Под Прицелом / Exposure (Сезон 2, Эпизоды 13-24)

Я лежу в кровати и притворяюсь, что сплю. С момента несчастного случая прошло шесть дней. Три из них я уже провела дома. Я рада, что из моей руки наконец-то вытащили эту чертову капельницу. И еще больше рада, что медсестры не приходят каждые несколько часов, чтобы проверить меня. Келс взяла на себя процедуру закапывания мне глазных капель, и я предпочитаю, чтобы ко мне прикасалась она, а не какие-то незнакомцы. Каждый раз, когда она снимает патчи и марлю, я надеюсь что-нибудь увидеть. Даже если это будет всего лишь свет. Но ничего не происходит. В обоих глазах темнота. Оба по-прежнему горят — правый чуть больше, чем левый. Доктор лжет о восстановлении моего зрения. Я ее понимаю, ей нужен послушный пациент. Поэтому она говорит мне, что у меня есть шанс снова увидеть. Итак, я сижу дома и позволяю родным заботиться обо мне. Я могла бы смириться с этим, если бы знала наверняка, что это временно. Ожидание и незнание убивают меня. Я становлюсь обузой для Келс. Ей нужно отдыхать, заботиться о себе и о детях, а не нянчиться со мной. Поэтому я притворяюсь, что сплю. Я слышу голос Келси внизу. С ней Мама. Папы нет дома, наверное, на работе. Я одна. Я должна привыкать к этому. Думаю, я просто останусь здесь. Доктор все равно сказал, что мне нужен отдых. * * * Я не знаю, поможет это или нет, но я должна попытаться. Я сделаю все, что угодно, чтобы добиться от нее хоть какой-то реакции. Телефон снова издает гудок, и я начинаю задаваться вопросом, не взял ли Брайан выходной. — Офис Келси Стэнтон. — Брайан, это Келс. — Эй, босс, как дела? Как дела у Харпер? Мы все здесь очень за нее переживаем. В «Нью-Йорк таймс» даже была короткая заметка об этом несчастном случае. Я глубоко вздыхаю. — Это тяжело, Брайан. Очень тяжело. Харпер из-за всего этого на самом деле очень выбита из колеи. — Я могу чем-нибудь помочь? — На самом деле, да. В моем кабинете, в центральном ящике стола, лежит запасной комплект ключей от нашей квартиры. Не мог бы ты съездить туда, забрать кое-какие вещи и отправить их сюда быстрой доставкой? — Конечно. Подожди, я возьму ручку, — я слышу, как он пытается найти ее на своем столе. Я посмеиваюсь над стремлением моего друга помочь мне. — Это всего лишь несколько вещей, Брайан. Я не жду, что ты упакуешь все квартиру. — Эй, я упакую даже раковину в ванной и приволоку ее на своем хребте, если это поможет. О, кстати, Лэнгстон сказал, что если ты позвонишь, чтобы я передал тебе, чтобы Харпер как-нибудь позвонила ему. О, замечательно. Чего хочет этот сын Сатаны? — Если к Харпер вернется зрение, я могу поручить тебе передать ей эту просьбу лично. Видит бог, нам бы не помешало хорошенько посмеяться. — Тогда я не буду возражать против выплаты компенсации за моральный ущерб, — смеется он. — Что говорят врачи, Келс? — О, они говорят очень уклончиво. Может быть зрение вернется, а может быть, и нет. Никто не дает нам четкого ответа. Это очень расстраивает. В любом случае, мы не узнаем ничего более конкретного еще две недели, пока не сходим на повторный прием. Доктор Рэдсон сказала, что все, что было сделано ранее, не является конечным результатом и нужно время для восстановления. Так что сейчас я просто продолжаю закапывать ей капли и мечтаю о том, что кто-нибудь наконец скажет мне, чего ожидать. — Возможно, они не могут сказать. Может, они просто не знают. Я вздыхаю. Я знаю, что он прав, но это мало помогает. Я хочу знать, и я хочу, чтобы кто-нибудь сказал мне. — Так что тебе нужно из квартиры? — его голос снова бодр, и я понимаю, что он пытается поддержать меня, несмотря на то, что между нами такое большое расстояние. — В ногах нашей кровати лежит одеяло. Мы привезли его из Нью-Мексико. Я думаю, что это заставит ее чувствовать себя лучше. А наверху, в нашем кабинете, есть стопка ее любимых дисков. — Что-то еще? О, Боже, да, как я могла забыть? — Еще футболка с логотипом университета Тулейна, с отрезанными рукавами и воротниками. Она выглядит как старая тряпка, но она ее любимая. Она в верхнем ящике комода в нашей комнате. — Тебе самой нужно что-нибудь? Кроме того, что когда я в очередной раз буду снимать повязки с глаз Харпер, чтобы нанести капли, она наконец-то скажет мне, что может видеть — ни черта. * * * Меня заставили спуститься вниз на обед. Меня даже допустили на священную кухню. Я полагаю, они решили, что, поскольку я ничего не вижу, это не считается. Я сижу за столом, потому что я все равно бесполезна для чего-то другого. На самом деле, я хуже, чем бесполезна. Я мешаюсь. — Держи, родная, — говорит Келс, ставя передо мной тарелку. Она легонько гладит меня по спине. — Теперь будь… Я протягиваю руку за сэндвичем, который просила. Вместо этого я погружаю пальцы во что-то горячее. — Господи! — я быстро отдергиваю их и вытираю салфеткой. Келс хватает меня за руку и осматривает ее. — Харпер, тебе больно? Я как раз собиралась сказать тебе… — Что это? — спрашиваю я, убирая руку и дуя на кончики пальцев. — Джамбалайя. Я подумала, что ты, возможно, предпочтешь ее. — Я хотела сэндвич, — рычу я. — Я подумала, что тебе может понравиться что-то другое. Ты уже несколько дней ешь одни сэндвичи. Ты, наверняка, уже устала от них. Я чувствую, как гнев разливается по моему телу, как кровь закипает. — Если бы я хотела чего-то другого, я бы так и сказала. Это так трудно понять? Я слепая. Не немая. — Хорошо, — говорит Келс после секундного колебания. — Я приготовлю тебе сэндвич. Просто… дай мне минутку. Я отодвигаюсь от стола, осторожно, чтобы не задеть стулом Келс. Я могу как угодно злиться, но я никогда не причиню вреда ни ей, ни детям. — Не парься. Я все равно не голодна, — я поднимаюсь на ноги и направляюсь туда, где, как мне кажется, находится задняя дверь. Как можно вырасти в доме и никогда по-настоящему не обращать внимания на то, где что находится? Когда я бросаюсь к двери, рука Келс ложится на мое предплечье. — Харпер, пожалуйста, позволь мне приготовить тебе что-нибудь поесть. Мне жаль, что я тебя расстроила. Я приготовлю тебе все, что ты захочешь, только сядь обратно. — Не беспокойся об этом. Я правда не хочу есть. Я, пожалуй, лучше посижу снаружи, если ты покажешь мне, где дверь, — это правда, в моем желудке настоящий бардак. Но это скорее потому, что я не хочу признаваться, почему я ем бутерброды на завтрак, обед и ужин. Это единственная еда, которую я могу