II
10 июня 2020 г., 19:50
Томас первым зашел в дом. Было жутко, аж поджилки тряслись, но он старался не подавать вида. Страх плескался в нем, так и норовя перелиться через край, но Томас, как мог, его сдерживал. Стоило ведь только дать слабину, как липкий ужас моментально окутал бы их обоих, заставив с криками выбежать наружу.
― Возьмем нож,― предложил Томас, и Ньют поддержал его кивком.
Вооружившись, они совместными усилиями с трудом оттащили комод от двери. Видимо, страх приумножил физические возможности Ньюта в сотню раз, раз он ухитрился в одиночку сдвинуть комод с места, когда удирал от твари. Из-под закрытой двери пробивался свет: перед тем, как выскочить из подвала, Ньют явно не успел нажать на выключатель, да и вообще вряд ли думал об экономии электроэнергии.
Томас взялся за ручку, не решаясь повернуть ее. Сердце бешено колотилось, и он прижал руку груди, чтобы хоть как-то успокоить его танец.
― Может, не надо,― пискнул Ньют, и тогда Томас дернул дверь на себя.
В подвале было пусто. Нет, там по прежнему стоял захламленный стол, висели полки с наваленной на них ерундой, а в углу, прислонившись к стеллажу, ютился помятый бампер от старой машины отца Ньюта, но ни клоуна, ни зомби не было видно.
Осмелев, Томас спустился на пару ступенек. Ньют, вцепившись в его плечо, сделал шаг следом.
― Это было там,― ткнул он пальцем в сторону стола.
Внимательно осмотревшись еще раз, Томас вынес вердикт:
― Оно ушло. Спрятаться здесь негде, значит, точно ушло.
― Ты мне действительно веришь?― на лице Ньюта появилась слабая улыбка.― Потому что я уже и сам себе перестаю верить.
И Томас кивнул: верю. Тем более, что клоуна видел и он сам.
***
― Выходит, это не маньяк,― заявил Ньют. Забросив ноги на журнальный столик, он сидел на диване, а Томас лежал рядом, устроив голову у него на коленях. Пальцы Ньюта перебирали его волосы, и Томас блаженно закрыл глаза.― Это что-то мистическое, ненастоящее,― продолжил Ньют.― Маньяк попытался бы проломить дверь или, по крайней мере, не пропал бы из подвала. Происходит что-то странное. Вздохнув, Томас принял сидячее положение и рассказал Ньюту о красном шарике и клоуне в сером костюме. О письмах, что донимали его в последнее время, он умолчал, решив не накалять атмосферу еще больше. ― Он просто стоял и смотрел?― переспросил Ньют.― Не пытался тебя напугать? ― У этого клоуна жуткая рожа,― ответил Томас.― Ему и пытаться не нужно было. В остаток того дня они старались больше не затрагивать эту тему, но с дивана гостиной была хорошо видна дверь в подвал, и Томас то и дело украдкой на нее посматривал. Посматривал и Ньют − Томас заметил это − и был уверен, что и Ньют заметил его взгляды в сторону подвала. К Дерри подкрадывался вечер − самое неспокойное время суток, час, когда из своих нор и берлог вылезала вся нечисть, вся грязь города − отморозки, подобные Бауэрсу. Томас всегда старался возвращаться домой до наступления темноты, чтобы ненароком не наткнуться на кого-нибудь из них, а не так давно начавшаяся смута в Дерри только придавала ему ускорения. С большим удовольствием Томас остался бы ночевать у Ньюта, но мать категорически не разрешала этого делать. «Ты чем там собираешься заниматься?»― с подозрением в голосе спрашивала она. И в какой-то степени была права. Томас, разумеется, знал, что любящие друг друга люди могут делать наедине, в конце концов, ему было уже двенадцать, и было бы странно этого не знать, но при этом он вовсе не планировал ничего такого, в конце концов, ему было всего двенадцать. Но мать не одобрила бы и грамма того, что они себе все-таки могли позволить. И позволяли. Мать терпеть не могла Ньюта, хоть объективных причин у нее на то не было. Она не знала, какие отношения связывают того с ее сыном, но, скорее всего, какое-то шестое чувство подсказывало ей, что их связь прочнее обычного приятельства. Возможно, она видела, как Томас смотрит на Ньюта, и взгляд этот не казался ей похожим на дружеский. Он таким и не был. Томас старался держать мать подальше от Ньюта, лишний раз не упоминать о нем, чтобы не давать той повода облить его грязью. Ньют был для Томаса сокровенным, чистым и неприкасаемым, был подобен талисману, который он прятал от чужих недобрых глаз, и никак не мог