Девятый круг

      ― Томас, привет, это Алби. Из Дерри. Ты помнишь Дерри?       Томас помнил. Он давно стер номер из списка контактов, но стереть его из памяти так и не удалось, поэтому, когда на экране высветились до боли знакомые цифры, ледяной ужас сковал тело. Старый кошмар снова норовил обернуться явью.

***

      Томас ненавидел свою жизнь. Он ненавидел Дерри и свой дышащий на ладан дом на его окраине. Ненавидел дождь за окном и громкую трель будильника, означавшую, что настало время тащиться в школу. Ненавидел визг матери, которая, встав не с той ноги, вдобавок к воплям могла окатить его ледяной водой за лишние минуты сна. Список можно было продолжать до бесконечности, включив в него жидкую, похожую на помои, овсянку на завтрак, неизменные клоки волос в раковине, то и дело забивавшие слив, и вечный бардак, разгребать который было бесполезно. Отдельным пунктом можно было выделить ватаги пауков, нагло шатающихся по всему дому. Они сидели на потолке, в углах комнат, бегали по полу, неторопливо перебирая своими мерзкими длинными лапками. Замирая от страха и морщась от брезгливости, Томас бил их газетами, выскребал паутину даже из самых укромных мест, но пауков почему-то становилось только больше.       Весь Дерри казался ему мерзким замшелым городишкой, который не под силу было отчистить и самому дьяволу. Грязь была повсюду: на мостовой, на задних дворах домов, даже в школе, коридоры которой никто не мыл, кажется, со времен сотворения мира. Грязь проникала под кожу, достигая сердец людей, и Томас очень надеялся, что до его сердца она не успеет добраться.       В Дерри пропадали дети, и делали они это так часто, что на доске объявлений не хватало места для портретов всех тех, кто однажды не вернулся домой. Томас ловил себя на мысли, что он и сам был не прочь пропасть, пока в его жизни не появился Ньют, а вместе с ним и надежда.       Томас влюбился в него с первого взгляда, с первой улыбки, почему-то адресованной ему, такому заурядному и некрасивому. В зеркале Томас видел невысокого, нескладного подростка в заношенной клетчатой рубашке и не менее старых джинсах, которые когда-то были черными, а со временем превратились в светло-серые. Из зеркала на него смотрело лицо с глупым вздернутым носом и россыпью родинок на щеке, из-за которых некоторые недалекие советовали «умыть рожу». Ньют был на год старше, на полголовы выше, одевался в красивые новые вещи без единой потертости, умыться ему никто не предлагал, а нос у него был совершенно нормальным. Ньют казался Томасу пришельцем с другой планеты, на которой не существовало нищеты, отчаяния и разрухи.       Он ходил с Ньютом по одним улицам, дышал с ним одним воздухом, более того, они посещали одну и ту же школу, но до определенного дня обстоятельства ни разу близко не сталкивали их друг с другом. Томас и не искал встречи, частенько он видел Ньюта в школе, заворожено таращился на него и в такие моменты никак не мог взять себя в руки. Ньют наверняка считал его полным кретином, и Томас даже мысли не допускал о чем-то большем. Мечтать, конечно, было не запрещено, но с таким же успехом можно было помышлять о полетах в космос или, скажем, о должности президента. В мечтах не было никакого смысла, поэтому Томас никогда не тратил на них время, пусть даже если его было предостаточно.       Все изменилось в тот день, когда «мечта» сама, не дожидаясь приглашения, приплыла к нему в руки. На первый взгляд Ньют не сделал ничего не особенного: просто схватил Томаса за плечо в школьном коридоре, не дав сделать очередной шаг, и, приложив палец к губам, кивнул на околачивавшуюся неподалеку шайку Генри Бауэрса.       Секундное взаимодействие предопределило судьбу обоих. Местных хулиганов, у которых вечно чесались кулаки, Томас, так и не попавшись им на глаза благодаря предупреждению Ньюта, обогнул другим путем, а чуть позже решил, что за мечтой все же стоит идти. И он пошел. Ньют сделал первый шаг, а Томас − второй, третий, четвертый, десятый. Он шагал и шагал, пока они, наконец, не стали друзьями. То есть Томас стал Ньюту другом, а вот Ньют так и остался для Томаса той самой мечтой, ведь грезил он не совсем о дружбе.       