есть без посторонней помощи. Келс осторожно подводит меня к двери. Я промахнулась на несколько долбанных сантиметров. Боже, я такая бесполезная. Она открывает для меня дверь и следит за тем, чтобы я переступила порог без происшествий. Я понимаю, что она хочет выйти со мной на крыльцо, но мне нужно побыть одной. — Спасибо, Крошка Ру, — шепчу я в качестве извинения. — В любое время, Таблоид, именно для этого я здесь. Чтобы прикрывать твою спину. Я люблю тебя. Эти слова практически убивают меня. — Проклятье, — шепчу я. * * * Что ж, Келс, это было очень, очень глупо. Харпер почти не разговаривает и не ест, а ты просто берешь и без предупреждения подаешь ей на обед то, чего она не просила. Умно. Теперь она будет сидеть на улице и пропустит обед совсем. Начнем с того, что она и так худая, и то, что она почти не ела целую неделю, никак не улучшает дело. Отличная работа. Я отхожу от двери, чтобы Харпер не знала, что я все еще наблюдаю за ней. В последнее время она, кажется, всегда знает, когда я где-то поблизости. Я подхожу к кухонной раковине и смотрю в окно поверх нее. Там я вижу, как Харпер пытается найти гамак на лужайке. Боже, пожалуйста, убереги ее от того, чтобы она случайно еще больше навредила себе. — Она не злится на тебя, ma petit, — я чувствую, как Мамина рука ложится мне на плечо, когда она тоже подходит, чтобы посмотреть на Харпер. Она так же обеспокоена и расстроена, как и я, но многолетняя мудрость и опыт дают этой женщине силы сохранять такую величественность в сложной ситуации, которую я могу только надеяться достичь в этой жизни. Я резко качаю головой. — Она имеет на это полное право, — потому что я — идиотка. — Почему? По тысяче причин. — Потому что я, кажется, ничего не могу сделать, чтобы помочь ей. Ничто из того, что я делаю, не радует ее и, кажется, не облегчает ей жизнь, — я иду за тарелкой с джамбалайей. — Почему я просто не сделала ей сэндвич, как она хотела? — я вытираю слезы, которые внезапно навернулись и бегут по моим щекам. — Теперь она вообще есть отказывается. И это моя вина. — Как бы тяжело ей ни было сейчас, ты ничего не можешь сделать, чтобы облегчить это. Харпер должна найти свой собственный путь. — Я понимаю это, но почему я умудряюсь делать всякие глупости, которые только усложняют ситуацию? — взгляд в окно подтверждает, что Харпер уже устроилась в гамаке снаружи. Скоро она снова заснет. Все, что она делает в последнее время — это спит или притворяется спящей. Я надеюсь, она на самом деле не верит в то, что я на это покупаюсь. Я уже достаточно долго сплю рядом с ней, чтобы почувствовать разницу. — И разве ее путь не должен быть и моим путем тоже? Разве не в этом смысл брака? Разве мы не должны заботиться друг о друге? Похоже, я с треском проваливаюсь на этом поприще. Теплые руки обнимают меня, и я оказываюсь в Маминых объятиях. — Ты никогда не подводила мою дочь. Никогда раньше и уж точно не сейчас. Она в ужасе, Келс, ты должна понимать это. — Я понимаю, потому что я тоже. Но, что бы ни случилось, я хочу, чтобы она знала, что я люблю ее, хочу ее и нуждаюсь в ней в своей жизни. Я действительно переживаю за нее. Я просто не знаю, что делать. — О, douce fille, хотела бы я знать ответ на этот вопрос. — Я тоже, Мама, — вздыхаю я. — Я тоже, — я чувствую, как мои слезы пропитывают Мамину блузку, заставляя ее еще крепче меня обнимать. Я перемещаю одну руку с ее спины на свой живот. Близнецы словно чувствуют, что у меня не все хорошо. Я потираю живот, пытаясь их успокоить. Похоже, это не работает ни для кого из нас. — Почему бы тебе не пойти вздремнуть? Все становится лучше, когда ты немного поспишь. — Не думаю, что смогу заснуть. Я бы лучше проверила, смогу ли уговорить свою супер упрямую жену съесть хоть что-нибудь. Мама отпускает меня. — Тогда пришло время показать тебе секретный рецепт. — Секретный рецепт? — Это рецепт любимого сэндвича Харпер, и тебе пора узнать о нем, — Мама берет меня за руку и ведет к столу. Она достает два ломтика белого хлеба — вместо обычного ржаного или на закваске, который она предпочитает — и кладет их на стол. Затем она достает из шкафчика банку с арахисовым маслом и банку, наполненную каким-то белым кремом. Затем рядом с ними выкладывает банан. Я беру банку, содержимое которой не сразу опознаю. — Кремовый зефир? Мама смущенно улыбается мне. — Банановый флаффернаттер раньше всегда срабатывал, — она начинает собирать смертоносное содержимое опытными руками. — Я гарантирую, что она съест все, до последней крошки, если ты принесешь ей это. Моя жена сумасшедшая. Кто может есть эту безумную смесь? Я беру предложенную тарелку и направляюсь к выходу. — Это тоже возьми, — кричит в догонку Мама и дает мне стакан шоколадного молока. * * * Думаю, я наконец-то поймала равновесие в этом чертовом приспособлении. Я всегда любила гамаки, но залезть в него будучи слепой и однорукой — не самая легкая вещь в мире. Здесь жарче, чем в аду, но воздух пахнет чем-то сладким. Я слышу, как открывается задняя дверь и кто-то выходит на улицу. В отличие от слепых людей в фильмах, я совершенно не могу опознать кто идет лишь по одному звуку шагов. Для меня все они звучат одинаково. По крайней мере, прямо сейчас. Может быть, со временем я смогу различать. Что, если мне придется определять, кто из наших детей идет ко мне по звуку их шагов? Конечно, это еще в том случае, если Келс останется со мной. И я бы не стала винить ее, если не останется. Ей вовсе не нужно заботиться о троих детях. Она и так будет перегружена. — Привет, — окликает меня голос Келс. На мгновение я задаюсь вопросом, не показалось ли мне это. — Привет, — шепчу я в ответ. — Не возражаешь, если я посижу с тобой? Не будь задницей, Харпер. Ты и так сегодня была достаточно грубой. Не обижай ее еще больше. — Конечно. Тут много места, — я осторожно двигаюсь вправо, чтобы не вывалиться из гамака. Я слышу, как Келс ставит что-то на стол из кованого железа рядом со мной. Затем ее руки оказываются на краю гамака, удерживая его, пока она забирается в него. Она отпускает край, прислоняется ко мне, и мы ненадежно раскачиваемся несколько мгновений. — Это была опасная затея, — шепчет она мне в шею. Я просто киваю, не доверяя себе говорить при ней. Келс поворачивается, и мы снова накреняемся налево. На этот раз, когда она снова прижимается ко мне, до моего носа доносится знакомый запах. — Что это? — спрашиваю я. — Хммм? Я