидятся: Арсений уезжает к бабушке в деревню по каким-то семейным причинам. Чупа, стоит Антону только выскользнуть за дверь и пойти по коридору в прихожую, тут же спрыгивает со стола и бежит за ним. — Нет, мне тебя кормить нечем, — с растерянностью в голосе произносит Антон, рассматривая рыжее нечто, уставившееся на него. — Уж прости. — Хрен ему, — говорит вдруг появившийся Арсений, — сожрал весь холодильник. Антон ржет так, словно эта шутка — самая смешная на свете, и, обуваясь, старается не думать о том, что сейчас он уйдет и все. За дверью останется Арсений, Чупа, их с Антоном тишина, разделенная на мысли и спрятанное, за дверью останется все, а Антон побежит по ступенькам вниз — на улицу, где мороз, холод и снежный буран. Арсений прислоняется виском к стене и рассматривает Антона, пока тот пытается застегнуть отчего-то дрожащими пальцами куртку. — Напиши, когда доберешься. Не переживу твоей смерти. Он говорит это шутливо, но все же в его словах проклевывается искреннее переживание. Антону становится плохо от этого, он говорит:  — Ага, завтра, когда будешь с утра уезжать, увидишь огромный ком у дома. Это не снег — это меня обморозило. — Ха-ха. Шуруй давай. Антон подхватывает рюкзак, поправляет лямки, чуть опускает на уши шапку, пока Арсений — бля-я — подходит к нему ближе и одергивает его куртку со спины. Он стоит близко-близко, и длится это не более нескольких секунд, но Антон уже мысленно успевает себя похоронить, потому что сердце начинает стучать где-то в глотке от дребезжащей волны. На лестничной клетке сыро и холодно, пахнет чем-то горьким, отвратным. Антон невольно морщится. Арсений останавливается на пороге, чуть приобнимает на прощание — при этом его рука едва-едва задевает поясницу Антона, пока тот старается переварить тяжелую мысль о том, что ему, блять, очень и очень это все нравится, — а после отстраняется и говорит: — Удачи, не забудь написать мне. — Обязательно. Они смотрят друг на друга секунду или, может, две, и Арсений, махнув рукой, наконец закрывает дверь. Антон еще мгновение не может понять, что вообще произошло. Он невольно анализирует этот день, прошлые дни, и ему отчего-то становится очень жарко. И дело даже не в шапке, вновь скользнувшей выше ушей. Не в ней, совсем нет. Когда Арсений его обнял, у Антона в сердце что-то перевернулось. Он вспомнил, как смотрел на него во время сидения на диване и как все эти месяцы разглядывал его в коридоре. Вспомнил, как в груди точно так же что-то переворачивалось. Антон думает: я не мог. А сердце вновь делает этот отвратительный, предательский и сводящий с ума «ек», так и говоря: ты уже.

x

Ира постоянно оглядывалась на Арсения. Антона это бесило, раздражало, вынуждало постоянно сжимать губы и смотреть куда-то сквозь них — мимо Иры, проезжающей на коньках совсем рядом, и Арсения, катящегося позади Антона. Ира остро бесится — не хочет, чтобы Арсений — его близкий, блять, человек — был здесь, это исходит от нее настолько ядовитым цветным шлейфом, что хочется сплюнуть. Антон знал, что делал, когда предлагал Арсению пойти с ними, с компанией из его класса, знал, что Арсений здесь не чувствует себя комфортно — но почему-то в этом не признается. Антон оставлять его не собирается, но кое-кому это не нравится от слова совсем. Антона это заебало — он ускоряется, не оглядываясь на удивленно глядящего ему вслед Арсения, и подъезжает к Ире, осторожно хватая ее за локоть. Она поворачивается к нему, улыбается совсем не с такой едкостью, как смотрит весь вечер на Арсения, а Антон чеканит, едва раскрывая губы: — Ир. Какого хуя? Она замедляется, хмурится. Не понимает. В ее глазах Антон действительно видит замешательство. — Ты о чем?.. — спрашивает она, чуть облизнув губы. Сверлит взглядом его переносицу. — Тебе чем Арсений мешает? — Мне — ничем. Это ты за ним таскаешься, как за ребенком маленьким. — Извини, конечно, — сухо продолжает Антон. Чувствует: еще секунда — и он нахуй развернется и уедет от Иры к Арсению, потому что «таскаться» за ним для него важнее, — но ты явно злишься, что я с собой позвал его. — И довольно основательно. — Да что ты говоришь. Ира открывает рот, чтобы что-то сказать в ответ, почти вбирает в себя воздух, но мимо пролетает Арсений — Антон смотрит ему вслед, видит, как тот словно специально уезжает вперед, чтобы не упираться взглядом им в затылки. Она говорит, все еще смотря на катящегося Арсения: — Антон, мне пофиг, с кем ты тусуешься. Но мы позвали тебя. Одного тебя, — выделяет она, выразительно двигая