позволить, чтобы чей-то поганый язык трепал его имя. Он с радостью сбежал бы с Ньютом на необитаемый остров, где не пришлось бы оглядываться по сторонам и каждую секунду себя контролировать, где у них в распоряжении была бы целая жизнь друг с другом. Но он не знал ни одного необитаемого острова поблизости, поэтому приходилось довольствоваться домом Ньюта вместо острова и несколькими часами вместо вечности. ― Я люблю тебя, Томми,― шепнул Ньют, когда они лежали рядом в обнимку. Томас не хотел уходить, никогда не хотел уходить, но в тот день − особенно. Он смотрел на Ньюта, чье лицо было в паре сантиметров от его собственного, стараясь занять им все свои мысли, чтобы только не думать о клоуне и письмах. Обнимал его, прижимаясь плотнее и греясь теплом самого любимого человека. Целовал, жмуря глаза и прячась в наступающей темноте от правды. Томас был обычным мальчишкой и как все люди чего-то боялся: матери, Генри Бауэрса, призраков, но кому-либо рассказывать об этом ему не доводилось. До недавнего времени именно он управлял страхом, а не тот управлял им. Обладая властью над страхом, Томас твердо стоял на ногах (если, конечно, никто не выбивал из-под них почву) и понимал: бояться − это нормально. Ньют ведь тоже наверняка боялся чего-то кроме зомби из «Девятого круга», например, оборотней, крыс или соседа − мистера Брауна, чье лицо напоминало обваренную физиономию Фредди Крюгера. Хотя, зомби бесспорно занимали первое место в топе кошмаров Ньюта, сто очков выигрывая даже у мистера Брауна. Томасу тоже было знакомо чувство настоящего страха, такого настоящего, что немело тело, а внутренности покрывались льдом, но только он один знал, чего боится больше всего. И клоун знал.***
Томас сидел на подоконнике в школьной столовой и собирался откусить яблоко, как перед ним, словно чертик из табакерки, выскочил Ньют. Рядом, с невозмутимым видом пробравшись через толпу учеников, встал парень из параллельного класса. ― Это Минхо,― махнул рукой в сторону парня Ньют, а тот коротко кивнул. Томас знал Минхо, хоть никогда с ним и не общался. Минхо был очень крутым. Не настолько крутым, чтобы повергать в ужас хулиганов, но его крутизны хватало, чтобы те его не трогали. В это слабо верилось (особенно если учесть, что Минхо был азиатом, и одного этого факта хватало, чтобы стать живой мишенью для школьных расистов), но это было так. Он держался особняком, выглядел гордым и неприступным. Конечно, это не помешало бы Бауэрсу отметелить его по первое число, но было в этом Минхо что-то такое, что заставляло даже отморозков обходить его стороной. От него веяло бесстрашием, а что толку издеваться и лупить того, кто тебя не боится. ― Минхо тоже видел клоуна!― понизив голос, сообщил Ньют. Лицо Минхо стало еще более отрешенным. Его вид говорил: «Ну видел, и что? Да я надеру зад любому клоуну, что посмеет ко мне сунуться!» С этого момента история с клоуном начала обрастать новыми событиями, увеличиваться, как снежный ком, катящийся с горы. Вслед за Минхо появилась Тереза, за ней − Бренда, а последним к их компании присоединился Алби. Они все столкнулись с необъяснимым, и это вынудило таких разных, практически незнакомых друг с другом людей собраться вместе. Вшестером было весело: у Минхо оказалось отменное чувство юмора, и Томас не раз рыдал от смеха, когда тот травил байки, перемежая правду с вымыслом. Бренда таскала им вкуснющие яблоки, которые должны были расти в самом раю, а росли почему-то в саду вредной миссис Лэр. Однажды они всей командой залезли в ее сад, а потом, когда миссис Лэр неожиданно появилась на крыльце с ружьем в руках, убегали что есть мочи, подгоняемые летящей в спины отборной бранью. Перед этим Алби, словно мешок картошки, рухнул с дерева, а Бренда так объелась яблок, что беспрестанно икала. Даже когда икота прошла, Минхо еще добрых полчаса пародировал эти нелепые звуки. Это приключение не должно было отложиться позитивными воспоминаниями, но ничего кроме смеха впоследствии не вызывало. Алби ловко стрелял из рогатки, поражая даже самую крошечную цель, и остальным, разумеется, захотелось научиться тому же. Наибольшего успеха в этом нелегком деле достиг Ньют. Тереза долго пристраивалась, прищуривала то один глаз, то другой, перекладывала