High School Sweethearts

Димка становится его другом случайно. Реально: случайно. Их поселили еще в начале года друг с другом, но общение как-то не задалось: Антона бесило нередкое Димино занудство, в то время как того раздражала безалаберность Шастуна — в общем, жили душа в душу. Но в один из вечеров Антон так заебался на парах, что купил себе пива, чтобы просто пережить холодный и одинокий осенний вечер; повезло, что Дима оказался в тот момент рядом. Так и разговорились. Антон болтал о последнем футбольном матче, а Дима бурно поддержал эту дискуссию — практически без матов, кстати говоря. С ним просто, что для Антона оптимальный вариант — в души они друг другу не лезут, глубокие темы не затрагивают, как делают некоторые чересчур любопытные одногруппники Антона, поэтому как они становятся хорошими знакомыми, он просто не замечает. Потом они вместе страдают из-за сессии (Антон бы, конечно, здесь поспорил: Диман наверняка ноет просто за компанию, потому что он действительно хорошо учится, а не ведет себя расхлябанно, как Антон, любящий сперва забить хуй, а потом судорожно учить лекции), общаются уже меньше, но Антона это не сильно расстраивает. Декабрь становится для него тяжелым месяцем по нескольким причинам: сессия, нередкое желание сожрать свою руку, бессознательное состояние двадцать пять на восемь и вновь возникшие — как будто они вообще исчезали — мысли об Арсении. В тот вечер он просто бессмысленно листал ленту в сетях, пока рядом лежала раскрытая тетрадка с лекциями, которые следовало учить, и думал о жизни, пока палец водил по экрану без особой цели, как вдруг наткнулся на фотографию Арсения. Это было похоже на чувство, когда дед, когда они были в лесу (на охоте за Антоном, посмеялся бы дед, будь он здесь), подсунул ему змею в буквальном смысле — прямо кинул ему ее в руки, чтобы посмотреть, как Антон будет махать руками и орать от волнения. Сердце тогда билось очень громко — но сейчас еще громче. Потому что Арсений поставил на аватарку фотографию, где он обнимает за талию Варю, заметно вытянувшуюся, словно раскрывшуюся, потому что в прошлом году она выглядела более зажатой, что ли. Антон как-то невольно подмечает все изменения и в то же время хочет поскорее пролистать этот снимок — тошнотворная ревность кулаком врезалась прямо под дых. Она улыбается, ее глаза прикрыты, голова — на плече Арсения. Тот выглядит таким охуенно красивым, что Антон залипает на него с открытым ртом, не понимая, почему даже спустя, блять, такой период времени его все еще не отпустило, почему при виде Арсения сердце все еще делает отвратительный, ужаснейший «ек» и валяется в собственной крови от ранения. Они не общаются сейчас толком — в последний раз говорили в начале ноября по телефону. Арсений, вступив в отношения с Варей, стал более… развязным, будто освободился от каких-то удерживающих его до этого момента цепей, познакомился с кучей новых людей (Антон, конечно, не сталкер, но в начале сентября друзей у Арсения человек на десять было поменьше), стал выкладывать истории с вечерних гулянок, и у Антона от осознания, что это не тот хороший девятиклассник, который наслаждается тишиной вечера и играет в переглядки с котом, при этом всегда проигрывая, а кто-то, кого Антон не знает, все сворачивается. Хотя, несмотря на это, Антон-то понимает: Арсений все еще тот человек, который подарил ему пуховое одеяло и плакат Фредди Меркьюри, висящий сейчас над кроватью и с иронией и долей стыда наблюдающий за ним. И кто-то дергает Антона за жопу, но он зачем-то ставит лайк. Отбрасывает телефон. Замирает, будто сейчас рухнет небо. И слышит гудение телефона. Если бы это была романтическая комедия, то ему бы написал Арсений, но у Антона жизнь — это трагикомедия во всем ее воплощении, поэтому это всего лишь мама, которая прислала ему какую-то фотографию (Антон готов почти поклясться, что это снова ее селфи и что ниже она сейчас напишет: «Тебе на память!»). Но все гораздо прозаичнее. Это не мамина фотография. И даже не дед, который заснул с открытым ртом. И даже — даже, блять — не прикол из Одноклассников, нет. Это просто он и Арсений в тот день, когда Антон уезжал. Просто они, обнимающие друг друга. У Антона все органы, кажется, в одну секунду просто перестают работать — он, разумеется, любитель приукрашивать ситуации, поэтому можно сделать вразумительный и довольно очевидный вывод: Антон умер. Окончательно. Мама пишет: «Наткнулась сейчас!!! Он почти с тебя ростом))». Да, это было бы прекрасным преимуществом Арсения, если бы они сосались. Антон отправляет маме какие-то тупые смайлики и убирает телефон. Взглядом находит раскрытую тетрадку, недопитую колу и недоеденный помидор, от которого сейчас тянуло только блевать. — Твою мать, бля-я, — хрипит Антон, поднимаясь с кровати и не обращая внимания на Диму, который все это время сидел на соседней кровати в наушниках и что-то с серьезным лицом смотрел на ноутбуке. — Я охуевший. Дима нажимает на пробел и снимает наушники: — Ты мне? — Нет, — бурчит Антон в ответ и начинает давиться помидором. — Я просто ебанутый. — Почему? — Дима, кажется, согласен, но виду не подает. — Это просто факт. Не скажет же он Димке Позову, что он, будучи еще одиннадцатиклассником, случайно втюрился в девятиклассника Арсения, который был — был? — его близким другом на протяжении долгого времени, что Антон забил на Варю, на свои безответные чувства, на все, даже на Иру, с которой их уже ничего не связывает, кроме тех слов, что все еще набатом стучат в голове. Антон, конечно, хотел близости. Но не от любого человека. Ну в конце-то концов… не скажет же он об этом Димке. Это будет просто конечная.