Но Томас был рад и этому. Безумно рад. И он проводил с Ньютом все свободное время. Они бегали на забытую богом детскую площадку, на которой высился ржавый остов игрового комплекса. Стоило залезть повыше, как неустойчивую железяку начинало трясти, и, наверное, на всей планете не было лучше места, где можно было воображать себя капитанами стремительно падающего на землю самолета.       Они катались на велосипеде. На велосипеде Ньюта, у Томаса ведь никогда не было велосипеда. Ньют научил его кататься, и вскоре Томас поехал так, будто велосипед был у него с рождения.       Когда шел дождь, они торчали у Ньюта, чей дом почти всегда пустовал. Его родители много работали, Томас видел их всего пару раз и суммарно провел в их жилище уж точно больше времени, чем они за всю жизнь вместе взятые. Ньют сетовал, что родителям нет до него никакого дела, а Томас убеждал его, что это просто здорово, и завистливо вздыхал, вспоминая, что с наступлением вечера ему придется возвратиться в свой грязный сарай и слова окунуться в вопли матери.       Дождь заканчивался, а после дождя они с Ньютом пускали кораблики по мчащимся вдоль тротуара потокам и долго бежали за ними, споря, чей продержится дольше, пока их судна не уносило в какой-нибудь водосток сбоку от дороги. Вода с ревом уходила в слив, сминая своей мощью бумагу, а кто-то словно смеялся оттуда над ними сквозь этот шум. «Нет там никого»,― доказывал Ньют.― «Подумай сам: кому и зачем нужно сидеть в канализации?»       Томас соглашался. Он всегда соглашался с Ньютом. Тот вообще был настоящим гением.       Именно Ньют заставил Томаса взяться за ум и старательно штудировать учебники. «Не ты должен ломать голову, в какой университет податься»,― приговаривал он.― «Это университет должен за тебя бороться, а ты − выбрать лучший». Сам Ньют грезил карьерой архитектора, а Томасу было абсолютно все равно. Он бы потащился за Ньютом в любую точку планеты, даже если бы тот собрался в Антарктиду изучать пингвинов. Но пингвинам Ньют предпочел колледж архитектуры и дизайна далеко-предалеко от Дерри, что более чем устроило и Томаса.       Когда на доске объявлений появилось новое о пропаже еще одного ребенка, Томас неслабо так струхнул. Его жизнь обрела смысл, он настроил кучу планов и повторять судьбу очередного несчастного давно уже перехотел. «Все будет хорошо, Томми»,― успокаивал его Ньют.― «Нет никакой мистики, просто у нас в городе завелся маньяк. Не разговаривай с незнакомцами, никуда с ними не ходи, и с тобой ничего не случится. Слыхал про Альберта Фиша*? Вот от таких нужно держаться подальше».       Томас не слыхал, но пообещал Ньюту и самому себе даже не смотреть в сторону подозрительных личностей.       Томас восхищался Ньютом. Он ходил за ним хвостом, смотрел в рот и не верил, что ему так повезло влюбиться именно в него. Кто-то с ума сходил по Элвису Пресли, Мэрилин Монро, а Томас был уверен, что они все Ньюту и в подметки не годятся. Тот был во всем самым-самым: самым умным, самым красивым, самым добрым, одним словом − самым лучшим.       Но Томас молчал о своих чувствах. Больше всего на свете он боялся, что хотя бы одна живая душа узнает о них. Тогда Генри Бауэрс убьет его, а возможно еще и Ньюта, а если не убьет, то мать навеки запрет его дома, чтобы избежать позора, и примется лечить от дури вроде любви к парню испытанными способами: криками и тумаками. Ньют больше не пустит его на порог, и Томасу снова придется коротать дни в одиночестве (не считать же пауков за приятную компанию) в своем ненавистном доме. Но все же это было не главным, главным было то, что все вернулось бы к истокам. Ньют опять превратился бы для него в мечту, но на этот раз недостижимую, ведь второго шанса обрести счастье никто Томасу не предоставил бы. Томас слишком дорожил Ньютом, высоко ценил то, что имел и скорее отдал бы правую руку, чем посмел все разрушить.       