рогатку из руки в руку, но все было тщетно. Бренда вовсе разозлилась и, посетовав на свои руки-крюки, в гневе швырнула рогатку на землю. А Томас положил конец их учениям: так сильно оттянул резинку, что сломал палку, к которой та была привязана. Тереза показала новоиспеченным друзьям тихое местечко в городском парке. Судя по тому, что оно не пользовалось спросом, людям это место уютным не казалось, но их команда сочла его вполне приятным. Неподалеку река Кендускиг выходила на поверхность, превращаясь в канал, и было занятно сидеть на его травянистом берегу, опустив ноги в воду. Течение было слабым, и волноваться, что тебя снесет потоком, не было нужды. Чистота воды, конечно, оставляла желать лучшего, но они ведь ее не пили. Там Бренда учила их бросать камни «лягушкой». Главным было найти самый плоский камень и, удачно прицелившись, запустить. Тогда он отскакивал от воды едва ли не с десяток раз. У Томаса, правда, выходило не больше трех, зато Алби переплюнул даже саму Бренду. По предварительной договоренности Томас с Ньютом привели остальных к любимому остову игрового комплекса. Никто кроме них тут никогда не был, зато теперь «досадное упущение», как выразился Минхо, было исправлено. Теперь капитанов падающего самолета стало втрое больше, а значит и веселье троекратно возросло. Они обратили в забаву то, что таковым не являлось: одиноко торчавшую из земли железяку, вонючий канал, миссис Лэр с ружьем наперевес. Они даже рыскали по городу в поисках пропавших детей, представляя себя детективами, расследующими запутанное дело. Им было хорошо вместе, но все равно что-то было не так, Томас ощущал некую дисгармонию, и иногда в его голову закрадывалась мысль: «А зачем это все нужно?» Их с Ньютом привычный мирок все чаще приходилось оставлять за запертой дверью дома Ньюта и выходить в большой мир, где снова нужно было удерживать себя от лишних слов и жестов. Томас не сомневался: ребята, с которыми их столкнула общая проблема в лице клоуна, хорошие. Правда, хорошие, но даже перед ними нельзя было открываться так широко. Ни перед кем нельзя было звенеть ключами от самой большой тайны. Вопреки опасениям Томаса, они с Ньютом не отдалились друг от друга, они, как и раньше, находили время, чтобы побыть только вдвоем, пусть даже этого времени стало меньше. Но теперь их встречи приобрели несколько иной вкус: вместо прежней сладости Томас стал ощущать горчинку. Он чувствовал, что что-то не так, видел, что Ньюта что-то беспокоит, и его самого это безумно тревожило. На прямые вопросы Ньют долго отнекивался, убеждая, что все в порядке, пока его терпение все же не лопнуло. ― Тереза к тебе клеится,― как-то заявил он, недовольно поджав губы. Услышав это, Томас даже рассмеялся. Он-то уже грешным делом стал думать, что Ньют его разлюбил, а оказалось, просто приревновал. ― Не смешно!― буркнул Ньют. Он плюхнулся на диван, скрестив на груди руки, и угрюмо посмотрел на Томаса. Тот устроился рядом и примирительно боднул лбом его плечо. ― Это самое нелепое, что я когда-либо слышал. Ньют только нахмурился и отрицательно покачал головой. Он выглядел, как сердитая нахохлившаяся птичка, и Томас еле удержался, чтобы не засмеяться вновь. До сих пор Ньют ни разу его не ревновал, и это новое, считающееся негативным, глупое чувство приятно щекотало где-то внутри. Ньют беспокоился, но делал это совершенно зря: Томас целиком и полностью принадлежал ему и только ему. Они оба это прекрасно знали, поэтому Томас не мог всерьез воспринимать сложившуюся ситуацию. Он опрокинул Ньюта на диван и навис над ним, расставив руки по обеим сторонам от его плеч. ― Я тебя люблю,― Томас выделил слово «тебя».― Тереза мне не нужна, как и я ей. Не злись. Ньют задрал голову и посмотрел снизу вверх на Томаса. В его темных глазах плескалась обида, но чуть приподнявшиеся уголки губ говорили, что он больше не дуется. Он обхватил Томаса за шею и притянул к себе. Не удержавшись, тот согнул руки и рухнул прямо на Ньюта. ― Я на тебя не злюсь, Томми,― сказал тот.― И никому тебя не отдам. После этих слов холод снова сжал сердце Томаса в тиски. ― Я тебя тоже,― пробормотал он и услышал, как жалко прозвучал его голос. Ньют поцеловал его, и Томас ответил, стараясь вложить в поцелуй всю свою нежность и любовь. Он вспомнил о клоуне и письмах. И страх, на некоторое время забытый, снова постучал в дверь.***