дважды втягиваю носом воздух. — Что это? — Хм, может быть много чего, Таблоид. Может быть, это мои духи. Это они? — голос Келс нежный, дразнящий. В ее голосе нет обиды или разочарования, как раньше на кухне. Я слегка поворачиваю голову, чтобы вдохнуть аромат ее волос и кожи. — Нет, совсем нет. — Итак, это не мои духи и не мой шампунь. Может быть, это тот совершенно отвратительный сэндвич, который приготовила твоя Мама? Она назвала его банановым флаффнаттером. — Флаффернаттер, — поправляю я, а у самой уже слюнки текут от одной только мысли. — Ну, извините, — Келс начинает размахивать сэндвичем прямо у меня перед носом. — Знаешь, я могу честно сказать, что он весь может быть твоим. Я даже не представляю, что детей можно было бы уговорить съесть это. Я открываю рот и хватаю сэндвич, когда она снова проносит его вблизи моего рта. О, вкус чудо-хлеба, арахисового масла, зефира и бананов. Я с удовольствием жую и проглатываю. — Близнецы полюбят его. Я позабочусь об этом. Она ласково вытирает мою нижнюю губу, стирая с нее крем. — Притормози, Жеребчик. Мы можем приготовить тебе еще один. На самом деле, столько, сколько ты захочешь. Хочешь шоколадного молока? — Шоки-молочко? — спрашиваю я, таким же голосом, как тогда, когда мне было семь лет. — Все самое лучшее для тебя, родная. Я киваю и в награду получаю соломинку, поднесенную к моим губам. Я осушаю весь стакан одним непрерывным глотком. И чувствую, как губы Келс прижимаются к моей щеке. * * * — Келси! — зовет меня Мама с крыльца. У нее в руках беспроводной телефон. — Это твой папа. Ого. Кто бы мог подумать? — Эй, как думаешь, сможешь закончить это отвратительное сладкое пиршество сама. Таблоид? Она кивает. — Я справлюсь. Иди. Я осторожно встаю с гамака. Боже милостивый, сейчас мы та еще парочка. Я не хочу рисковать, отпуская край, пока там находится Харпер. Тем не менее, выбраться из этой штуки достаточно сложно без каких-либо дополнительных препятствий. Я чувствую себя китом в сети. В третьем триместре я буду глубоко несчастна. Мне удается встать, и я оглядываюсь на Харпер. Она ест, и это все, что имеет для меня значение. Выйдя на крыльцо, я беру телефон и широко улыбаюсь Маме. — Сработало, как заклинание. — Всегда работает, — она одобрительно кивает, наблюдая, как Харпер облизывает пальцы. — Думаю, мне стоит приготовить еще один. Я сажусь на ступеньки, чтобы иметь возможность видеть Харпер, пока разговариваю с папой. Мама снова уходит на кухню. — Привет, милая. — Привет, папа. — Я звоню, чтобы узнать, как дела у Харпер. — Мы дома. Сейчас она очень напугана и расстроена, но я уверена, что все будет хорошо. — Вам что-нибудь нужно? — Нет. У нас есть все, что необходимо, по крайней мере сейчас. — Милая, если кому-нибудь из вас что-нибудь понадобится, дай мне знать. Мы с Амандой можем быть у вас через несколько часов, если будем вам нужны. Почему-то это одна из самых приятных вещей, которые я когда-либо слышала. Я едва сдерживаю слезы, когда отвечаю. — Спасибо, но у нас действительно все в порядке. — Хорошо. Передай моей невестке, чтобы она поправлялась. Мне нужно отыграть свои деньги за тот раунд в гольф. — Передам, папа. Спасибо за звонок. — Люблю тебя, Келси. Передавай привет Харпер. — Я тоже люблю тебя, папа. Передам. * * * Я нежно глажу тыльную сторону ладони Харпер, лежащую на моем правом предплечье. Моя супруга обнаружила, что сейчас реально ненавидит лифты. Я уверена, что сейчас она теряет чувство баланса, и ощущение движущегося лифта, должно быть, очень ее нервирует. — Ты в порядке, родная? Она кивает. Я бы хотела, чтобы она больше разговаривала со мной. Почти все время она такая тихая, что иногда трудно понять, чего она хочет или в чем нуждается. Я беспокоюсь о том, что она впадает в депрессию, и я совершенно не представляю, как вывести ее из этого состояния. Я делаю все возможное, чтобы быть позитивной и ободряющей. Вероятно, у меня не очень-то хорошо получается, и эта мысль разбивает мне сердце. Если я не смогу ей помочь… Двери лифта открываются, вырывая меня из моих мыслей, и мы входим в зал ожидания. После регистрации, мы с Харпер садимся в углу. Я попросила назначить осмотр на ранее утро, чтобы с нами было не так много людей. Я знаю, что сейчас Харпер ненавидит находиться среди большого скопления людей. Она сказала мне, что ей кажется, что все смотрят на нее, и что шум сбивает с толку. Ей трудно сосредоточиться на голосах, а уклонение от столкновения с людьми делает ее раздражительной. Мы ждем совсем недолго, когда приходит медсестра и отводит нас в смотровую комнату. Она озадаченно переводит взгляд с меня на Харпер. Вероятно, что она не знает, как именно к нам обращаться. Я вижу по выражению ее лица, что она ожидала, что Харпер — это мой муж, судя по нашим именам. Бедная женщина явно растеряна. — Я — Келси, — представляюсь я, надеясь, что это ей немного поможет. Она улыбается и кивает. — Хорошо, Келси, мне нужно сделать анализ ваших жизненных показателей. Пусть Харпер пока посидит здесь, пока мы устраиваем вас на смотровом столе. Она выдвигает стул, и я помогаю Харпер сесть. — Я люблю тебя, — шепчу я ей на ухо, прежде чем поцеловать ее в щеку. Она, к счастью, улыбается и немного краснеет. Положив свою сумочку на стол, я кладу на него и руку Харпер, чтобы у нее все еще была связь со мной и она знала, что я не слишком далеко. — Келси, присядьте на стол, чтобы я могла измерить ваше давление и температуру. Затем я возьму немного крови. Харпер задумчиво наклоняет голову набок. — Есть какие-то проблемы? — спрашивает она. Медсестра очень хорошая. Она поворачивается к Харпер, продолжая измерять мое кровяное давление. — Вовсе нет, Харпер. Просто доктор Макстон любит проводить полную диагностику своих новых пациентов. Вам не о чем беспокоиться. — За исключением того, что Келси ненавидит иглы и будет вести себя как большой ребенок, — немного поддразнивает Харпер. Я не знаю, откуда взялась эта шутка, но я благодарна, что она шутит. Может быть, ей полезно быть здесь и заботиться о детях. Бог свидетель — больше ничего не сработало. — Это правда? — медсестра улыбается мне и подмигивает. — Признаюсь, — киваю я. — Ненавижу иглы. — Хорошо, я сделаю это настолько безболезненно, насколько возможно. Обещаю. Через несколько минут все переходит в стандартные процедуры, когда меня просят раздеться и лечь. Медсестра оставляет нас одних, и, прежде чем