x

Антон доезжает до нее быстро — уже через пару дней вкратце рассказывает Диме обо всей ситуации с Арсением, не давая себе и секунды на то, чтобы передумать. — То есть ты гей? — Нет. Или да? — Антон щурится от яркого света лампы, не зная, смотреть ему на Диму или нет, пока тот пристально глядит на него. — Не знаю. Мне вообще странно об этом говорить. — Понятное дело. — Дима вздыхает и потягивается. — Но я не могу до конца догнать… если вы близки друг другу, почему не общаетесь? Антон приподнимается, щелкает костяшками и мнет пальцами шею — в этот момент в его голове происходит штурм, пытающийся из всех обрывков фраз и воспоминаний собрать полное и нормальное объяснение тому, о чем спросил Дима. Он бросает быстрый взгляд на телефон: экран того подсветился, мама прислала смайлики-сердечки, как в тот день, когда скинула ему фотки с Арсением. Сердце Антона падает в самые ебеня. — У него новая компания. Я уехал. Наверное, так надо. — У Антона аж лоб пульсировать начинает на этих словах. Он трет щеки, пытаясь избавиться от наваждения. — Мы как-то говорили, мол, это окей, так и бывает, но… время-то идет, а никто из нас не пытается говорить… что ли. — Охереть, Шаст, я тебя таким еще не видел. Дима протирает очки обратной стороной футболки и тут же надевает их обратно, чтобы, видимо, вновь высверливать в Антоне глубокую дырищу. Неловкость, закрадывающуюся в виде горящих щек, Антон успешно скрывает благодаря мраку комнаты — спасибо, что тот самый светильник на столе был дешевым и почти бесполезным. — Каким? — Антон отнимает ладони от лица. — Типа… ну, вот таким. Я не знаю, как это описать, — говорит Дима, а затем смеется.— Вам бы реально все обсудить. — Хуй там был, — отмахивается Антон, разглядывая огромные глаза Фредди Меркьюри на плакате. Он уже несколько месяцев висит над его кроватью и буквально расчесывает все ранки Антона одним только пристальным взором. — Я что, окончательно долбанулся головой, чтобы сейчас — спустя полгода, блин — писать ему, мол, бля, я тебя люблю, нафиг… Дима качает головой, пока слушает Антона, а затем уверенно выставляет одну ладонь вперед, и Антон тут же замолкает, так и не закрыв рот. У кого-то из них сейчас начнет дергаться глаз. Антон ставит на себя. — Я не знаю, как это у мужиков… — Так же, — хмуро вставляет одну копейку Антон. Его сейчас штырит от одной только мысли, что он может просто-напросто написать Арсению и сказать все. Но: у Арсения девушка. И: Антон не придурок, чтобы все ломать. Или: он уже и так все поломал. Еще в том году. — Не перебивай, — продолжает Дима серьезным голосом, выглядит он, как препод Антона по философии — немного нудно, но уверенно. — В общем. Я не говорю тебе лезть к нему с признаниями и, ну, реально ломать ему его счастливую юность, — Антон на этих словах кривится (Дима тоже, но менее явно), вспоминая свою «счастливую юность» в десятом классе, когда он лежал на кровати и сидел в телефоне двадцать пять на восемь, — нет, просто… Не надо вам вот так отстраняться. Говорю же: если вы реально близки, не уйдете друг от друга. После этих слов в комнате повисает тишина. Дима смотрит какое-то время на молчавшего Антона, а затем опускает взгляд в книгу, уже полчаса просто лежащую на его коленях раскрытой. Антон же, напротив, просто уходит в астрал — единственное место, где он действительно позволяет себе копать глубже, чем позволено в реальности. Арсений не отстранялся от него намеренно — Антон в этом уверен на сто и два процента, но его все же гложет мысль о том, что он просто стал про него забывать (что совершенно, наверное, очевидно, учитывая расстояние и новый этап в жизни обоих). Коснувшись горячих щек влажными ладонями, Антон признается себе в том, что ему не фиолетово, ему на это не пофиг, нет, нет и нет, — хотя последние пару недель он упрямо пытается доказать себе обратное. Антон от Арсения отрезан во всех смыслах, кроме одного. Арсений же от Антона — во всех. — Не знаю, — говорит негромким, ломким голосом Антон в итоге, когда Дима успевает прочитать несколько страниц книги. За окном ночь становится более густой — свет луны закрывается темными тучами, снегопад усиливается. — Ничего не знаю. Задаюсь вопросом: хочу ли я быть с ним, типа, ну, встречаться, и не знаю. Зачем мне это? Дима, откладывая в очередной раз книгу, произносит: — Тох, ты чего? Для чего люди любят-то? Чтобы любить и быть счастливыми. — Ну какого хрена это тогда так сло-ожно? —Антон чувствует, как в нем по новой начинает бурлить то самое, что он упрямо отрицал некоторое время.— Не понимаю, чего я вообще хочу, если вдруг он… если вдруг что. — Ну я тебе серьезно тут не советчик, вообще толком-то не шарю в любовных делах, но… тебе просто надо разобраться в себе, может? Прийти к тому, чего ты сам хочешь от этих перспективных отношений? А то просто жрешь себя потихоньку, с места не двигаешься, так какой толк-то в этом? Антон вздыхает. Какая разница, чего он хочет, если Арсений все равно никогда не подпустит его к себе ближе, чем обычно? Если это обычно вообще все еще живо.