А потом оказалось, что Ньют дорожил им не меньше.       Томас редко приглашал Ньюта к себе. Он стыдился бедности и беспорядка, стыдился матери, которая в отличие от него не стыдилась ничего. Она не разрешала никого приводить, и без зазрения могла закатить скандал, увидев Ньюта на крыльце. Тот в гости и не напрашивался, но ситуации возникали разные.       Однажды ни с того ни с сего небо вдруг решило низвергнуть на землю, кажется, месячную норму осадков. Ливень застал Ньюта и Томаса врасплох, а ближайшим укрытием было жилище последнего. Взъерошенные и промокшие, они пулей домчались до дома, Томас протащил Ньюта в свою комнату и плотно закрыл дверь, но не тут-то было.       ― Приперлись, грязи нанесли, а я только полы помыла!― принялась возмущаться мать, сроду не бравшаяся за швабру.       Томас краснел, мечтая оглохнуть, а Ньют сочувственно хлопал его по плечу. «Не обращай внимания»,― шептал он. Но не обращать внимания не получалось. Мать расходилась все сильнее, припоминая Томасу все его грехи.       ― Чего закрылись?― поинтересовалась она, пинком распахнув дверь.― Чем тут занимаетесь?       ― Сидим,― зло ответил Ньют.       Мать приблизила к нему лицо и прошипела:       ― Если я узнаю, что ты учишь его каким-нибудь грязным штукам, я тебе ноги повыдергиваю. А ты,― повернулась она к Томасу,― прибери здесь, развели свинарник!       Она схватила со стола пустую пластиковую бутылку, которую сама же там и оставила, и швырнула в Ньюта. Тот увернулся и ловко запустил бутылку в обратный полет, попав ей в плечо.       ― Не смейте орать на него,― разделяя слова, произнес Ньют.― Не смейте орать на Томми, ясно?       Мать опешила, еще никому не удавалось заткнуть ее дольше, чем на десять секунд.       ― Томми?― тут же поспешила она исправить недоразумение.― Ты зовешь его Томми?! Вы что тут устроили в моем доме?!       Томас не выдержал. Схватив Ньюта за руку, он потянул его на улицу. И пусть там лил дождь, ерунда. Томас согласился бы выйти под рушащиеся с неба метеориты, только бы сбежать подальше от матери.       ― Мы уедем отсюда,― вдруг сказал Ньют.― Уедем, как только закончим школу. Твоя мамаша не сможет нам помешать, и я заберу тебя, мне ведь тогда будет уже восемнадцать. Если ты, конечно, захочешь.       И тогда Томаса прорвало. Он клялся, что больше всего на свете хочет уехать с ним и что не передумает даже за все золото мира. Он умолял Ньюта не менять с годами его решение, убеждая, что в противном случае наложит на себя руки. Он говорил и говорил, и именно тогда прозвучало слово «люблю». Прозвучало настолько уместно, что Томас добрых десять секунд не подозревал, что сказал что-то лишнее. А когда понял, решил, что на этом все. Его будто бросили в ледяную воду, вернее, он прыгнул сам. Ему будто отрубили голову, вернее, он добровольно подлез под гильотину. Одно чертово слово поставило крест на дальнейшей судьбе, и ничего нельзя было исправить.       Наверное, смесь ужаса и отчаяния во всех красках отразилась на его лице, раз Ньют крепко сжал его руку, а после притянул к себе.       ― И я тебя люблю,― лихорадочно прошептал он.― Слышишь? Я тоже тебя люблю. И нам осталось потерпеть всего каких-то пять лет.       Пять лет обещали быть мучительно долгими, но возвращаться домой в тот день было поразительно легко. Томас вымыл полы, протер зеркала, смахнул пыль с полок и шкафов и извинился перед матерью. Он никогда не был виноват, но извинялся всегда. Даже если бы мать его убила, ему следовало сперва попросить прощения, а уже потом укладываться в могилу. Но в тот раз извинения дались ему проще обычного, а мать, раздобрившись, даже приготовила его любимые спагетти на ужин. В тот вечер все шло хорошо, а Томас еще долго ощущал тепло губ Ньюта на своих губах.       