раздеться, я помогаю Харпер подойти к смотровому столу. Она садится, оставляя руку на моей ноге, пока я снимаю топ и лифчик и надеваю больничную рубашку. Я ненавижу все это. — Теперь штаны, — сообщаю я ей, медленно вставая, чтобы она не потеряла со мной контакт. Я снимаю их и нижнее белье, затем ложусь обратно на стол. Переплетая наши пальцы, я держу ее за руку и наблюдаю за ней. Иногда кажется, что простой разговор — это одна из самых сложных вещей, которые мы сейчас делаем. Я чувствую, как малыши начинают двигаться и брыкаться, и беру Харпер за руку, чтобы положить ее туда, где происходит большая часть активности. — Ого. А у них сегодня там много дел, — она нежно проводит рукой по моему животу. — Ага, думаю, у них там практические занятия, — я глубоко вздыхаю, пока дети продолжают крутиться. — Хорошо. У нас в Тулейне есть команда, в которую нужны хорошие игроки. Приятно слышать, что она говорит о будущем. — Родная, а что, если они захотят, — здесь требуется драматическая пауза, чтобы немного ее подразнить, — поступить в другой колледж? Или, может быть, вообще не ходить в колледж и сначала немного попутешествовать? — Не захотят поступать в Тулейн? Mais non! — она энергично качает головой. — Эй, могу я напомнить тебе, что я училась в Брауне, и у ничего такая вышла. — Ты просто исключение из правил, chér. Я смеюсь, притягивая ее к себе для поцелуя. — Я люблю тебя, зануда, — клянусь, если бы она могла оплатить их обучение в Тулейне прямо сейчас, она бы это сделала. Доктор Макстон присоединяется к нам и улыбается, наблюдая за происходящим. Так приятно, что есть врачи, которые просто делают свою работу и заботятся обо мне, а не пугаются и не впадают в шок от наших с Харпер отношений. Доктор Макстон — пожилой мужчина, но он знает всех жен Кингсли, он принимал роды всех внуков и, насколько я знаю, он также принимал Харпер и Роби у Сесиль. Теперь он примет еще двух внуков Кингсли. Мы хотим вернуться в Новый Орлеан за пару недель до их рождения. Харпер совершенно против того, чтобы ее дети родились в Нью-Йорке, а мне нужна будет помощь, когда появятся эти малыши. Поэтому нахождение всего клана Кингсли рядом с нами, сделает нашу жизнь намного проще. — Харпер, — он касается ее плеча, затем скользит ладонью вниз по ее руке, чтобы инициировать рукопожатие. — Рад снова тебя видеть. — Хотела бы я сказать то же самое, — она слегка приподнимает брови и слегка улыбается ему, возвращая рукопожатие. — Рене рассказала мне, что произошло. Я хотел бы что-нибудь сделать для тебя, но единственное, что я могу сказать, это то, что я знаю Патрисию Рэдсон, и тебе с ней очень повезло. Она чертовски хороший специалист. Почему-то у меня такое чувство, что это самый большой комплимент от человека, стоящего перед нами. Он чем-то напоминает мне моего дедушку. Даже точно так же водружает очки на кончик носа. — Спасибо, док. Главное, хорошо позаботьтесь о Келс и наших детях, и для меня этого будет достаточно. Доктор отпускает руку Харпер и возвращает ее в мою, прежде чем перейти на другую сторону стола. — Именно это я и собираюсь сделать, Харпер. Келси, как у вас дела? Как вы себя чувствуете? — Я в порядке, за исключением того, что моя спина просто убивает меня. — В этом я не сомневаюсь. Доктор Макгуайр прислал мне копию вашей медицинской карты, и я тщательно просмотрел ее. Если здесь все правильно, вы собираетесь родить двух очень здоровых детей. Я бы предположил, что, судя по измерениям и приведенной здесь информации, вы можете ожидать, что они будут довольно крупными для близнецов. Настоящие дети Кингсли. Вы знаете, что Кристиан весил больше четырех килограммов когда родился? — Спасибо, Харпер, — бормочу я, игриво подталкивая ее локтем. Доктор садится, уделяя несколько минут тому, чтобы прочесть записи, сделанные его медсестрой. Он кивает, затем достает пару перчаток. Я ненавижу эту часть, но, как и в случае с Кевином, все делается быстро. И с чуть меньшим дискомфортом — еще одно преимущество многолетнего опыта. Мужчина улыбается, снимая перчатки и выбрасывая их в мусорное ведро. Он делает несколько пометок в моей карте, прежде чем снова поднять на меня взгляд. — Значит, вас беспокоит ваша спина? — Да. От поясницы и ниже болит почти постоянно. — Возможно, вам нужно лучше приспособиться. Перевернитесь на левый бок, пожалуйста. Я выполняю. Теперь я лежу лицом к Харпер. Я вижу напряжение, написанное на ее лице. — Все в порядке, — говорю я ей, нежно сжимая ее руку. — У вас немного выпирает позвоночник, — говорит доктор, его пальцы путешествуют вверх и вниз по моему позвоночнику. — Я могу вправить его, если хотите. Если я хочу? Да я буду поклоняться вам, если вы это сделаете, док. — Пожалуйста. Получив разрешение, он очень осторожно поднимает мою ногу, сгибая ее в колене и надавливая на мое плечо, осторожно перенося на меня свой вес, пока не почувствовал и не услышал, как моя спина поддается. Я издаю стон облегчения. Я уже чувствую себя лучше. — Теперь на другой бок. О, да, другой бок. Доктор помогает мне перевернуться и повторяет процесс. Я должна признать, что прямо сейчас, это самое восхитительное чувство в мире. Но, боже, я рада, что Харпер не может видеть, как он это делает. Она бы с ума сошла от ужаса, если бы увидела, в какой крендель он меня заворачивает. Не говоря уже о том факте, что, хотя я почти ничего не почувствовала, выглядело все так, будто он навалился всем своим весом на мой живот. — Лучше? — Намного, — киваю я. Уже чувствую, как расслабляются сведенные судорогой мышцы. Это просто кайф. — Хорошо, — доктор Макстон снова устраивается в своем кресле, и я предполагаю, что нас с Харпер ждет лекция. — Итак, вы у меня сейчас новые пациенты, и я знаю, что вы переживаете очень сложные времена, но я старый врач. Я четко следую своим устоявшимся методам, а вы — взрослые люди, способные справиться с тем, что бросает вам жизнь. Ого. Прямо и по существу, да, док? — С другой стороны, — продолжает он, одаривая меня очень теплой улыбкой поверх очков. — Внутри мисс Келси растут два маленьких человека, которым, так сказать, жизнь тоже уже бросила вызов. Хотя у меня нет никаких сомнений в том, что вы обе делаете все возможное, чтобы заботиться о них, но теперь это моя работа. Они мои пациенты и мой приоритет, — Макстон делает достаточно длинную паузу, чтобы провести физический осмотр моего живота, нажимая и ощупывая разные участки. — Вы