x

Они сталкиваются за несколько часов до нового года у продуктового магазина, в который обычно ходили после школы еще буквально год назад. На улице никого толком не было, кроме гуляющих собачек и пожилых пар, ходящих под ручку по своеобразной аллее. Арсений, когда поднимает взгляд на Антона, удивленно хлопает ресницами, а Антон трет подбородок, потому что врезался носом прямо в лоб Арсению. — Привет, — молвит Антон неуверенно, разглядывая смешную пятнистую шапку Арсения и торчащую из-под нее челку. Некоторые вещи никогда не меняются. — О боже, привет, — Арсений заметно теряется: глаза бегают, рот то открывается, то закрывается, поэтому Антон не сдерживает смешок, полный охуевания не только от ситуации, но и от жизни — действительно достойный подарочек-то. — Не знал, что ты в городе. Неудивительно. Последний раз, когда они нормально разговаривали, был в августе — напротив старого, не выделяющегося подъезда и бабушек, бубнящих за спиной. А сейчас они практически там же, где все начиналось: Арсений стоит с растерянным выражением лица и пакетом, из которого торчат бананы и большая коробка сока (кажется, апельсинового — Арсений себе не изменяет), а Антон — с грохочущим сердцем, которое упало на землю и смешалось с грязным снегом у него под ботинком. Стоит напомнить: несмотря на то что прошло уже больше полугода, Антон все еще дурачок и он все еще не умеет нормально разговаривать и изъясняться. Сейчас он просто стоит и думает, где он так снова оплошал в своей жизни, что теперь обязан падать лицом в грязь — практически в буквальном смысле. — Чудесно выглядишь, — говорит, чуть улыбаясь, Арсений, — прям… по-новогоднему. Антон, увидев его, забывает, что сейчас похож на додика — тетя напялила на него красно-белый колпак, обмотанный мишурой, и отправила прямо так в магазин за шампанским. Он, конечно, блин, об этом забывает, а потому с неумным видом разглядывает хохочущего Арсения. Чувствует: вот оно. Это ощущение. Приближается стремительно, как дети на санках с горки. Ощущение, когда не хочется вертеть головой, когда ноги проваливаются в снег, задница и все последующее мерзнет, а тебе просто все равно, и ты смотришь вперед, на лицо того человека, от мысли о котором сердце трепещет, душа и чакры раскрываются, а на губах задерживается скулеж в одно слово: господи-пожалуйста-как-мне-тебя-выносить. И вроде… прошло столько времени. Они с Арсением не виделись полгода, толком не разговаривали (скорее из-за узколобости Антона, а не новой компании Арсения), но Антон все равно не может спокойно думать о них, о нем — и теперь просто пожинает плоды своей отстраненности и фальшивой уверенности, что все, кажется, прошло. Хуй там был. Или не был. Антон вздыхает. Смотрит на губы Арсения, которые то и дело раскрываются, пока их хозяин что-то говорит. Смеется невпопад, с нескрытой неловкостью мнется от пристального взгляда. Начинает идти снег. То, чего Антону не хватало все это время: настоящей зимы, мысли, ударившей воспоминанием о той-самой-ночевке по разуму как балластом по дну. Не хватало Арсения, такого красивого, когда он искренний. — Прости, что не писал тебе, — взволнованным голосом неразборчиво говорит он. Кажется, отсутствие общения действительно заставляло Арсения переживать. Антон мысленно дает себе пощечину за отвратительное поведение на протяжении всей осени и декабря. — Мне казалось… что это будет неправильно. Я думал, мол, на расстоянии общаться получится, все легко будет, но я что-то… испугался. Антон спрашивает: — Чего? — Не знаю. — Арсений чешет щеку, и Антон наконец смотрит на его руки. Снова без перчаток. Недлинные пальцы, короткие ногти, побелевшие костяшки. Аккуратный, хороший Арсений. — Да. Понимаю. Они молчат буквально пару секунд, и затем Арсений выдает то, отчего у Антона пересыхает в горле: — Я очень скучал, Шаст. Порой был в школе, и хотелось по-обычному найти тебя где-нибудь в коридорах или, ну, в столовке, но… Я не мог. И было грустно. Я столько раз — и это прям пиздец — порывался тебе сам написать, позвонить, и тупо будет отпираться, конечно, я просто трусил. Антон сглатывает слюну и облизывает губы. Хлопает себя по щекам, просит: не падай в его слова, посмотри на Арсения, он реально волнуется, не падай в слова. Мимо проходит какая-то бурная парочка, уже наверняка выпившая (что неудивительно: до нового года совсем чуть-чуть), и что-то кричит им в лицо. Арсений тянет улыбку в ответ на их нелепое, смешное, но искреннее поздравление с праздником, а Антон только бурчит «с новым счастьем» в ответ. Через пару секунд они остаются одни. Только вдалеке слышны хрустящие шаги людей и веселые голоса. Антон вздыхает и не может думать ни о чем, кроме того что через недельку-другую он вновь уедет и оставит этот город, маму и деда, свою комнату, самое безопасное пространство на всей планете, и Арсения — все, что было для него важным. — Отчего струсил? — почему-то шепотом произносит Антон, краем глаза наблюдая за людьми на той стороне улицы. Раздается хруст снега — Арсений подступает к нему ближе, тянется, заглядывает в глаза, будто под гипнозом. Антон сглатывает. Почти делает глупый, трусливый, наивный шаг назад, но в последний миг — мир начинает крутиться — Арсений берет его за запястье. — Эм-м, я не знаю?.. Странное что-то. Антон снова сглатывает слюну и ощущает, как что-то в груди начинает загораться — то ли не свойственный зиме лучик солнца-надежды, то ли нагретая поверхность волнующегося моря внутри него. «Странное что-то» — это не «я не хотел» и не «я не видел в этом смысла». Это даже не «я нашел тебе замену». Это что-то странное. Возможно, даже Антон не сможет это объяснить. Он замирает от нахлынувшего пламенем ощущения чего-то улетучивающегося, но все еще виднеющегося на горизонте, словно Антон еще может что-то исправить. У него не получается выдавить из себя и слова, поэтому он замирает, как замирал всегда в ситуации, к которой не был готов. А Арсений смотрит на него — смотрит так, как разглядывал его всегда. С легкой радостью, облегчением, которое почему-то никогда из его глаз при виде Антона не исчезало, с ощущением наполненности, выливающейся в румянец на щеках и улыбку на лице. Антон ловит каждое чувство собственным — и отчего-то улыбается сам. До нового года совсем немножко. — Мы сможем встретиться? Ну, на этой неделе. Я могу даже первого! Хотя нет, ко мне бабушка приезжает. Блин! — восклицает Арсений тут же, выражая эмоции особенно ярко (Антон боится себе признаться в том, что по этому он скучал сильнее всего). Дергает рукой, ногой. Даже мимика на его лице — неостановимая, ни одна эмоция не задерживается надолго. — Мы можем же? Антон хочет ответить: да, я для тебя всегда найду время. Антон хочет сказать: ты только намекни, я готов. Антон почти говорит: мы можем. Но что-то режется, колется, просит — не надо. И он почти соглашается, но вспоминает последнее полугодие, свое одиночество, Димкино «не уйдете друг от друга» и быстрым процессом сопоставляет в голове потенциальную встречу и тоску, которая будет преследовать Антона, когда эта неделя закончится, когда он будет ехать в поезде, когда еще несколько месяцев не увидит его. Когда даже во время их встречи будет думать о том, как скоро уедет. Он почти умоляет это ощущение, которое в нем играет разными красками, остановиться, дать ему день спокойствия, но ему некомфортно, неудобно, страшно, поэтому: — Не получится, — выдавливает, стараясь не смотреть Арсению в глаза. — Прости. — Ох, ладно, — и это единственное, что Арсений говорит. Антон хочет крикнуть вслух, чтобы его внутреннее «я» услышало: «Ты творишь что-то, что делает меня отвратительным! В первую очередь для себя! Сука!» — и это снова похоже на плохую комедию, только кульминацией здесь уже и не пахнет. Со стороны, наверное, его противоречивый конфликт с самим собой выглядел очень смешно. Арсений только не смеется. Неловко кусает губы и водит взглядом по деревьям за спиной Антона. — Мне тоже странно, Арс. Голубые глаза тут же сталкиваются с его. Становится жарко. — В каком смысле?.. Встречают его вопрос тишиной: Антон просто смотрит ему в глаза, будто в последний раз отслеживая эту тонкую грань проходящих в радужке эмоций, от удивления до потухшей, почти увядшей тоски. Будто не имея ни одного, блять, понятия, как он вообще может справиться с этим громким, бушующим и охватывающим вдоль и поперек чувством… любви? Ебать. Словно подытожив весь внутренний монолог, Антон цокает. — Надо идти уже. — И мне. Арсений улыбается, чуть приподнимая уголки губ. Антон молится всем богам, чтобы его взгляд не выдавал его желания коснуться их и улететь на планету для счастливых один раз в год геев-влюбленных-в-Арсения-Попова. — Ты не чувствуешь, что что-то меняется? Еще с той весны, помнишь? Антон задумывается — для приличия, надо же сделать вид, что он еще ни разу тот день не вспоминал — и выдает: — Возможно и так, — он молчит, молчит, а затем, совсем себя не останавливает, догоняет прошедшие слова новыми: — Я реально скучал. Все оторванное от привычного, все то, что в Антоне пульсирует с того года, все неприятно касающееся сердца и разума — все это Антон хочет вытащить из себя одним мгновением, хочет избавиться, но запомнить: то, что он чувствует сейчас, невозможно сравнить ни с чем. Они расходятся через пару минут после того, как из Антона вспышкой вырываются те самые слова, от которых его трясет еще пару добрых минут, пока он добирается до подъезда. Я реально скучал. По всему тебе. Он не говорит этого, но Арсений, кажется, ловит это сам — выхватив тот взгляд, наполненный «прости», он своим просит его не волноваться. Понимает. Арсений, блин, всегда его понимает — несмотря на изменившиеся обстоятельства, города, окружение и даже их собственные «я», он все еще тут, тот самый Арсений, который обожает тихие вечера, который носится по коридорам, который останавливается посреди дороги, если увидел птицу, вьющую гнездо. Арсений, в которого Антон один раз так наивно влюбился, — которого он почти потерял. Каждая зима становится новой точкой отсчета. Антон понимает это в этом году особенно четко.