бровью. Антон отворачивается и ощущает, как начинает стучать сердце. Он не любит эту тему, но не позволит кому-то считать Арсения лишним. — Я уверена: сейчас он подойдет к тебе, скажет: я домой пошел, и ты, блин, увяжешься за ним. — Ир, это не должно тебя ебать. — Ага. Ты от нас отдалился. Разговариваешь со мной, как с чужим человеком, и еще говоришь, что это не должно меня ебать. — Ира щурится, серьезно глядя на него, и, вздохнув, уезжает вперед. Антон останавливается посреди катка. Думает: Ира не права. Мимо проезжают десятки людей, а он продолжает, чуть покачиваясь, стоять на одном месте и смотреть, как Ира с поднятой головой и вытянутой спиной подъезжает к ребятам из его класса. Говорит им что-то. Он почти чувствует, как окончательно порушил связи между ними, — и вроде дышать легче, даже все равно в какой-то степени, желания идти к ним нет совсем, потому что через пару секунд рядом оказывается запыхавшийся, немного уставший и румяный Арсений, чуть коснувшийся его плеча. Опирается. — Все нормально? Глаза у него голубые-голубые, губы — Антон смотрит на них лишь секунду — блестят от слюны, а голос хриплый, словно воздуха в легких не хватало. — Да, — и, столкнувшись глазами с Ирой, добавляет уверенное: — Конечно. Он мысленно прокручивает их с Ирой разговор снова (они подъехали к краю катка, Арсений при этом медленно едет рядом с ним), от ее возмущенно-удивленного тона, злости Антона на ситуацию и до ее долгого взгляда, когда с губ соскользнуло «тебя не должно». Ее не должно — а ебет. Даже сейчас, когда они с Арсением молча, рука об руку почти, плечом к плечу, просто катаются на коньках, Ира прожигает взглядом его спину. Она явно не договорила — и это Антона очень бесит. До натянутой кожи на костяшках. Арсений тоже чувствует давление, чувствует себя лишним, — а Антону этого хотелось меньше всего. Он не планировал всего этого. Он хотел побыть немного с Арсением — и все. Все постепенно заминается. На протяжении всего вечера они катаются, пьют чай из термоса, который принес Арсений, смеются и тихо наблюдают, сидя на лавке перед залитым катком, за снегом, скатывающимся с неба, и за людьми. Все кажется таким плавным и нереальным, что Антон, поняв, что завтра понедельник, что завтра ему нужно будет отчитываться по физике, захотел щелкнуть пальцем и — заморозить момент. Где рядом уставший и притихший Арсений, едва ли не клюющий носом в его плечо. Где мерзнут в коньках пальцы, а щеки краснеют от холода. Где мысль, промелькнувшая подобно раскату грома, тревожит сердце, но не является чем-то обескураживающим. Наоборот. Она помогает опереться. Все нормально? Арсений на секунду смотрит ему в глаза. Антон улыбается. Конечно. Арсений будто специально старается дышать бесшумно — боится потревожить момент. Говорит словно себе: — Звезд нет сегодня. Антон ему отвечает, стараясь не потонуть мыслями в галдеже катающихся людей: — Есть. Не видно просто. Арсений молчит пару мгновений, а затем аккуратно кладет голову ему на плечо и затихает. Сердце плавится от тепла, воздушными волнами исходящего от Арсения. Спина покрывается мурашками, и Антон на сто и один процент уверен, что это не от морозного ветра, прошедшегося по затылку, нет, — это от легкости, с которой Арсений примкнул к нему. Это от безграничного чувства. Не-страха. Привязанности. Понимания: даже сейчас мне с тобой тепло. Арсений прощается с ним быстро, сумбурно. Жмет руку, хлопает по плечу и, сказав негромкое «пока», исчезает за деревьями парка — сделает потом поворот налево, пройдет немного прямо и окажется около своего подъезда. Антону идти дольше, но ему, даже грустному от мысли, что с Арсением он теперь погуляет не скоро — близится время пробников, — сейчас нормально. Лишь бы только не окоченеть. Снег под ногами глухо хрустит, в наушниках играет спокойная мелодия, которую Антон толком-то и не слушает, потому что все внимание отдано мрачным улицам впереди. Он надеется, что Арсений уже дома и что сам скоро окажется там же — в стенах родной комнаты, с пониманием, что у него есть целая ночь на долгий и одновременно быстротечный сон. А потом сказка заканчивается — и Антон замечает идущую впереди Иру. Он не удивлен: знает прекрасно, что живут в одном подъезде. Становится только жалко, что все так вышло, — обидеть ее не хотелось, но и она не права своей резкостью и желанием всем управлять. — Ир! — зачем-то кричит он и, еле как добежав до нее, равняется с ней. Она испуганно оглядывает его с ног до головы и, моргнув, продолжает смотреть вперед. — Я