прошли половину пути, и это беременность с высоким риском, так что все начинает становиться очень серьезным. После двадцать четвертой недели эти дети могут появиться в любой момент. Мы надеемся, что они подождут по крайней мере до тридцать седьмой недели, но, если они решат родиться раньше, мы должны быть готовы. Хорошо? Мы с Харпер дружно киваем. Я чувствую себя так, словно меня вызвали в кабинет директора. Божечки, он хорош. — Ну, поскольку тут мы все прояснили, давайте перейдем к действительно важным вопросам. Келси, вы уже решили, будете ли рожать естественным путем или вы хотите сделать это под действием препаратов? — Я бы очень хотела попытаться сделать это естественным путем. Он кивает, делая пометку в карте. — Харпер, я полагаю, ты собираешься быть в родильной палате? Харпер отвечает не сразу. — Я хотела, но теперь я не знаю. Мы еще не говорили об этом. — Келси, вы хотите, чтобы Харпер была в родильной палате? — спрашивает доктор Макстон, прежде чем я успеваю сказать хоть слово. — Конечно хочу. Он кивает и делает еще одну пометку. — Думаю, тогда с этим все решено, — я почти смеюсь над тем, как эффективно он справился с моей любимой супругой. — Вы обе знаете, что есть вероятность, что одного или обоих детей придется принимать с помощью кесарева сечения? — Почему? — спрашивает Харпер, сжимая мою руку. Думаю, она даже не представляет, насколько она сильна, когда напряжена. — У близнецов не всегда есть возможность правильно повернуться к моменту родов. Если они этого не сделают, тогда мы сделаем все, что в наших силах, чтобы заставить их выйти к нам. Это может означать их принудительное принятие. При этом я обещаю, что мы сделаем все, чтобы у Келси был шанс родить их самостоятельно, — он постукивает ручкой по папке, выглядя не очень довольным тем, что там написано. — Вы знали, что у вас повысилось давление? — Может быть, немного, — уверена, что это так, но сейчас я мало что могу с этим поделать. Доктор кивает, глядя на меня очень сочувственными, понимающими глазами. — Вот что я вам скажу. На всякий случай, я хочу подключить вас к фетальному монитору на несколько минут, хорошо? И снова я чувствую, как хватка на моей руке усиливается. — Хорошо, — выдавливаю я, протягивая вторую руку, чтобы погладить ладонь Харпер, как для ее успокоения, так и для моего собственного. С нами никогда раньше такого не случалось, и сейчас мы обе напуганы. — Вы думаете, что есть какая-то проблема? — Нет, я так не думаю. Но я хочу быть в этом уверен, — доктор подтягивает монитор и оборачивает мой живот двумя толстыми лентами. В процессе он объясняет нам все, что делает. Я понимаю, что он больше делает это для Харпер, чем для меня, и я так благодарна за его внимание к ее ситуации. — Этот монитор даст мне распечатку сердцебиения ваших детей и другую жизненно важную информацию. Келси, я хочу, чтобы вы расслабились, закрыли глаза и отдохнули. Я вернусь минут через двадцать, мы сделаем УЗИ и закончим. Я киваю и закрываю глаза, пытаясь сдержать слезы. Мне страшно. Очень страшно. Я слушаю сердцебиение своих детей и делаю глубокий вдох. Слышу, как закрывается дверь, и понимаю, что мы с Харпер остались одни. Я делаю глубокий вдох и прочищаю горло. — Детка, ты в порядке? Ты такая тихая. — В порядке, — это не более, чем шепот, и я знаю, что это ложь. — Харпер, все хорошо. Он просто хочет перестраховаться. — Келс, прости меня, — я смотрю на нее и вижу, что она плачет. — Шшш… Детка, все в порядке. Тебе не за что извиняться. В этом нет ничего плохого. Я в порядке, и наши дети в порядке. Это всего лишь мера предосторожности. Ты ведь доверяешь доктору Макстону, верно? — Я должна уйти, — бормочет она, ее голос звучит отстраненно. — Позволить тебе расслабиться. Не причинять детям еще больший вред. — Харпер, — теперь мое сердце охватил настоящий страх, и я слышу учащенное сердцебиение детей. Меня поражает, насколько сильно все это влияет на них обоих. — Если ты уйдешь, я не смогу расслабиться, — честно говоря, я не знаю, смогу ли я вообще выжить. Не иметь того, что у нас есть, каждый божий день до конца моей жизни, это был бы верный способ убить меня. — Ты нужна мне здесь, рядом со мной. Ты нужна малышам. Ты не сделала ничего, что могло бы причинить им вред, — даже когда я говорю это, она прерывисто дышит. Ох, дорогая. — Так, вот что мы сделаем: следующие несколько минут мы проведем, думая о том, как назовем этих двоих, когда они родятся. Тот, кто придумает худшее имя, покупает обед. Когда ответа нет, а только тихий вздох, я понимаю, что она меня сейчас не слышит. Для нас обеих есть только одно средство против этого. Я притягиваю ее ближе к себе и кладу ее ладонь себе на живот прямо над верхней лентой. Затем я устраиваю ее голову себе на плечо и целую ее в лоб. — Деваки, — шепчу я, и по моим щекам тоже текут слезы. Мне нужно расслабиться, иначе уже я причиню вред детям. Несмотря ни на что, если с ними что-то случится, это будет моя вина. Сквозь слезы ей удается издать не то всхлип, не то смех. — О Боже, Келс, это ужасно. — Тебе не нравится? Полагаю, это значит, что я покупаю обед. Ее рука гладит мой живот, и мы тихо расслабляемся вместе ожидая, пока истечет таймер на мониторе. Медленно, но верно, я прислушиваюсь к тому, как учащается и замедляется сердцебиение детей. Их сердечки всегда будут биться быстрее, чем мое, но далеко не так быстро, как несколько минут назад. * * * К возвращению доктора Макстона мы уже взяли себя в руки. Он смотрит на ленты и улыбается мне. — Все выглядит хорошо. Когда вы расслабились, то же самое сделали и дети. Это очень хорошо. Все в порядке. Могу вас в этом заверить. А теперь давайте посмотрим на этих малышей. Через несколько мгновений один аппарат отключается, и уже сонограмма показывает мне наших детей. Боже, как бы я хотела, чтобы Харпер могла их увидеть. Она очень тихо сидит рядом со мной. Я знаю, что это тяжело для нее. — Ну, а теперь, — усмехается доктор Макстон, — вы хотите знать пол детей? Один из них ведет себя очень скромно, но вот про второго я могу сказать с уверенностью. Я жду, что Харпер что-нибудь скажет. Она молчит, и я принимаю ответственное решение. — Да, да, скажите нам. — Ну, у вас будет как минимум одна маленькая девочка. Я оглядываюсь и впервые за несколько дней вижу улыбку на лице Харпер. * * * Можно было предположить, что меня не будут дергать звонками с работы во время