Жизнь, кажется, окончательно наладилась. Со стороны не изменилось ничего: мать продолжала орать; хулиганы продолжали отрабатывать боевые навыки на случайных школьниках, в числе которых оказывался и Томас; а дом продолжали осаждать пауки. Но Томасу теперь было на все плевать. «Пять лет»,― словно мантру, повторял он.― «Всего пять лет».       С Ньютом они соблюдали шпионскую осторожность: на людях их взаимодействие никогда не переходило границ среднестатистической дружбы. Томас мастерски научился контролировать свой влюбленный взгляд и руки, так и тянувшиеся к объекту этой самой любви. Страх раскрыть их обоих прекрасно мотивировал держать себя в узде. К тому же учебный день длился отнюдь не вечность, как каждый раз казалось, а всего-то полдня. А вот вторую его половину они неизменно проводили в доме Ньюта, где не было ни одноклассников, ни Генри Бауэрса, ни даже родителей Ньюта. Где за запертой на все замки входной дверью можно было отрываться друг с другом на всю катушку, не боясь огласки.       Все шло хорошо, действительно хорошо.       А потом появился он − клоун. А сперва появились письма. Без марок, без адреса, обычные белые конверты. Томас всегда сам забирал почту, послания, предназначенные матери, он не трогал, а вот остальные письма ему было разрешено вскрывать. Им часто присылали ненужные каталоги каких-нибудь магазинов, рекламные проспекты и буклеты. А вот девственно чистые конверты не присылали ни разу. Когда Томас разорвал бумагу и взглянул на выпавший из конверта лист, земля ушла из-под его ног. Как был − в тапках, пижамных штанах и майке с неотстирывающимися пятнами – он побежал к дому Ньюта.       ― Ты чего, Томми?― с тревогой спросил Ньют, открыв дверь (странно, что та не слетела с петель, пока Томас в нее колотился).       Вместо ответа Томас издал нечто нечленораздельное и плюхнулся на крыльцо прямо в невысохшую после дождя лужу. Только что он словно выбрался с затонувшей подводной лодки, словно спрыгнул с небоскреба и остался жив. Он мог сесть хоть на раскаленную сковороду и не заметить этого.       ― Все в порядке?― повторил Ньют.       До сегодняшнего утра был порядок. Порядок был, пока Томас не открыл почтовый ящик. Если его что-то и могло напугать, так это то, что содержалось в чертовом конверте.       Шло время, письма с вложенными в них листами (ничем не отличимыми от тех, что вешались на доску объявлений), гласящими о пропаже Ньюта, продолжали приходить с завидной регулярностью. Томас понял, что это чья-то злая шутка, но все равно продолжал дергаться каждый раз, когда видел знакомый до боли чистый конверт. Да и шутка, кажется, стала затягиваться.       Томас даже привык (это как привыкнуть к занозе в заднице: приятного мало, но жить можно) к этому жестокому розыгрышу и к сценарию, который тот за собой влек: вот он открывает почтовый ящик, вот сердце отбивает чечетку, пока руки рвут бумагу, а вот секундой позже ноги начинают нести его к дому Ньюта. Вот Ньют открывает дверь, а Томас облегченно вздыхает, видя его целым и невредимым.       Казалось, этому не будет конца, но однажды привычный алгоритм дал сбой. Томас хорошо запомнил, какая мерзкая погода стояла в тот день на дворе. Ветер гнул деревья, дождь лупил в стекла, а кто-то стоял у почтового ящика. Кто-то в нелепом клоунском костюме неподвижно стоял и таращился на окно Томаса. Набросив куртку, тот выбежал наружу, но улица уже была пуста. И только красный шарик, привязанный к ящику, служил знаком, что Томасу все это не привиделось.       Конверт был на месте, вложенный в него лист с фотографией Ньюта под словом «пропал» − тоже. Натянув поглубже капюшон, Томас проторенной дорожкой отправился к Ньюту. Несмотря на то, что тот и не думал пропадать, тревога все равно кусала Томаса, вынуждая его каждый раз убеждаться, что они имеют дело всего лишь с тупой шуткой. Пока ноги шлепали по лужам, Томас строил догадки, кто скрывается под личиной клоуна. К тому времени он уже знал, кто такой Альберт Фиш, и даже думать не хотел, что подобный сумасшедший может обретаться в их городе. Когда в этой истории возник клоун (когда заноза в заднице стала нарывать), Томас понял, что все может оказаться куда серьезней, что в одиночку с проблемой он не справится и вознамерился обо всем рассказать Ньюту − самому близкому и самому умному человеку во вселенной.       