x

— С новым годом, Тоха! Всего тебе! — И тебя, счастья, здоровьишка и чего-нибудь, чего захочешь! Антон не хочет себе в этом признаваться, но Варю в этот вечер он не упоминал намеренно — и тогда, при встрече, и сейчас. Хочется только на двоих.

x

«Ты так вырос»

«Ты тоже»

«Я не про рост»

«И я»

«….» «Запись со стены»

«Бля ахах»

x

«С днем рождения, желаю тебе только хорошего))))))» «Изображение»

«Ааааа, убери это» «И спасибо»

«Так неприятно на себя смотреть?»

«Посмотри на мое лицо»

«а что с ним?»

«Даже Шрек красивее меня»

«Извини, но это очевидно»

«:))))»

x

«Ты красивый, Арс»

x

В июне Антон думает, что лучше бы он еще раз сдал ЕГЭ, чем сессию. Конечно, он приукрашивает. Дима идет рядом с ним, придерживая в руках пакет с книгами, которые нужно сдать в библиотеку, солнце печет в глаза — конец июня, обед, о чем речь вообще, — а Антон просто представляет, как скоро вся эта хуессия закончится, как скоро он вернется домой, поест нормальной еды и встретится со всеми, кого не видел уже больше полугода. Остается ждать совсем чуть-чуть — до поезда буквально полторы недели. В голову медленно на цыпочках закрадывается мысль, что, если он не вывезет сессию с первого раза, придется ходить на пересдачи, а тогда все пиши пропало — придется рвать и метать, сдавать билет и еще пару недель просто мучиться и как-то договариваться с самыми принципиальными в мире преподавателями. Плюс — еще столько времени в комнате общежития Антон не выдержит. С голодовкой — тоже. Дима внезапно сует ему крекер в виде рыбы, говорит: ешь. Антон кивает, берет и думает: еда богов. Это обычный июньский день, обычное утро, обычные Дима и Антон — все как всегда, но, как известно, у Антона в жизни не бывает ни одного линейного эпизода (если не считать одну из вылазок с дедом в лес, когда он пластом валялся на земле на протяжении минут сорока, когда его ужалила пчела), поэтому через пару минут в эту спокойную размеренность жизни врывается гудение телефона. Антон, почти не следя за дорогой, достает плавным движением телефон, разблокирует его, смотрит на экран — и почти забывает, что он на улице. Его дергают за рукав, мол, пойдем, — это Дима. — Арс написал, — странно-дрожащим от волнения голосом говорит Антон, Дима разглядывает его щеку, чуть приподняв подбородок, всего секунду, а затем опускает взор обратно на дорогу. Тянет: — И?.. — Он уезжает через пару дней на все лето в деревню. — Антон замирает, потом отмирает и начинает быстро-быстро печатать сообщение ему ответ. Становится не по себе. Хотя бы потому, что Антон реально надеялся, что они смогут нормально встретиться. Переписки переписками — а этого по-настоящему не хватает. — В конце августа, может? Увидитесь. Антон пожимает плечами, убирает телефон в карман, но тут же рвется за ним снова, проверить, не ответил ли ему чего Арсений. Жара, давящая на лицо и плечи своими склизкими и неприятными ладонями, заставляет Антона отойти от Димы подальше — в тень, под деревья. Хочется ругаться на весь мир, загрустить, расстроиться, пожаловаться кому-то, но Антон только смотрит в экран телефона, параллельно думая, что теперь его тошнит от социальных сетей — так бы он узнал о том, что Арс уехал, только когда вернулся домой. Может, было бы легче. Кто знает. Особенно тяжело вздохнув, он хочет вновь вернуться в декабрь одиннадцатого класса — в период, когда все только зарождалось и не казалось таким серьезным. Когда Антон мог справляться с этим, полностью пропадая в учебе — или ее пародии — или просто кидая на Арсения один взгляд в день. Этого хватало. Сейчас нет. Сейчас Антон почему-то любит его особенно сильно, почему-то, даже несмотря на их нечастое общение, все еще чувствует к нему-то самый разнообразный спектр эмоций и чувств — от обожания до злости, что ничего не получается изменить. — Шаст, окей все? Антон, не поднимая глаз от треснутого тротуара и собственной обуви, кивает. То, как ему не хватает Арсения, нельзя описать ни одним языком мира. И это… блять, и это то, что люди действительно называют поехавшей крышей. Наверное, даже от любви.