хотел сказать, что… — Что еще? — раздраженно. — Я не понимаю, знаешь, причины твоей злости, и я не обязан перед тобой отчитываться, окей? — одним потоком выпаливает он, сверля взглядом ее щеку. Ира кутается почти по глаза в шарф. Отвечает ему, перебирая пальцами в карманах пальто: — Дело не в этом, Антон, — спокойно, совсем не так, как сегодня весь день, говорит она, и Антон невольно ведется на этот тон. — А в том, что ты в Арсения как будто втюрился, как девочка, и все, пока-пока, класс, пока-пока всем друзьям. Антон молчит. Переваривает сказанное Ирой. Препираться не хочется — буквально нет сил. — Ну не втюрился, не то слово, — сразу же продолжает Ира, чуть потупив голову, а затем вскинув горящий взгляд, отражающий свет фонарей вокруг них. — Просто… просто ты будто перестал нас замечать. И таскаешься с ним постоянно. На губах, чуть приоткрывшихся, несмотря на ветер, сушащий их, повисают прозрачные слова о том, что она не права, что Антону есть до них — его друзей — дело, но… не тянет к ним. Антон не чувствует к ним привязанности, не хочет он заставлять себя идти к тем людям, к которым, как Арсений говорит, душа не раскрывается нараспашку. Когда-то было весело, он признает, да, но время летит — и оставаться на том же месте как-то не хочется. Ира, может, понимает это — говорит она не уверенной интонацией, как было на катке пару часов назад, а осторожно, слова подбирает так, словно хотя бы одно лишнее может все — Антон не знает, что именно — сломать. — Слушай, я не хотел никого обидеть, но мне… — Пофиг на нас? — Ир. Серьезно. — Антон вздыхает. Вздрагивает от прошедшегося по коже мороза. — Я не общался с вами так близко, чтобы можно было мне что-то предъявлять за «равнодушие». Слова его встречают тишиной. А свист ветра, острыми касаниями заставляющий кожу краснеть, словно говорит ему — вы ни к чему не идете, ты только стоишь на одном месте. Они в тишине идут до поворота, почти не видного в темноте. Антону становится немного не по себе от молчания, но он не пытается что-то сделать, чтобы это ощущение убрать. Антон вообще не может понять, как ему живется с мыслью, с пониманием, что некоторые ребята в его классе считают, что он их «кинул», как будто он, во-первых, мог, а во-вторых, словно их сильно что-то связывало… На секунду в голове проносится предположение, что он просто нравится Ире и она ревнует, но это было бы странным, наверное, — он с ней больше общается разве что из-за домашки, которую они иногда вместе делают, или из-за мемов, которые они могут друг другу кинуть. Но у него с Ирой — он пинает ботинком снег, вслушиваясь в звонкий хруст, — никогда не было задушевных бесед, каких-то секретов и переписок, выходящих за грань «одноклассников». Антон в растерянности: переходя от одной мысли к другой, он не понимает, почему так волнуется, думая об Арсении. Раньше все было спокойно — он просто общался с ним, пересекался в коридорах, переписывался иногда по вечерам, не было и мысли о том, что он станет ему близким, но сейчас… сейчас хочется поставить жизнь на паузу и спросить себя, мол, какого хуя вообще происходит. Он бы хотел узнать у Иры, нормально ли, что у него при мысли об Арсении сердце — почти в щепки, а голова наливается чем-то тяжелым, непонятным, чем-то таким, что Антон будто бы испытывал на себе когда-то давно, может, даже в прошлой жизни. Он бы хотел у нее просто узнать — возможно ли такое, что ему нравится Арсений в немного другом смысле, но… Ира останавливается резко. Ее волосы падают ей на лицо, и она поправляет их одним коротким взмахом покрасневшей от мороза ладони. Переведя дыхание, она говорит: — Не хочу на тебя давить, но мне кажется… ты просто одинок. И думаешь, что этот мальчишка может тебе помочь. В общем, это такая штука, когда… человеку хочется любви, поддержки, и он ищет ее буквально в каждом человеке. Антон смотрит на Иру широко раскрытыми глазами, чуть приоткрыв рот, потому что ему кажется, что Ира реально перегибает палку — какого хрена она вот так… лезет туда, до чего даже Антон одним пальчиком прикоснуться боится. Но Ира своего добилась — когда она, кинув быстрое, почти не нужное «пока», разворачивается, чтобы уйти, у Антона в голове темная пустота. Он не может перестать думать о ее словах, когда заходит домой. Когда закрывает дверь в комнату, плюхаясь на кровать, а затем проверяет сообщения от Арсения. Там толком нет ничего — лишь парочка слов да фоток (Арсений очень любит отправлять ему фотографии собственного лица, показывая реакцию на что-то). Антону