Закутавшись в огромный дождевик, Ньют сидел на крыльце и неумело пытался раскурить сигарету.       ― Ты куришь?― спросил его Томас.       Вид живого Ньюта немного развеял страх. Томас даже задался вопросом: а был ли клоун? Может, ему померещилось, а красный шарик к ящику привязал шутник, что вкладывал в него письма? Отметил таким образом юбилейное зловещее послание или свой день рождения, или еще что − кто там знает, что у психов в голове творится.       Томас уговаривал себя, понимая, что делает это зря. Он видел клоуна. Клоуны не шатаются по улицам, не заглядывают в окна и не стоят у почтовых ящиков. Клоуна не должно было там быть, но он был. Был и смотрел на Томаса через окно, смотрел, склонив голову и растянув красные губы в недоброй ухмылке.       И непривычно хмурый вид Ньюта только подливал масла в огонь. Беломордый клоун в жемчужном костюме, серая погода и мрачный Ньют мгновенно превратили мир в черно-белый. Томас вдруг понял: что-то изменилось − в нем, в Ньюте, в Дерри, во всем вокруг. Что-то изменилось, и оглянуться назад уже не получится.       Спичка снова чиркнула о коробок.       ― Это папины,― нехотя пояснил Ньют, чей отец дымил как паровоз.― Он так нервы успокаивает.       Судя по тому, что тот никогда не выпускал сигарету изо рта, способ был так себе и не шибко-то помогал, но Ньют упрямо затянулся и закашлялся.       ― Что случилось?― прямо спросил Томас, плюхнувшись рядом.       Ньют предпринял еще одну попытку вдохнуть в себя ядовитый дым, а потом, ругнувшись, загасил бычок.       ― Ты мне все равно не поверишь,― с отчаянием ответил он, а у Томаса по коже побежали мурашки.       Он знал, что поверит, и чертовски сильно боялся услышать то, что окончательно повернет жизнь в новое русло. Что-то ему подсказывало, что «новое» в их случае не будет означать «хорошее». Томас жаждал перемен, но все перемены были до мелочей продуманы им на годы вперед, и места чему-то жуткому и непонятному в них точно не было.       ― У меня в подвале монстр,― сказал вдруг Ньют.― Тот безглазый зомби из «Девятого круга».       Томас и без уточнения понял, о каких зомби шла речь. Они вместе смотрели новый фильм ужасов, и бывшие ранее людьми существа, выцарапывавшие себе глаза сразу после заражения, потрясли их обоих. Хотя, пожалуй, Ньюта они впечатлили гораздо сильнее. Сразу после просмотра Томас забыл о монстрах, а Ньют шутил, что теперь будет спать на диване в гостиной, откуда хорошо просматривается полдома, и нагрянувшим зомби придется постараться, чтобы застать его врасплох.       А теперь зомби появились в его подвале.       ― Он и правда был там,― помолчав, продолжил Ньют.― Я хотел взять банку с вареньем, а он стоял у стены и смотрел на меня. Глаз не было, но он смотрел. Он двинулся ко мне, но я убежал, закрыл дверь и подпер ее комодом. Он был там, Томми, клянусь, и я туда больше не пойду,― Ньют схватил Томаса за руку, пальцы у него были совершенно ледяными.― Ни за что не пойду,― твердил он, ударяясь в панику.       Наплевав на осторожность, Томас обнял его. Ньют съежился в его руках, дрожа то ли от холода, то ли он страха, то ли от всего сразу. В их паре обычно Ньют отыгрывал роль старшего, умело решая все проблемы, он был единственным, с кем Томас чувствовал себя защищенным, пусть даже тому самому было всего тринадцать лет. Но теперь настал черед Томаса взрослеть. Он крепче прижал Ньюта к себе, поцеловал в висок и твердо решил, что даже ценой своей жизни набьет морду зомби или любому, кто попробует им сейчас помешать.       Неожиданно Ньют встрепенулся и будто вышел из транса.       ― Это все звучит как бред,― произнес он, ероша волосы.― Но мне не привиделось.       ― Я знаю.       Ньют с недоверием покосился на Томаса, облизал сухие губы и добавил:       ― А еще я видел клоуна.