x

Они созваниваются в конце августа — просто так, без особой темы для разговора, просто-чтобы-позвонить. А Антону — чтобы услышать. Арсения, его голос, его смешные и несмешные истории. Это все в какой-то момент становится для Антона очень важным, он просто не успевает себя остановить. Обсуждая школьный год Арсения, Антон вспоминает собственный десятый класс, когда он толком ничего не делал, «отдыхал» от «сложного» девятого класса и только-только начинал общение с Арсением. Он говорит: — Хорошо было, — и не имеет в виду, что сейчас ему плохо. Возможно, тяжелее. Но Арсений понимает по-своему. — А сейчас что? У тебя не все хорошо? Антон переводит взгляд из одной точки на стене в другую — кажется, та немного интереснее. Он чешет локоть, удерживая магическим образом телефон между краем плеча и щекой, а затем быстро отмотанной пленкой вспоминает все события, происходившие с ним за последний год: поступление, отсутствие общения между ним и Арсением, знакомство с Димой, депрессия с одной «с», дед, который почему-то постоянно норовился позвонить ему по Скайпу — все это таким кубарем сжималось в животе, что Антон на мгновение забывает, как вообще разговаривать. Он забывает главное: все это время, пока он успешно создавал впечатление психически стабильного человека, у него в жизни происходила большая жопа. — Не знаю, — вздыхает, — даже не понимаю. Вроде все есть, а вроде и ничего. — А чего ты хотел бы? — спрашивает Арсений с искренним интересом. На той стороне слышится какой-то треск и мяуканье кота. — Да отвали ты от меня. — Чупа? — смеется Антон. — Да, сил уже нет с ним, зачем было с собой его брать. — Он замолкает. — Так что? Антон не знает, хочет ли он это обсуждать с причиной своих грез. А говорить тайнами уже откровенно надоело. Тем более не факт, что они вообще увидятся в ближайший год. — Я не знаю, чего хочу, — наконец начинает Антон, касаясь пальцами края футболки и зачем-то вытягивая ее. Все кажется каким-то размытым. — Столько происходит со мной, а я вообще, сука, без понятия, куда мне все это девать. — Ты влюбился? — только спрашивает Арсений, а Антон уже мысленно стонет — да и наяву тоже, поэтому Арсений тут же продолжает: — Оу. Безответно? — Ага. — Хреново, блин. Наружу рвется смех. Антону становится просто смешно от этой ситуации: блять, он даже не может сказать Арсению, в кого он влюбился, потому что это он! Охуенно! Эта ситуация не перестает радовать еще с позапрошлого года — складывается четкое впечатление, что все это время Антон просто наблюдает за своим телом со стороны и от стыда закрывает глаза каждый раз, когда то откровенно позорится. — Ты говорил это тому человеку? Попробуй тут сказать. — Не-а. Зачем? Арсений молчит пару секунд, Антон же слышит мурлыканье кота. Чудесно. Уже долгое время Антон не чувствует себя жалким, не ощущает грусти или тоски из-за того, что у него вообще нет шанса быть с Арсением в романтическом смысле. Не то чтобы ему стало вообще все равно, нет, даже наоборот — у него все так горит, что сил на переживания просто не остается. Антон просто с этим живет, как с данностью — есть и есть, куда денешься. В принципе, рано или поздно это пройдет. — Это реально херово, блин. — Антон кивает на его слова, продолжая молчать. Переводит взгляд на потолок. Может, паук какой пробежит, повеселит его. — Если честно… у меня с Варей тоже какая-то фигня. Ничего, если я буду про это говорить? — Ничего, давай. — Окей. В общем, мы последние недели толком не можем нормально разговаривать. Она пару раз приезжала ко мне сюда, мы гуляли, все вроде окей, но и Варя, как она мне сама сказала, и я не чувствуем себя… нормально, что ли. Розовые очки будто слетели. — Да, они все замутняют, — задумчивым голосом произносит Антон-мудрец. — Да. — Арсений перестает говорить на некоторое время, и Антон слышит только его дыхание. — Я хочу позвонить ей сегодня. Потом. Позже. И предложить… бля. Расстаться? Потому что это уже ерунда, а не отношения. — Тебе она не нравится больше? — Нравится. Или нравилась. Весь десятый класс я как в тумане был с ней — и с друзьями ее, кстати. Только сейчас они все разъехались тоже. А Варя в городе, они никуда с родителями не ездят обычно. Так что вот. — То есть… ты все?.. Потух? Антон не радуется. Ему почему-то неудобно — как будто он лезет не в свое дело. — Наверное. И она. Может, даже раньше меня. То, как Арсений говорит, как он делится этим, Антон может охарактеризовать одним словом: смелость. Они так давно не говорили о чем-то личном, не давали друг другу намеренно заглянуть за ширму спрятанного, как было полтора года назад, что сейчас это кажется чем-то необычным, удивительным. Антон вспоминает, как в последнюю их встречу в новогоднюю ночь Арсений схватил его за запястье и сказал, что ему «странно». Странно. Будто впервые смакуя это слово на языке, Антон понимает: именно этим словом он мог описать первые месяцы влюбленности в Арсения, именно так ему было смотреть на него и понимать — что-то тянет. Глупо будет думать, что он может нравиться ему, ладно, но на секунду представить… Представить, как Арсений откроется ему, как он станет ему еще ближе, как они наконец-то друг друга достигнут — а Антон больше не будет идти один. Горло стягивает ком. — Маме сказал об этом, она сказала, что я придумал себе многое. Но если у меня все это происходит?.. Если я чувствую что-то. — Что ты себе придумал? — спрашивает Антон, находя в уголке комнаты клочок паутины. — Что она во мне больше ничего не вызывает, понимаешь, я просто… застыл. Мы вдвоем с ней. С зимы уже. — С зимы? У Антона екает сердце. Арсений ничего не отвечает — дышит чуть громче, чем обычно. Антон от странного волнения начинает жевать губу и сгибать и разгибать пальцы. Он так и хочет спросить: «Тебе другая начала нравиться? Другой?» — но держит губы плотно сомкнутыми, он не может, он не может. Была бы его воля, он бы избавил Арсения от этой пытки, от понимания, что что-то меняется, что чувства берут вверх. Была бы воля Антона, он бы лично приполз к нему сейчас, сказал — такое случается, и это окей, и это не плохо. Откуда у Антона вообще подозрение, что Арсению будет нравиться кто-то его пола?.. Это глупо, это наивно и это неправильно — так кажется Антону до момента, пока Арсений вдруг не говорит ему: — Если я сейчас все испорчу… Короче. Когда я тебя увидел в прошлом году, у меня что-то… не так пошло. Антон сглатывает. — Не так? Сегодня он общается только вопросительной интонацией — на большее не способен. — Я не знаю, ты понимаешь? Я не понимаю. Не то чтобы я прям вообще екнулся… просто что-то не то, я не чувствую себя так, как раньше. Что-то другое появилось, — едва слышно говорит Арсений, и в тембре его голоса слышен неприкрытый никакими другими эмоциями страх. — Вообще ничего не понял. А потом все пошло наперекосяк — с Варей в том числе. — Бля, Арс…. Его не хватает на что-то большее. Арсений на той стороне трубки лишь громко вздыхает. Буквально через минуту-две им приходится закончить разговор: в комнату заходит мама Антона и просит его помочь ей на кухне. Антон, конечно, соглашается, но еще минуту бубнит Арсению какую-то ерунду, что они все обязательно обсудят, что у него есть что тоже сказать, что все кажется таким странным, таким… опрокинутым, как стакан с разлившейся водой. Ночью Антон заходит в сеть и видит от Арсения сообщение, от которого все внутри сжимается до размеров бусинки. «Ты мне, кажется, нравишься» «В том смысле» «Я ломаю что-то сейчас?»