не становится от этого легче — на грудь все еще давят камнем те слова Иры, весь этот день, — но на некоторое время, пока он пристально рассматривает, то приближая, то уменьшая масштаб снимка, лицо Арсения, чуть посеревшее из-за недостатка солнца зимой, ему становится легче. Антон помнит, знает, как все поменялось: если в начале декабря Арсений был активным, горящим, то сейчас, когда небо было постоянно затянуто серо-мутными красками, когда солнце вылезало из-за облаков с периодичностью раз-два в неделю, — он немного затих. Потух. Антон эту мысль хочет выжать из себя. Но она остается с ним — и этим вечером, и следующим утром, когда он, чуть поторапливаясь, так как вышел слишком поздно, идет в школу, и на уроках. Эта мысль, назойливая, разжигающая волнение, хватающая, сидит в нем жужжащей мухой и не дает продохнуть. Стоит только на секунду отвлечься, как она уже через мгновение возвращается — и ему уже и тест по русскому, и какая-то нудная тема по физике, и первообразные не нужны. Ира с Антоном принципиально не разговаривает — все уроки она мелькает тенью перед глазами, не позволяет Антону свободно выдохнуть; теперь ему кажется, что вся она является большим напоминанием о том, что Антон в Арсении немного провалился. А Арсению на него — в том смысле — все равно. И что-то неприятно щемит в сердце, когда Антон проходит по третьему этажу и замечает, как Арсений, не поворачивая головы, полный внимания, стоит у окна с Варей и о чем-то с ней говорит. Хочется встать за ее спиной, обратить на себя хотя бы какое-то внимание, потому что — Антон себе в этом признается одновременно с тем, как собственный взгляд осколком прошибает их двоих — не хватает ему Арсения, не хватает. Он, конечно, понимает, что никуда они друг от друга не деваются, все еще вместе, все еще дружат, но… …Антон сваливает с последнего урока. Он придумывает глупую отмазку, кое-как отпрашивается у завуча и просто-напросто сбегает из школы. Домой идти не хочется, об уроках думать — тоже. Ему бы сейчас поплакать грустно, пожалеть себя, понять, что вляпался он по самое «не хочу», что ревнует он Арсения сильно и что сам во всем этом виноват. Ему больше вообще не смешно. Теперь, когда какое-то странное, изворотливое, подобно длинной змее, чувство сидит в груди, он не может перестать о нем — Арсении — думать. И Антону, как бы банально это не звучало, не хочется полностью в этом пропасть — он знает, что в конце концов будет охренеть как тяжело, потому что Арсению он никогда не понравится. Тот не захочет подпустить его ближе. Останавливаясь недалеко от своего подъезда, Антон прячется за углом и задумывается: откуда все эти мысли в нем? Хочет ли он… всего этого? И чего — этого? Он не мог в Арсения влюбиться — это же… странно. Потупив головой и дернув нервно рукой, Антон вытаскивает из ушей наушники, на задворках сознания понимая, что он впервые использовал в своей голове слово «влюбиться» и «Арсений» в одном предложении, имея в виду себя. Когда часы показывают четверть третьего, Антон уже поднимается по лестнице к себе на этаж. Он практически ни о чем не думает: за последний час он в буквальном смысле выебал себе все мозги мыслями об Арсении и возможных к нему чувствах. Ему было больно оттого, что он не мог сам себя нормально и адекватно понять — желание стать ему ближе действительно обусловлено влюбленностью или «недостатком любви»? Дома никого, как Антон и думал, нет, поэтому, бросив рюкзак в комнату, он заваливается на диван в зале, стараясь не думать о количестве ожидающей его работы. Мысли уносятся куда-то далеко, за пределы этой реальности, он представляет, каким будет следующий год, как он, наверное, отсюда уедет, как Арсений останется тут. Каждый образ, возникающий в голове, мутный, призрачный, словно пылинки в воздухе, поэтому Антона начинает клонить в сон. Снится ему какая-то ерунда — кажется, он бежал по лесу от клоуна. За окном уже почти потемнело, когда Антон открывает глаза, мгновение не понимая, какое сегодня число и день недели. Будит его, что удивительно, не мама, а звонок телефона — на экране крупным шрифтом высвечивается «Арс». — Да? — ломким, как хруст веток под ногами, голосом спрашивает он. Арсений отвечает восторженно: — Можно я к тебе сейчас? — Что?.. Зачем? — Надо презентацию срочно, — он выделяет это слово какой-то особой интонацией, а Антон слышит на той стороне трубки вой ветра. Смотрит в окно — там почти темень, — сделать по физике. А то я сегодня забыл, а комп сдох, а завтра опять она, и я боюсь оплошать, если