отпуска, но, я думаю, это смягчающее обстоятельство. Я медленно набираю номер Лэнгстона, осторожно ощупывая телефонную панель, чтобы не напортачить. Я думаю, что набрала правильно. — Лэнгстон. Ага, ну конечно. — Кингсли. Я слышу, как он перестает стучать по клавиатуре. Этот человек постоянно что-то пишет. — Кингсли, как у тебя дела? Я пожимаю плечами, прежде чем понимаю, что ни он, ни я не можем этого увидеть. — По-прежнему ничего не говорят. У меня назначен осмотр через несколько дней. Мы надеемся узнать больше на нем. — Как себя чувствует Келси? Я вздыхаю. — Думаю, ей будет лучше, когда я поправлюсь. — Всегда так. Несколько лет назад я перенес операцию на сердце, и за это время моя жена была совершенно разбита, — надо будет рассказать об этом Келс. Она будет в шоке, узнав, что у него есть сердце. — Это показывает, что ей не все равно. — Так и есть. — Что ж, я не задержу тебя надолго, Кингсли. Я просто хотел лично сказать тебе, что мы все хотим, чтобы ты не торопилась и выздоравливала. Мы используем некоторые из тех роликов, которые Келс сняла перед вашим отпуском, чтобы ее присутствие ощущалось на шоу. Не беспокойтесь ни о чем, кроме как о том, чтобы вернуться на все сто процентов. Хотелось бы. — Спасибо. Я очень ценю это. — Если вам что-то понадобится, дай мне знать. И скажи Келси, когда вы вернетесь, у меня есть пара вещей, которые я хочу с ней обсудить. Боже, это звучит зловеще. Думаю, что могла бы исключить это из своего отчета об этом разговоре. — Хорошо. Я дам вам знать, когда мы узнаем что-то определенное. * * * Уже поздно, и мы готовимся ко сну. Келс все еще в ванной. Мы все еще в доме Мамы и Папы. Я бы предпочла, чтобы мы были в нашем новом доме, но я не хочу, чтобы Келс беспокоилась обо мне в одиночку. Ей и так тяжело. Она входит в нашу спальню, от нее пахнет свежестью и чем-то сладким. Боже, хотела бы я знать, что она надевает каждый вечер. Это никогда не перестает напоминать мне о весне. Она нежно касается моей челюсти, приподнимая мое лицо. — Время капель, родная, — она осторожно снимает патчи и повязки. Я жду, надеясь, что свет прольется в мое сознание. Не проливается. Келс больше не спрашивает, вижу ли я что-нибудь. Она знает, что я скажу сразу, как только это произойдет. Она проводит пальцем по моим бровям. — Твои глаза выглядят намного лучше, Харпер. Краснота исчезает. И все отеки прошли. Как они себя чувствуют? Я медленно моргаю. Странно чувствовать необходимость разминать веки. — Только правый еще болит. Левая сторона меня больше не беспокоит. Она наклоняется ближе, я чувствую ее дыхание на своей щеке. — Правый глаз выглядит хорошо. И швы на твоем веке почти все рассосались. — Ну, прошло уже сколько? Восемь дней? — Десять, — поправляет Келс. Десять. Неудивительно, что мне кажется, что прошла уже вечность. — Ты готова к введению капель? — я киваю. — Хорошо, я начну с левого глаза, — с чрезвычайной нежностью она приподнимает мое веко и капает мне в глаз две капли. Она повторяет процедуру с правым глазом, а затем накладывает на каждый новую повязку. Пока она убирает капли обратно в аптечку, я снова надеваю пластиковые патчи на глаза. Несколько мгновений спустя мы забираемся под одеяло. Келс перегибается через меня, чтобы выключить настольную лампу у кровати. Ее груди тяжело прижимаются к моим, они все еще продолжают расти. Наши дети скоро будут из них есть, черпая из нее жизнь, так же, как это делаю я. Хотя я знаю, что она выключила лампу, она продолжает лежать на мне. — Ты застряла? — поддразниваю я. — Нет, мне просто так нравится. Я тебе не мешаю? — она не ждет ответа, вместо этого захватывает мои губы в поцелуе, от которого у меня перехватывает дыхание. Когда она отстраняется, то проводит указательным пальцем по моей нижней губе. — У нас будет маленькая девочка, Харпер. Как по команде, один из младенцев пинается, и мы обе чувствуем удар. — Так и есть. — Думаю, она пойдет в тебя. Дерзкая и всегда готовая к действиям, если удар сейчас можно было считать показателем. — Конечно, вини во всем меня. Но это не я послала нашего исполнительного продюсера к черту, — ласково говорю я, все еще пораженная ее стремлением защищать нашу семью. — А затем вручила ему карту, чтобы помочь туда добраться, — я нежно глажу ее по спине, разминая нижнюю часть, которая, очевидно, так сильно беспокоит ее в последнее время. — Ммм, да, ну, он довел меня до кипения. О, это так приятно, — Келси немного сдвигается, чтобы увеличить возможную площадь массажа спины, который сейчас получает от меня. — Итак, я полагаю, мы должны сосредоточиться хотя бы на одном имени для маленькой девочки, да? — Есть что-нибудь на примете? — Честно говоря, я не особо задумывалась об этом, пока доктор Макстон не сказал, что у нас будет девочка. Теперь кажется вполне естественным думать об этом. Я имею в виду, они могут родиться через месяц, Харпер. Тридцать дней. Это не реально, понимаешь? Жаль, что моя правая рука в гипсе, иначе я бы закрыла ей рот ладонью. — Ты пытаешься напугать меня до смерти, chér? Ты просто держи их в себе как можно дольше, ладно? Мы еще даже не обустроили детскую. И не нашли няню, — я продолжаю делать ей массаж. — В вашей семье есть какие-нибудь традиции по поводу того, как называть детей? Она тихо смеется. — Как будто я знаю. Не думаю, что это так. Единственное, что я знаю, это то, что мое имя — это комбинация первого и второго имени моей матери, Кэтрин и Лесли. — Боже мой, эта женщина лучший пример эгоизма, — я качаю головой. Я так рада, что Келс никогда не будет такой с нашими детьми. — Ну давай посмотрим — мы тоже могли бы объединить наши имена. — Даже не знаю, родная. Думаю, что, став взрослым, ребенок по имени Кеплер может подать на нас в суд за психологическую жестокость, — она легонько целует меня в шею. — Харлей? — предлагаю я вместо того, чтобы сосредоточиться на ощущении ее губ на моей шее. Я не могу заставить себя думать о том, чтобы заняться любовью сейчас. Я буду такой неловкой и неуклюжей, пробуя сделать то, с чем никогда раньше не сталкивалась. Я, без сомнения, причиню вред Келси или детям, поэтому я не буду рисковать. — Ммм, нет. Это маленькая девочка, милая. Не мотоцикл. — Ну, мой «Харлей» всегда был моей малышкой, — пока ты не уехала на нем в тот единственный день, когда Келс нуждалась в тебе больше всего. Ты позволила ее лучшему другу погибнуть, а самой Келс попасть в заложники, чтобы ты могла прокатиться, черт тебя подери. Я проглатываю сожаление и пытаюсь сосредоточиться на настоящем моменте. — Не знаю, что-то в глубине моего сознания подсказывает, что было бы неплохо выбрать нечто старомодное. — Насколько старомодное, детка? — Эдит? Гертруда? Генриетта? Я содрогаюсь от этих мыслей. — Мою бабушку по отцовской линии звали Грейс. Грейс — довольно милое имя, как думаешь? Грейс. Я позволяю звуку этого имени эхом прокатиться в моей голове, находя там свое место. Грейс. Это именно то, чем Келс и эти дети являются для меня. (Grace, англ. — дословно переводится как грация, изящество, благодать, прим.