«Нет»

«Я не знаю, что с этим делать» Если бы Антон знал, что ему ответить на это, он бы давно не плавал в этих чувствах, как в дерьме, и был бы счастлив. Наверное. Если бы не нашел еще причин для страданий. Все-таки: странно и удивительно читать эти сообщения от Арсения. Словно два мира столкнулись — реальный и нет, только Антон не знает, радоваться ему или грустно смотреть на паутину и паука в углу. Звонить он не будет — сейчас наговорит такой чепухи, что завтра будет глядеть на себя только с красными ушами и глазами, распухшими от недосыпа, потому что не сможет просто, блять, заснуть. Рвануть бы завтра к нему, увидеть все ответы, которые Антон искал еще с одиннадцатого класса, на его лице и, возможно, наконец почувствовать все наяву — без клишированных и странных снов, без домыслов и закрытой двери ванной. Это так легко звучит, это даже выполнить в принципе несложно — Антон же знает, куда надо ехать, но нельзя обойтись без «но». Завтра двадцать шестое — завтра у Антона поезд. Ранним утром. Ему настолько смешно, что хочется по-детски разрыдаться от того, насколько категорична жизнь и обстоятельства. Конечно, можно вернуть билет, конечно, можно забить на все и поехать к Арсению, но это будет импульсивно и неправильно. Хотя бы потому, что не факт, что они оба к такому готовы. Как-то Арсений ему сказал беречь себя, быть осторожным, и Антон правда старался, долго старался, но сейчас все словно валится, хотя, вроде, ему должно стать легче. Но какого-то хрена все становится еще более запутанным. Он с Арсением переписывается до поздней ночи, при этом Антон чувствует себя как в сериале, потому что такого не могло с ним произойти, не мог Арсений вот так… влюбиться в него? В него. Арсений, кажется, сам многого не понимает еще. Антон не спит до четырех, а в шесть его уже поднимает мама, чтобы они начали собираться на поезд. Он буквально ничего не может сделать с этим странным комом в груди, в легких, в ребрах, — ощущение безнадежности охватило его одним движением. Антону не плохо, не грустно и не страшно — ему просто много. Он снова уезжает, так и не увидев Арсения, так и не почувствовав, каково это, когда взгляд чужого человека касается тебя не просто мельком, а пристально, с тянущим ощущением внизу живота. Каково это, когда человек, которого ты любишь, любит тебя. Наушники в уши, грустная музычка и зеленые поля за окном — Антон дает себе из этой реальности хотя бы на несколько часов улететь.