я не сделаю… — Понял тебя. Ты рядом? Арсений молчит секунду, словно не сразу понял смысл сказанного, а затем, хмыкнув, выдает: — Под твоим окном тусуюсь уже минут десять. Антон сразу же подскакивает, нелепо расправляя на диване скомкавшийся под ним плед и разбросанные подушки, и выходит на балкон. И действительно: внизу, с рюкзаком в руках, без шапки, покрасневший и замерзший, стоит Арсений. Поднимает на него взгляд и улыбается чуть — если Антону не кажется — полопавшимися от мороза губами. — Ну ты и чудо-юдо. Если бы Антон был честным, он бы признался, что тепло, проснувшееся сейчас внутри к Арсению, было вызвано отнюдь не сочувствием, а кое-чем другим. Через некоторое время Арсений уже снимает покрытый снегом шарф у него в прихожей. — Думал, тебя дома нет, трубку-то не брал и дверь не открывал. Ты ж ушел. Смотрю в окно со второго, думаю, ты — не ты, но это реально ты, подумал, тебе плохо, может. Все же нормально? Антон, пока Арсений, практически не закрывая рот, раздевается и разувается, ставит на кухне чайник и краем уха слушает его чересчур активные, непрекращающиеся — как осенью — реплики. Ему немного неловко из-за беспорядка на столе, который он оставил еще утром и не убрал — там валялись фантики от конфет и стояла недоеденная каша в тарелке, — но Арсений, зашедший с какой-то расслабленной улыбкой, не присущей людям, которым срочно нужно делать презентацию по физике, выглядел равнодушным к этому, как минимум. Как максимум — к чувствам Антона. Он мысленно дает себе подзатыльник и наливает Арсению чай. — Ты дома не был, что ли? — Не. — Арсений выпивает половину чашки. — В школе на элективах сидел. Но поел сырные шарики. Антон улыбается, наблюдая за растянувшимся на стуле Арсением, который, прикрыв глаза, сейчас выглядит до того расслабленным, что Антону захотелось оказаться у него под боком и полежать вот так вместе. Но, Антон знает, в этой реальности ему этого не достигнуть, поэтому, кивнув самому себе, он разбавляет тишину своим странным, чуть дрогнувшим голосом: — Я видел… ты с Варей сегодня говорил. И как оно? «Оно», кажется, прошло хорошо, потому что Арсений, тут же вытянувшись, открывает глаза и смотрит Антону в лицо серьезно. Его щеки по-детски краснеют, сам же он лезет к челке, поправляет ее дерганым движением и, облизав губы — действительно потрескавшиеся, — говорит: — Да. Нормально. Наверное. — Она… что она говорила? — Сказала, что ей хотелось бы со мной общаться. Ну. В перспективе. — Оу. Окей. Арсений не замечает ничего такого на лице Антона, невольно сморщившемся от накатившего, как оползень, кома злости на себя, а поэтому просто допивает чай и спрашивает, включен ли компьютер. Антон говорит — включен, а сам же в этот момент в мыслях прокручивает события декабря еще раз — и тот сон, и последующий его анализ, и ту ночевку, и последующий ее анализ, но все равно не приходит к адекватному умозаключению. Поэтому. Лучшее, что сейчас он может сделать для себя, — убрать, наконец, фантики со стола и пойти в комнату за Арсением. Хотя бы как-то себя утешить.

x

Варя стоит на улице в расстегнутом пальто. Кажется, у нее был еще один урок, но она быстро выбежала за ними — за Арсением, поправляет себя Антон, — чтобы поговорить с ним о чем-то. У нее волосы в лицо лезут, она поправляет их снова и снова, глаза на Арсения поднимает и смотрит, как тот смотрит в глаза ей. Антон стоит в нескольких метрах от них, почти обнимая школьный забор, и наблюдает — просверливает в них дыры, — чуть прикусив губу. Арсений немного растерян — когда они выходили из школы, он не ожидал, что Варя внезапно выбежит и резко дернет его за плечо, при этом попадая чистой — сменной — обувью прямо в лужу. Снег идет мокрый, несчастный. Антон продолжает смотреть, как Варя сжимает предплечье Арсения. Как заглядывает ему в глаза. Что-то режется в сердце — то ли агрессия, проявляющаяся в желании подубасить кулаками воздух или же уйти отсюда, едва ли оборачиваясь, то ли странная, необузданная ревность. В итоге Антон ничего не делает — он прячет в легких воздух и молча смотрит. Ее долгожданное появление в жизни Арсения не было чем-то ожидаемым, но Антон знает, что это смешные и прикольные проделки судьбы — смотри, Шастун, расслабил задницу, думал, мол, все окей, Арсений постепенно перестает чувствовать все это, а ты тихо радуешься, что он не занят (как будто для тебя это что-то меняет), а в итоге — сука — все как всегда. Не то чтобы он хотел как-то ревновать, но это чувство само по себе пламенем зарождается в