пер.) — Звучит идеально. И я бы хотела, чтобы нашу дочь назвали в честь твоей бабушки. Семья — это очень важно. В конечном итоге, это все, что у нас есть. — Это очень верно, но для нас это только начало, — она наклоняется и снова целует меня, на этот раз очень нежно. — Есть какое-то другое имя, которое тебе нравится? Может быть, что-нибудь более подходящее для двадцать первого века? — Мне всегда нравились андрогинные имена, которые не имеют привязки к полу. Я не хочу, чтобы моя дочь подвергалась дискриминации. Мне повезло в том, что большинство не-южан не понимают, что Харпер — это не женское имя, — я делаю паузу и просматриваю в уме список детских имен, сразу отбрасывая многие из них. Наконец, я нахожу то, которое мне нравится. — Однажды я услышала имя, которое мне очень понравилось. Бреннан. Келс на мгновение замолкает. — Звучит очень красиво, Таблоид. Бреннан Грейс Кингсли. Что думаешь? — Давай спросим у нее, — очень осторожно я перекатываю Келси на спину рядом со мной. Устраиваясь на левом боку, я сворачиваюсь калачиком, пока не прижимаюсь губами к животу Келс. — Итак, кто бы из вас ни был девочкой: хотела бы ты, чтобы тебя звали Бреннан Грейс Кингсли? Когда я прикладываю ухо к животу Келс, чтобы услышать ответ, что будет непросто, учитывая тот факт, что Келс сейчас сотрясается от смеха, я чувствую сильный удар сбоку от своего носа. Келс почесывает мою шею. — Думаю, у нас есть ответ. — Мы с нетерпением ждем скорой встречи с тобой, Бреннан Грейс, — шепчу я. * * * Я не могу заснуть. Я лежу и слушаю дыхание Харпер, глубокое и ровное. Я рада, что она отдыхает и поправляется. Я знаю, что она так не думает, но это так. Ее глаза заживают, и хотя зрение к ней не вернулось, признаков инфекции нет. Конечно, тот факт, что я абсолютно неумолима, когда дело доходит до ее глазных капель, может иметь к этому какое-то отношение. Соскальзывая с кровати, я натягиваю халат и целую ее в щеку. Она что-то бормочет и немного ерзает, но не просыпается. Покрывало откинуто к изножью кровати, и она свернулась калачиком под одеялом, которое прислал Брайан. Я знала, что ей это понравится. Я рада, что на этот раз угадала. Я беру несколько бумаг с прикроватного столика и сажусь на стул возле французских дверей, включив маленькую лампу. Это заметки от доктора Макстона о беременности и о том, что мне нужно делать, чтобы дети были здоровы. Я тихо посмеиваюсь, когда вижу, что первой пункт в списке — снизить стресс. Да, конечно. Я понимаю, почему он этого хочет. Стресс повышает мое кровяное давление, и это очень плохо, но иногда с этим ничего не поделаешь. Теперь мне не разрешается поднимать ничего тяжелее литра молока. Я также должна следить за различными симптомами, которые могут сигнализировать о начале ранних родов, включая спазмы, выделения и четыре или более схваток в течение часа. Это лишь некоторые из вещей, на которые я должна обращать внимание, но они наиболее распространены. Еще я должна расслабиться и много отдыхать. Близнецы, как правило, появляются на свет раньше, чем другие дети. Как сказал доктор Макстон, мы хотим, чтобы они появились на свет не ранее, чем через семнадцать недель, но на самом деле они могут родиться в любой момент. Читая эти бумаги, я прихожу в небольшой ужас от информации, которую вижу здесь. Если дети родятся сейчас, у них будет практически нулевой шанс выжить. Если они подождут месяц, то этот шанс увеличится до сорока-семидесяти процентов и будет увеличиваться на три-четыре процента каждую неделю после этого. Они будут считаться доношенными на сроке в тридцать семь недель, и тогда все должно быть в порядке. Я поглаживаю живот и шепчу нашим малышам: — Я надеюсь, что вы унаследуете упрямство своей Мамы и останетесь внутри. А до тех пор я сделаю все, что в моих силах, чтобы позаботиться обо всей моей семье. * * * Я тянусь к Келс. Я всегда лучше сплю, когда она прижимается ко мне. Я как Лайнус, а она — мое безопасное одеяло. (Лайнус ван Пельт (англ. Linus van Pelt) — персонаж серии комиксов Peanuts, созданный Чарльзом Шульцем и впервые появившийся в комиксе 19 сентября 1952 года. Лайнус наиболее известен тем, что всегда носит с собой так называемое безопасное одеяло. Из-за популярности комикса термин «безопасное одеяло» был введён в психологию, он означает «что-то, за что цепляются для психологической уверенности и спокойствия» — прим.пер.) Моя рука находит лишь пустые простыни. Я ощупываю ее сторону кровати, и она прохладная. Келс, очевидно, отсутствует уже какое-то время. Она бросила меня. Мое сердце начинает биться со скоростью тысяча ударов в минуту. Я быстро вожу рукой по кровати, пытаясь найти ее, надеясь, что просто пропустила ее раньше. Затем я слышу голос Келс позади себя, возле балконных дверей. — Я надеюсь, что вы унаследуете упрямство своей Мамы и останетесь внутри. — Келс? — зову я, перекатываясь на спину и протягивая руку в ее направлении. — Я здесь. Просто немного почитала, — говорит она. Она с громким шлепком откладывает то, что читала, и возвращается к кровати. Забравшись обратно под одеяло, она берет меня за руку. — Я скучаю по чтению. Она поглаживает большим пальцем тыльную сторону моей ладони. — Да, готова поспорить, что скучаешь. Но когда твои глаза будут готовы, ты снова сможешь это делать. Я сглатываю, мои страхи снова всплывают на поверхность. — Келси, милая, что, если они никогда не будут готовы? Что, если я останусь слепой на всю жизнь? Это справедливо по отношению к тебе? Я не хочу быть твоим третьим ребенком. Ты заслуживаешь лучшего. — Харпер, ты все еще не понимаешь? Мне все равно, если зрение не вернется к тебе. Ты — это самое лучшее, что может быть для меня. И со временем ты научишься жить без зрения. И я буду рядом, чтобы помочь тебе, — ее голос звучит