x

Антон сначала удивляется, как ему удается держаться: несколько месяцев стоит просто-тишина, преподаватели не цепляются, в комнате Антон часто один. Никаких: «это тебе на память» от мамы и мемов из одноклассников, никаких «как-же-хочется-умереть» от внутреннего «я». У него аж лицо сводит от улыбки, когда он видит, что зачеты сданы, что первый семестр окончен, что все — выдохни, Антон, ты вывез это. Все так… плавно идет, что Антон не верит своему счастью. Нет, конечно, многое что выходило из-под контроля (например: один раз Антон случайно съел чьи-то пельмени на общей кухне, за что потом отхватил), но в принципе… было тихо. Даже с чувствами. И нет: он не перестал общаться с Арсением, они говорили, причем чаще, чем когда-либо, просто… видимо, это был этап жизни, спокойный и размеренный. Антон просто в какой-то момент сел и посмотрел на мир — а мир посмотрел на него. Даже в горле не чесалось сдвинуться. С Арсением они не обсуждали ту тему пока — решили пожить с этим, осознать, правда ли все или показалось. Антон согласился — ему самому надо разобраться с собой, понять, куда дальше двигаться, если чувства серьезны и если они ответны. Димка отреагировал на это все красноречиво: не проеби. Антон хоть и дурачок, но старается не проебывать — ни пары, ни деньги впустую, ни Арсения, с которым у них наконец-то… хорошо все. Тот вроде даже больше не шугается мыслей о Варе, теперь спокоен, не переживает сильно, и это не может Антона не радовать. Одной ночью Антон спокойно ложится спать, думая о том, что уже через пару дней поедет домой, думая, что выспится, но не тут-то было. Дима будит его подушкой, брошенной с его кровати в лицо. Шипит: — Выруби свою шарманку. Шесть утра. — Бля. — Антон тянется к телефону, чтобы выключить будильник, но тут же подскакивает с кровати, так как видит на экране имя Арсения. — Да? Голос на той стороне дрожит. — Антон! В общем, у меня сюрприз! — Чего? Ты где? Почему у тебя голос такой? Дима стонет, зарываясь в одеяло и пиная ногой воздух — Антон уверен, Дима мечтает, чтобы там было его лицо. — Холодно просто. Я тебя разбудил? — волнительно спрашивает Арсений. Антон слышит какие-то голоса — похоже на столпотворение людей, какое в такое раннее утро бывает обычно в аэропорту или на вокзалах. Антон морщится, когда в голову ударяет боль от резкого пробуждения, но все же отвечает:  — Естественно, но пофиг. Я не понял, — шепотом продолжает он, — где ты находишься? Почему ты на улице? — Я к тебе приехал, новый год скоро! Антон распахивает глаза и пялится в одну точку — туда, где примерно должна быть голова спрятанного в одеяло Димы, — не понимая, над ним шутят или прикалываются. Это же пиздец. Он прикрывает глаза и массирует виски, удерживая телефон между плечом и горящей щекой. — В смысле ты ко мне приехал? Почему ты не сказал ничего? Арсений звонко смеется: — Сюрприз же, Шаст. — Бля. Кто тебя вообще пустил… Антон, сбросив звонок и договорившись о месте встречи, вытряхивает свою старую тушу с кровати и начинает носиться по комнате в поиске любых вещей. Дима смотрит на него осуждающе, хотя Антон вообще не обращает сейчас на него внимания: все, чего ему хотелось, это запихнуть себе в рот жалкий бутерброд с колбасой, пересчитать деньги и просто поймать автобус в такую рань. В темноте, когда Антон вылетает из общежития, ориентироваться тяжело из-за все еще помутненных сном и внезапным событием глаз. Снег, укрывший слоями лед, не способствует успокоению: Антон только больше напрягается, когда, еле как доковыляв до остановки, чуть не падает посреди тротуара. Уже подъезжая к вокзалу, Антон не знает, что будет говорить и что будет делать. Его разум затуманен, и единственное, чего Антон сейчас всем сердцем желает, это забрать это чудо-юдо и уехать обратно, в теплую комнату общежития, пускай немного вонючую. Не смертельно же. Вспоминая их разговор в августе, Антон только больше начинает паниковать: чувства-то никуда не делись, Арсений, видимо, не остыл к нему, а жить им с этим надо. Перебрав несколько вариантов того, как он начнет диалог, Антон заваливается, как огромная снежная глыба, которую никто не ждал, на перрон. Арсения он видит еще издалека — тот стоит рядом с какой-то бабушкой и что-то ей бурно рассказывает, пока та, приоткрыв рот, слушает его. Антон вздыхает, просит себя просто успокоиться и, проталкиваясь через толпу, наконец подходит к Арсению. Зовет его. Тот поворачивается, и улыбка, словно ластиком, стирается с его лица. Он опускает глаза — ага, вот оно! Запал прошел, теперь и Арсений понимает, что происходит. Бабушка, которая, видимо, так хотела услышать конец душещипательной истории, тронула Арсения за плечо. Антон, быстро опустив взгляд, замечает пирожок в его руках. — Ешь, внучок, — говорит она, а Антон, не сдерживая улыбки, смотрит на внезапно смутившееся лицо Арсения. — Так чем кончилось-то? — Он просто… — начинает Арсений, не отрывая глаз от лица Антона. — Просто чуть ли не умер на месте. — Ох-ох-ох! — красноречиво реагирует бабушка (и почему, задается вопросом Антон, вечно рядом с ними какие-то бабушки?). — А ты кто у нас такой? — вдруг поворачивается к Антону она. Он переводит на нее взгляд. Не удивится, если эта та же бабка, что и два года назад. Арсений хватает Антона за запястье — как тогда. Аккуратно, несмело обхватывает пальцами и чуть тянет его на себя, будто хочет присвоить. Антон от волнения стискивает челюсти, смотрит на смешную бабушку, а затем, попрощавшись с ней и пожелав ей счастья в новом году, они разворачиваются и уходят. Останавливаются, правда, тут же — теряясь в толпе. Ни одна из фраз, шепотом отрепетированных в автобусе, не звучит. Антон выдавливает из себя бессвязное: — Арс, ты… охуеть. Ты здесь. Он тянет к нему ладони, скользит ниже по запястьям Арсения и хватается за пальцы без особой на то надобности, просто так, лишь бы ощутить Арсения ближе. Почувствовать тепло. — Я офигел, когда звонок от тебя увидел. Вообще, меня разбудил Дима, он начал злиться на мой будильник, но это был не будильник, как ты понял. Я охуел от жизни. А ты тут такой — сюрприз, вот и… Арсений внезапно, как рассыпающийся на небе салют в не новогоднюю ночь, обхватывает его спину руками и прижимается так, будто хотел сделать это очень давно. Антон выдыхает в беспамятстве, не знает, куда деть руки, до этого бессовестно касающиеся ладоней Арсения, поэтому просто кладет ему их на лопатки. Чуть-чуть жмет. К себе. Это не похоже на шутку, не похоже даже на новогоднюю сказку и не похоже на жизнь Антона, зато очень похоже на Арсения, который внезапно приезжает к нему, зная, что Антон сам скоро приехал бы, стоит и жмется так, словно… словно вот так и должно быть. Антон уже хочет продолжить свою тираду, но его прерывают одной резкой, выдавленной из самого сердца фразой: — Я тебя просто люблю. Мне понадобилось, — шепотом, в самое ухо, у Антона аж мурашки, хотя ему не холодно, — понадобилось почти полтора года, чтобы это понять. — Боже, охуеть, серьезно? — Антон на секунду отрывает Арсения от себя. Ему плевать на людей вокруг — пускай о своих проблемах думают, поэтому Антон просто касается горячими пальцами холодной шеи Арсения. — Любишь? — Да, люблю. Замечательно. Антон думал о том, что будет с ним, если Арсений вживую ему об этом скажет, но он и в половину не подозревал о том, насколько ему будет жарко-странно-хорошо от этого в реальности. Он смотрит ему в лицо, почти тянется, чтобы наконец-то поцеловать, но Арсений напоминает: — Ты помнишь, где мы. Антон оглядывается, будто забыл. Действительно. А он и забыл. — Помню. И я просто… — почему-то сейчас сказать уже ничего толком не получается, хотя до этого… ладно, до этого Антон тоже не был готов. — Я пиздец как в тебя влюблен. Арсений улыбается — а Антон не может быть более счастливым. Снежинки, редкие, крупные, падают ему на волосы. — Пойдем руки помоем? У меня от пирожка они все жирные. Они практически не разрывают сцепленных ладоней, пока идут до туалета. Антон в помещение не заходит, стоит недалеко от него и слышит только бешено стучащееся в груди сердце. Он до сих пор не верит, что это с ним происходит. Затем Арсений резко хватает его за ладонь и тащит куда-то — на улицу, в небольшой проулок. — Ты собрался меня насиловать? — Не смешно. А потом он его целует. Горячей вспышкой в голове у Антона мелькает тот сон, обрывистый уже, потерявшийся в памяти, но там… там Арсений делал почти то же, что и сейчас. Он цеплялся за его ладони, но не дышал жарко в шею. Он отрывался, чтобы поцеловать через мгновение снова, но — и это самое важное — не ощущался так тепло и нужно, как сейчас, так необходимо, как никогда. И он не говорил прямо в рот: — Люблю так, — рваным выдохом, — это просто невыносимо, Тох. — Он прижимается к губам снова, при этом впечатывая затылок Антона в какую-то неприятную на вид стену, но Антону плевать — так откровенно и неприкрыто. Антон, целуя Арсения в ответ, взаимно, понимает: Арсения он однажды выцепил взглядом неслучайно, он просто не мог его упустить. Его эмоциональность, порой похожая на ребячество, заставляет внутри все плавиться только от одного взгляда. Звук его бьющегося сердца почти отдается в ушах Антона. Если это не лучший день в его жизни, тогда что?