солнышке, тянет и вынуждает отворачиваться, чтобы — Антон считает — повернуться уже через секунду. Ему больно и обидно — его накрывает волной бессилия и злости, потому что он, как ребенок, не знает, что ему делать со всем этим и как правильно все это чувствовать. Волосы треплются, щеки краснеют, полы пальто то и дело колыхаются от ветра — все говорит о том, что Варе следует зайти в школу, но она упорно продолжает стоять на месте: опускает руку и вновь — в шестой раз — касается Арсения. За плечо, за руку, чуть мажет по ладони. Антона это бесит, раздражает, вымораживает — он не хочет быть ярым собственником, но сейчас он чувствует себя именно так. Что она говорит ему такого, что Арсений стоит с приоткрытым ртом и улыбающимися глазами? Антон озирается по сторонам, словно кто-то следит за ним из-за деревьев и тихо смеется в кулак от его детского бессилия. Он разглядывает Арсения, его улыбку, чуть мелькавшую на лице, покрасневшие от холода щеки, влажную челку, липнувшую ко лбу, продрогнувшие под тонкой — уже не зимней — курткой. Потом сталкивается с ним глазами. Все внутри переворачивается, дергается, слетает в пропасть и с катушек — Антон перестает дышать. Варя говорит с Арсением — Арсений смотрит на Антона. Отворачивается, правда, через мгновение. И уже спустя минуту стоит рядом с ним. Румяный, свежий. Светящийся. — Она сказала, что ей нужна помощь в организации Дня святого Валентина, все дела. Надо завтра вечером прийти и шарики надуть. — Пойдешь? Антон не смотрит на Арсения. Он обходит лужи, пытаясь не поскользнуться на льду. Он хочет все Арсению сказать, вытащить всю эту любовную хуйню из себя, но это… слишком. Что они потом будут с этим делать? Антон знает, поэтому продолжает угрюмо молчать и сжимать губы. — Конечно. Конечно. Антон не считает Арсения ни в чем виноватым, тот вообще ничего плохого не сделал, но он все равно плюется от собственной злости. Мысленно, конечно, — внешне он остается самым невозмутимым человеком. Таким, сука, невозмутимым, что его сейчас вообще ничего бы не удивило — ни гром, ни землетрясение, ни Арсений, внезапно схвативший его за локоть, когда чуть не покатился по ледовой дорожке вниз. Он не держит Антона долго — проходит буквально пару секунд, и он тут же отпускает его. И Антон видит — если бы сейчас Арсений упал, он бы даже не заметил, потому что: легкая улыбка на губах, небольшой румянец и светящиеся глаза. О Варе думает. Может, она с парнем рассталась и подумала, что самое время пообщаться с Арсением? Может… она хотела бы стать ему ближе, чем когда-либо, она хотела бы забыть о той дискотеке и реально — реально, блять — познакомиться ближе. А Арсений бы — или она сама, кто знает — позвал ее в кино, куда-нибудь в парк, да даже в столовке на перемене вместе посидели бы — и уже зашибись свидание. От этих мыслей воротит. Антон прячет подбородок в воротнике куртки и утыкается взглядом куда-то в затылок Арсения, потому что тот обогнал его: он разговаривает с мамой, а Антон смотрит, как тот вжимает голову в плечи от ветра, как двигаются мышцы его лица сбоку, когда тот едва ли открывает рот, чтобы что-то сказать, как колыхается на его спине рюкзак. И даже когда Арсений поворачивается к нему, Антон не отрывает от него взгляд — только сверлит его лицо, совершенно забывая, что со стороны он наверняка кажется каким-то полоумным. Арсений, когда они подходят к их развилке, говорит: — Мне кажется, скоро что-то поменяется. — С чего ты это решил? Антон крутит кольцо на пальце спрятанной в карман руки. Его прошибает каким-то неожиданным волнительным страхом — словно прямо сейчас Арсений скажет что-то такое, что действительно поменяет между ними все. Вскинув взгляд на небо, тот произносит: — Весна всегда казалась мне чем-то, что несет изменения, — говорит, — а тут… Варя. Она рассталась с парнем. Не знаю, связано ли это как-то со мной, но… не знаю. — Арсений пинает ботинком грязный, мокрый снег. Антон смотрит на Арсения серьезно, против собственной воли ощущая, как что-то в нем трескается. — Она мне нравится, Антон. Как бы я это не отрицал. Всю зиму думал, что, мол, все, прошло, просто помутнение, а в итоге… Последнюю неделю хожу как с сердцем простреленным. Он говорит красиво, медленно, плавно. Тихо. Арсений отчего-то стесняется, может, смущается, но Антон не скажет ему чего-то плохого — это же реально хорошо — хорошо ведь? — что Арсений не чувствует пустоты, что он влюблен в кого-то, поэтому портить его горящее свечкой в ночи настроение он вообще не хочет. Приходится