А чуть позже выяснилось, что Ньют был прав. Томас стал присматриваться к Терезе и увидел, что она проявляет к нему интерес, явно выходящий за рамки дружеского. Она старалась держаться поближе к нему, улыбалась как-то иначе, чем другим; он постоянно ловил на себе ее взгляд и вздрагивал от прикосновений. Ньюта это выводило из себя, было очевидно, что такое положение вещей ему совершенно не нравится, да и кому бы понравилось? Но они ничего не могли с этим поделать, не могли рассказать Терезе правду. Томасу оставалось лишь косить под остолопа, не понимающего намеков, и игнорировать их. И он успешно с этим справлялся, пока Тереза не вышла на новый уровень и не начала называть его... ― Том. Они сидели в парке и ели мороженое. Плавясь под полуденным солнцем, оно таяло вдвое быстрее, так что и кусать его нужно было вдвое проворней. Томас задумался, пока голос Терезы не вернул его к реальности. ― Том,― повторила она, указывая на начинающее стремительно превращаться в сироп мороженое. ― Томас,― незамедлительно поправил он. ― Почему?― удивилась Тереза.― Мне нравится «Том». ― А мне нет,― неожиданно буркнул Ньют.― И ему не нравится. Томас ограничился согласным кивком и принялся облизывать липкие пальцы. Изменять его имя мог только Ньют, причем из уст кого-нибудь другого «Томми» казалось отвратительным. Эта вариация принадлежала только им двоим, была настолько личной и интимной, что если кто-то другой называл его так, у Томаса возникало мерзкое ощущение, что этот кто-то видит его голым. Но происходило это крайне редко. Даже постоянно слыша «Томми» от Ньюта, окружающие почему-то не спешили перенимать привычку именовать Томаса так же, будто в их программе на подсознательном уровне была заложена команда этого не делать. Томас чувствовал глубокое удовлетворение от осознания, что никто не догадывается насколько особенным «Томми» является для них двоих. Им часто (как назло, чаще, чем остальным) попадались на глаза обнимающиеся или идущие за руку парочки, которые в отличие от них могли себе это позволить. Томасу казалось жутко несправедливым то, что он и Ньют были вынуждены прятать свою любовь. Несправедливым, неправильным и обидным, но идти против враждебно настроенного к такого рода чувствам общества было попросту опасно. Томас был уверен, что когда-нибудь отпадет нужда соблюдать осторожность, что когда-нибудь они смогут заявить о себе, не боясь расправы, но пока единственным доступным и безопасным проявлением любви было Ньютово «Томми». Для остальных оно звучало, как обычное имя, учился же в их школе парень, которого называли Эдди. Эдди − имя, не вызывавшее ни у кого подозрений. Подозрений не вызвало и Томми. Чуть поразмыслив, Томас решил, что неспроста из уст Терезы прозвучало «Том». Она словно хотела отвоевать для себя толику внимания, выделиться из однородной массы в окружении Томаса, быть не как все, а подняться на ступень выше: туда, где стоял Ньют. Ньют не позволил ей этого сделать, а Томас поддержал его. Тереза потерпела поражение, но с честью его приняла: молча проглотив обиду, она сделала выводы и впредь называла его Томасом, как и все. Но после своей маленькой неудачи она не подумала сдаваться и продолжила вести борьбу за Томаса, чем явно испытывала нервы Ньюта на прочность. И эта ситуация вызывала у Томаса большое беспокойство. Он чувствовал, что все они связаны какой-то неведомой силой, будто кто-то свыше распорядился собрать их в одну команду. Они должны были стать звеньями одной цепи, но не были соединены воедино. Друг с другом их свело появление клоуна. Сперва Ньют привел в их маленькую компанию Минхо, случайно услышав от него о клоуне. Потом Минхо познакомил с Терезой, у которой была та же проблема. Тереза притащила свою подругу Бренду, а последним к ним присоединился Алби, явно неравнодушный к Бренде. Они все столкнулись с клоуном и теперь должны были сплотиться перед лицом врага, но дружба у них складывалась странная, наполненная ревностью и недомолвками. И одному богу было известно, к чему бы это привело, если бы клоун, сам того не ведая, не подкинул им шанс все исправить, пока не стало поздно.