x

Антон пропускает Арсения к себе в комнату первым. Тот заходит, толком по сторонам не озираясь, так как ничего не видно — восемь утра же. Димы в кровати уже нет, но, судя по лежащему на столе телефону и тарелке с заваренным Роллтоном, тот скоро вернется. Антон снимает свитер, бросает его на край незаправленной кровати и растерянно останавливается посреди комнаты, наконец-то осознавая степень странности этой ситуации. Арсений, кажется, лучше себя не чувствует. Он зависает взглядом на плакате Фредди Меркьюри. — Реально смотрит. — Он улыбается так искренне, что Антон плавится. Последний раз так неловко ему было два года назад — в ванной Арсения. Сука, если бы он только мог выцепить из головы эту историю… Конечно, о прошлом жалеть не надо, но и боготворить такое — как-то не хочется. Изо рта невольно вырывается смешок, Арсений удивленно оборачивается на него (он рассматривал, наверное, плакат, приклеенные стикеры с датами зачетов и паука Василия, с которым Антон не раз хотел подраться) и спрашивает взглядом, мол, чего смеешься. — Да так, вспомнил кое-что. Арсений усмехается уголком губ и, поправив края бледно-розовой толстовки, садится на кровать. Антону почему-то становится неудобно за скромное убранство их комнаты: за старенький шкаф, кровати, которые скрипят от самого мелкого шевеления, и разбросанные по столу игральные кости — вчера вечером они с Димой решали, кто купит последний в этом году батон. Антон, кстати, выиграл. Словно чувствуя смущение Антона, все еще тупо стоявшего посреди комнаты и словно не знающего, куда себя деть, Арсений хлопает по месту рядом с собой. — Иди сюда. Не укушу. — Он с нежностью смотрит на него. Антон охуевает, но садится. — А так хотелось. Проходит, кажется, пару минут. Арсений садится к Антону ближе, кладет ему на плечо голову и, мгновение посомневавшись, берет его ладонь в свою. Антон, зная, как тяжело его сердце переносит такие потрясения, задерживает дыхание, до сих пор не веря тому, что это его реальность. Не иллюзия, не сон, не фантазия, после которой в любом случае приходится убирать, а действительность. Арсений — сам! — взял его за руку, а теперь молча разглядывал их сплетенные друг с другом пальцы. — Офигеть, — тихо говорит он. Антон молится, чтобы Дима задержался где бы то ни было подольше. — Это все реально. — Мх-м… Да. Да. Не стоит забывать, что Антон дурачок. Арсений внезапно вырывает свою ладонь из его. Антон сразу же разочарованно вздыхает, понимая, что тому не очень приятно трогать теплую и вечно влажную ладонь, но Арсений его удивляет: он перекидывает через его колени ногу и садится. Когда тот устраивается на нем поудобнее, Антон забывает свое имя и — что более страшно — имя его паука, который, наверное, со скептицизмом смотрит на растерявшегося от неожиданности Антона и по-паучьи закатывает глаза. Или с испанским стыдом плетет еще паутину. — Блять, — выдыхает Антон, когда Арсений наконец перестает возиться и замирает. Руками он начинает касаться лица Антона. Он ничего не отвечает на бессмысленные и бессвязные выбросы Антона, а только медленно ведет пальцем от виска к переносице. Небыстрые, почти неощутимые касания вынуждают Антона постоянно сжимать в кулаках толстовку Арсения, невольно притягивая его к себе. Тот охает от неожиданности — и сталкивается губами с Антоном. Горячая патока наслаждения тут же медленной волной заскользила по спине. Антон, осторожно взяв Арсения за подбородок, целует его крепче, чем на вокзале, но медленнее. А он сжимает его ноги, подталкивая себя еще ближе, — и Антон почти видит трескавшиеся звезды под глазами. То, как Арсений отвечает ему на поцелуй, давая Антону возможность прочувствовать, ощутить его взрывной, нереально-охуительный вкус, заставляет его на секунду оторваться и столкнуться с ним лбами. Вглядеться в горящие голубые глаза. Испытать впервые горячее, нужное касание, добирающееся до самой сердцевины. Это не смешно, это не весело — это жарко, это нужно. — Давай еще раз, — просит его Арсений, вдруг подаваясь бедрами к нему. Антон касается кончиками пальцев его обжигающей спины, чуть задирая толстовку и бесстыдно прощупывая кожу. — Вот так. Волна удушающего жара ударяет прямо в пах, когда Арсений вновь делает движение к нему, чуть потираясь, почти касаясь его губ, — настолько близко, что Антон просто отрывается от созерцания чужого лица и запрокидывает голову. Арсений, очень хороший, очень податливый Арсений, принимает это как сигнал к действию: он проникает пальцами под резинку спортивных штанов Антона, в этот же момент прикусывая зубами мочку его уха. — Бля-я, — выдыхает Антон, все еще поглаживая его спину, пока Арсений скользит влажными пальцами по его пояснице, вверх и вниз, вверх и вниз. — Арс… Этот выдох, оторванный от самого сердца, сейчас диким ритмом встречавшего ребра, тут же тонет в короткой, размазанной мысли о том происшествии в ванной, когда он почти выдохнул его имя, сам того не осознавая. Арсений в этот момент начинает целовать его за ухом, едва-едва, без языка, без особого рвения, спокойно и плавно, пока Антон старается совладать с чувством полной капитуляции перед происходящим. — Что ты вообще со мной делаешь… — шепчет он Арсению в ухо, как тот вдруг вздрагивает и отстраняется. Смотрит ему в глаза пытливо, пристально, так, что Антон на мгновение теряется. — Ты чего?.. Арсений осторожно улыбается. Тянется к его губам, поглаживает нижнюю. Антон на секунду прихватывает его палец зубами. — Осознал, что это мы с тобой. Антон моргает, так и не убрав от губ палец Арсения. Раз-два. Улыбка того почти растворилась на лице — Антон готов сцеловать ее остаток прямо сейчас, но он просто останавливается. Рассматривает, изучает горящее искренностью, интересом, эмоциями лицо. Взгляд голубых глаз, от которых у Антона все мутнеет, касается его собственных. Не существует в этот момент скорого поезда обратно в город, света, который потихоньку пробирается через щели жалюзи в комнату, того, что происходит за дверью, — существуют только они, застрявшие по собственной воле в этом моменте. Антон судорожно выдыхает. Он так его любит. До боли прям. Он уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как Арсений вдруг прижимается к его щеке собственной щекой. Замирает. Антон слышит его сердце. Становится спокойнее. Дверь вдруг распахивается, и в нее расслабленной походкой заходит Дима. Арсений тут же отрывается от лица Антона. От его шеи до скул медленной змейкой пробирается плавный румянец. Что удивительно: он не слезает, а только сжимает бедра Антона сильнее. Дима закрывает дверь и просто смотрит на них. Антон изгибает губы в глупой улыбке: — Приветули. — Ой, блин, — отмахивается Дима, — хорошо, что я решил не задерживаться. Ты Арсений? Арсений хмурится, но кивает. Антон закатывает глаза и машет на это рукой, когда Арсений поворачивается к нему. — Да, Арсений, — говорит ему Антон, — кто еще может быть? Дима пожимает плечами и уточняет: — Ты тот самый, по кому Шаст сохнет да не высохнет все? Арсений набирает воздуха в грудь и, чуть повернувшись, подтверждает: — Видимо, я. Антону становится так неловко и в то же время смешно от этой ситуации, что он не выдерживает и начинает смеяться. Он все еще со стояком, Арсений у него на коленях его прикрывает, причем сам наверняка уже ощутил, как тот упирается ему в бедро, а Дима просто не обращает на это внимания и начинает есть уже остывший Роллтон. — Уйти не хочешь? — негромко спрашивает Антон, когда проходит минуты две. — Я ем. — Понял. Арсений не сдерживает смех и все-таки слезает с его колен, аккуратно приземляясь рядом. Он поджимает губы и вновь оглядывается на Фредди Меркьюри. — Не зря висит здесь. Антон улыбается, незаметно для Димы начиная поглаживать Арсения по спине. Действительно: ничего не зря.