натянуть улыбку и сказать что-то странное, почти им двоим не нужное, лишь бы пустоту заполнить, натянувшуюся тонкой ниткой между ними, лишь бы не пропасть в этом мгновении окончательно — Антон боится именно этого. Ему Арсений нравится — во всех смыслах, глубоких и не очень, красивых и неудобных, во всех минутах этого долгого, серого, но отчего-то такого… необходимого дня. Можно сказать об этом: правда, это можно. Но Антон дураком, наверное, никогда не был — а потому лезть куда-то туда, где его никто не ждет, где его не желают, ему не хочется. Он только смотрит, как Арсений улыбается ему осторожно, с таким пунцовым смущением на лице, словно он сделал какую-то вещь, которая кувшинками плавала на поверхности воды, а он все никак не мог отодвинуть ее от себя — глядел с таким страхом, словно его сейчас сожрут. Но такого не происходит. Не с Антоном. Не с ними. — Сейчас дождь пойдет, кажется, — произносит с едва заметной усмешкой Арсений. Антон отмирает от созерцания его влажных волос и касается быстрым взглядом синих глаз, которые сейчас направлены в небо. Антон думает: Арсений похож на чудо, которого почти получается коснуться. Он прикусывает губу от ощущения покалывания в носу и слышит: — Ну, Тох, я побежал! Спишемся! И, махнув еще раз — напоследок, — разворачивается и уходит в противоположном направлении от Антона. Тот, сжав челюсти от какой-то тяжелой эмоции, ставшей комом в горле, в упор смотрит, как от него будто улетучивается все одним взмахом невидимого крыла — и Арсений, и наивная надежда на что-то неясное, и то самое, чего Антон терять никогда не хотел. Он понимает, что от него уходит спокойствие. И ничего с этим он больше не делает.

x

Бывали дни, когда Антон просто приходил со школы домой, ложился на кровать и валялся вплоть до самой ночи, пока не накатывал сон. Это было неприятное время, но Антон не мог с собой ничего поделать: приближающиеся экзамены, усталость, не уходящие чувства к Арсению — все это давило, как громкий звук на уши, когда пытаешься заснуть. Антон пытался спать, проживать все как страшный сон — а потом началось лето, экзамены, поступление, и он просто пропал. Не было времени думать о каких-то мелких проблемах, Арсении и будущем расстоянии. Когда в начале июня Антон узнал, что Арсений с Варей начали встречаться, он вообще не удивился. Было, конечно, больно, неприятно, но Арсению об этом знать было не нужно, поэтому все, что давило, Антон прятал так, словно это не доставляло ему дискомфорт. Даже если бы он сказал… что бы это поменяло? Они бы оставались близкими друзьями, у Арсения все еще была бы Варя, а у Антона — ощущение, от которого под ногами земля превращается в воду. И все было бы так же. За исключением того, что Арсений — такой хороший и добрый Арсений — смотрел бы на него… не так. С жалостью, наверное, с отвратительной виной, хотя он-то ни в чем как раз и не виноват, с чувством, которое в итоге бы их двоих просто сокрушило и привело к пустому концу на перепутье. В конце августа Антон уезжает в другой город — наступает новый период в его жизни. Мама уже почти начала собираться, чтобы поехать с ним, чтобы проводить, но Антон — слава богу — отговорил ее от этой дикой затеи, поэтому сейчас она, немного расстроенная, взволнованная, стоит перед ним на перроне и еле-еле сдерживает слезы, а он не знает, что делать, если она все-таки заплачет. В груди сидит тянущее чувство, от которого просто хотелось сдохнуть — и Антон не утрирует. Ему было очень и очень тяжело отрывать себя от города, в котором он вырос настоящим чертилой, в котором прошла вся его детская и не очень жизнь. И сложно было от важных людей уезжать — от мамы, от деда, который всучил ему в их последнюю встречу сухую ветку рябины, считая это обязательным, необходимым символом удачи в новой жизни, от некоторых ребят, от Арсения, все еще вызывающего в груди что-то непонятное, горячее, как будто в Антоне при мысли о нем пылало отдельное солнце. Они увиделись перед антоновским подъездом: мама как раз задерживалась в квартире, еще раз проверяя, точно ли Антон взял все необходимое, а ее любимый сыночек — любимец всех бабушек на районе, которые прямо сейчас, вытирая притворную слезу, обсуждали, какой лапочкой он был в детстве, — стоял и пристально смотрел на часы, стараясь не обращать внимание на жужжащее кудахтанье старушек и невыносимый стук сердца в груди. Он ждал. Арсений за это утро написал ему только одно сообщение. «Блять». И вышел из сети. Антон, конечно, все понял: тот проспал из-за еле работающего старого телефона, а потом несся через весь район, чтобы просто… сказать «пока»? Нет. Арсений таким простачком не был. Как бы сейчас он не был занят Варей — их конфетно-букетный период процветал, — он все же притащил ему напоследок огромное одеяло, от которого Антон тут же начал чихать, пакет с вареными яйцами — «это тебе в поезд, чтоб не умер от голода» — и сложенный вчетверо плакат с Фредди Меркьюри, на обратной стороне которого красовалась их игра в крестики-нолики. И Антон смеялся. Громко смеялся. Он так ржал, что одна из бабушек, пристально наблюдающих за ними, перекрестилась. — Это что, блять? — выдавил он из себя тогда, пока Арсений с широкой лыбой на лице стоял перед ним. — Зачем мне одеяло? — А вдруг замерзнешь у себя там. — А Фредди Меркьюри зачем? — Чтоб одиноко не было, что за глупые вопросы? — Точно. Арсений почему-то молчал после этого и выглядел по-странному смущенным — ровно, правда, до момента, пока не вышла мама Антона и не начала заваливать его вопросами (она не видела его несколько месяцев, и от фразы «какой ты стал красивый у нас» даже Антон почему-то опустил глаза). Антон разглядывал его красные щеки, прикрывающую лоб челку, которую Арсений то и дело поправлял осторожными движениями пальцев. Смотрел ему в глаза, не понимая, отчего же ему так спокойно — подсознательно-то он понимает, что это их последняя встреча в ближайшем полугодии, что их буквально теперь будут разрывать города, но сейчас эта «проблема» уходит на задний план, как случайный мазок краски на картине. Было странно. Арсений тоже это чувствовал. Антон сглотнул слюну и отошел с ним подальше от бабушек и такси, около которого стояла мама. — Неловкая тишина… — выдал он, пытаясь выдержать тяжелый взгляд Арсения на себе. — Я думал, если опоздаю, будет пиздец. — Последнее слово Арсений произносит максимально тихо, почти вплотную придвинувшись к Антону и чуть поднявшись на носочки. — Мой будильник — предатель. Антон вздохнул. Глянул быстро в сторону мамы, которая что-то бурно говорила таксисту. У них оставалось немного. И тут, наверное, должен был быть важный момент. Антон признался бы в ужасной, горькой, просто отвратительной влюбленности, которая почти-почти дошла до маразма — скрытого маразма, — сказал, что все эти месяцы буквально закапывал себя от привязанности и странных, не нужных никому из них чувств, а Арсений… Он бы понял. Или нет. Антон не знал. И, наверное, знать не хотел. Антон бы признался, конечно, признался, но Арсений, внезапно дернувшись всем телом, так стремительно начал его обнимать, что слова все растерялись (как будто они вообще находились). Этот момент Антон бы запечатлел на все фотоаппараты, существующие в мире. Даже на самые старые, советские, лишь бы у него была фотография, пускай смазанная, нечеткая, черно-белая, но… он бы пиздец как хотел держать ее всегда где-нибудь с собой, зная, что у него это — рука на спине, его прижатый подбородок, дыхание, почти поделенное на два — всегда есть рядом. Где-то в кармане. В чехле телефона. В голове. Антон романтиком себя не считал, ему все это чуждо, но от теплоты, которая рассеивалась в сердце, он буквально плавился. — Удачи, — шепнул Арсений на ухо и мимолетно проехался носом по коже, разгоняя мурашки по спине. Антон бы все отдал, чтобы этот момент длился на секунду дольше. — Береги себя. От тихих, чересчур спокойных для них интонаций, режущих по ушам, от резко пришедшего в разум понимания, что вот, все, это точка невозврата, Антон, честное слово, не знал, как жить дальше. Но здесь он, конечно, утрирует. Потому что объятия все равно разрываются, а он намеренно долго прощается с Арсением, не давая ему убрать руки с плеча. Потому что время не останавливается, а мама зовет его поскорее садиться в машину, потому что им уже нужно ехать. И Антон бы… сказал, вытащил, но он не хотел оставлять Арсения с этим чувством наедине — на этой улице, в этом городе, с так бессмысленно прошедшим. Влюбился. Надо же. Какой дурак. А на перроне — много людей. Все бегут, бросают, возвращаются, не знают, куда податься, или, наоборот, прекрасно понимают, к чему они идут. А Антон словно действительно на перепутье — но выхода все равно нет. Мама говорит ему: Антош, будь осторожен. Мама обнимает его: пиши мне всегда. Мама машет ему рукой, стоя на перроне, пока Антон смотрит на нее в окно. Именно так все меняется, как бы он не пытался все предотвратить и вернуть в точку, откуда все начиналось. Антон все еще в своей реальности — и он ничего с этим не сделает.