так устало. Я поворачиваю свою руку, чтобы ухватиться за нее. — Но я не самое лучшее, что может быть для тебя прямо сейчас. Я имею в виду, ты так беспокоишься обо мне, что… что… — я делаю паузу и пытаюсь собраться с мыслями. — Я никогда не прощу себе, если что-нибудь случится с детьми. Это будет моя вина, — я едва выговариваю это признание, мое горло так сжалось, что мне кажется, я могу задохнуться в любой момент. — Я знаю, что ты боишься, — Келси теснее прижимается ко мне. — Я тоже. Но мне нужно, чтобы ты был со мной. Зрячая. Слепая. Мне все равно. Ты нужна этим малышам, — она кладет мою руку себе на живот. — Я забочусь о себе. Я делаю все, что в моих силах, чтобы убедиться, что со всеми нами все в порядке. А это также значит сохранить нашу семью вместе. — Я не знаю, кем я буду работать. Я не знаю, как я смогу позаботиться о вас троих, — я не могу вынести мысли о том, чтобы быть обузой для нее или для кого-либо еще. — Родная, ты невероятно талантлива. Ты можешь делать очень много всего, даже не имея зрения. Все, что нам нужно будет сделать, это выяснить, чем именно ты захочешь заниматься, — Келси касается моей щеки, привлекая к себе все мое внимание. — Ты будешь заботиться об этой семье, Харпер, просто будучи с нами. В любом случае, между нами, у нас нет никаких проблем с деньгами. Мы обе могли бы завтра же уволиться с работы и безбедно жить всю оставшуюся жизнь, но я знаю, что тебе нужно работать. Если понадобится, мы что-нибудь придумаем. Может она и права в отношении работы, но я все равно абсолютно бесполезна во всех важных областях. — Но, Келс, я не могу одеться сама. Я не могу сама поесть. Я даже не могу принять душ одна. Я не могу водить машину. Я не могу ни читать, ни писать. Детка, а что, если с тобой что-нибудь случится? Или с детьми? Что, если я накормлю их крысиным ядом вместо хлопьев? Что, если один из них поранится, а я, черт возьми, не замечу этого? — Так, во-первых, ты слишком переживаешь из-за вещей, которые скоро станут для тебя более привычными и естественными. На случай, если ты не заметила, одеваешься ты сама. Я просто выкладываю для тебя одежду. И как только ты снимешь гипс с руки, ты сможешь сама есть. И я думала, тебе нравится принимать душ вместе. В большинстве случаев ты практически требовала этого, будучи абсолютно зрячей, — она делает паузу, и ее голос смягчается. — Тебе придется заново всему учиться. Ты сможешь читать и писать. Такая возможность уже давно существует и называется шрифт Брайля. И нам будут помогать с детьми. Есть у тебя зрение или нет, у нас будет няня, — я получаю быстрый поцелуй. — Единственное, чего ты не можешь делать — это водить машину, и это кстати давно уже было под вопросом. — Ты просто злишься, потому что я езжу на «Ленд Ровере» чаще, чем ты, — расслабься, Харпер. Ты помнишь, что сказал доктор. Возьми себя в руки и не устраивай ей еще больше причин для стресса и беспокойства. К счастью, я слышу смешок Келс. — Ты меня поймала. — Правда? — вопрос вырывается раньше, чем я успеваю остановить его. (здесь игра слов. Келс говорит «You got me», что имеет много значений. Она произносит это со смыслом «Ты меня подловила», что является ответом на шутку Харпер. Харпер же воспринимает эту фразу как «Ты меня держишь, привлекаешь», поэтому спрашивает «Do I still?» — «Я все еще это делаю?» — что выражает ее переживания. Сорян, это не перевести дословно, но момент важный, поэтому решила пояснить — прим. пер.) — Ооо, ты самый упрямый человек на планете. Таблоид, я никуда не уйду, и будь я проклята, если отпущу тебя так легко. Ты подписалась на долгий путь со мной. Что ж, включай передачу, потому что, да, это будет непростая поездка, но ты должна помнить девиз, на котором мы основали эти отношения. Черт! У нас есть девиз? — «Натуралка она, ну конечно?» — Прошу прощения? Нет, я вообще-то имела в виду: «заткнись и прыгай». Не хочешь объяснить мне, при чем тут «натуралка она, ну конечно»? — Не очень, — бормочу я, отвешивая себе мысленный подзатыльник. — О нет, — отвечает Келс, к ней возвращается хорошее настроение. — Ты так легко не отделаешься. Ты уже это сказала. Так откуда это взялось? — В первый раз, когда я увидела тебя. Я была в «Рио», а тебя показывали по телевизору, — Боже, кажется, это было целую вечность назад. — Гэри сказал что-то о том, что ты встречаешься с Эриком, и я сказала, что это невозможно, потому что ты была одной из нас. Должна была быть. Мы поспорили из-за этого. Я помню, как подумала, глядя на тебя: «Натуралка она, ну конечно». А потом я снова подумала об этом после того, как мы впервые поцеловались. И занимались любовью. — Значит, это просто одна из тех мыслей, которые крутились у тебя в голове обо мне еще до того, как мы встретились. Полагаю, что это было принятие желаемого за действительное, поскольку, конечно, у тебя не было возможности узнать это наверняка. — Принятие желаемое за действительное? — я фыркаю. — Нет, черт возьми, chér. Я посмотрела на тебя и сразу все про тебя поняла. Я влюбилась в тебя прямо в ту самую минуту, в том самом баре. Я просто была слишком глупа, чтобы понять это. — Ладно, хорошо, поскольку у нас тут, похоже, время для признаний, я тоже скажу тебе правду, — о Боже. Я не знаю, смогу ли я справиться с правдой, голос Джека Николсона эхом отдается в моей голове. — Когда я увидела тебя в первый раз, я подумала, что ты, должно быть, самая сексуальная чертовка, которую я когда-либо видела. О Господи. В первый раз, когда она увидела меня, я делала вещи, которые не следовало делать на заднем сиденье «Харлея» с какой-то девушкой, имени которой я сейчас и не вспомню, да и, если уж на то пошло, и тогда не знала. — Ох, Келс… как неловко. — Да, когда ты давала то интервью и говорила от имени той газетенки, на которую работала, это было неловко. Я тебе очень сочувствовала, Таблоид. Моя девочка смеется надо мной. Слава Богу. Думаю, что в первый раз она увидела меня во время моего интервью после той сумасшедшей истории с актером. Не на «Харлее». — Самая сексуальная чертовка, которую ты когда-либо видела, да? — в любой непонятной ситуации, веди себя дерзко. Она ахает при воспоминании, невероятно поглаживая этим мое эго. — О, да. Определенно. Абсолютно. Потом я увидела тебя на твоем байке. Это повлияло на мое психическое состояние на очень долгое время. Я понижаю голос до самого низкого тона, зная, что это делает с ней. — О, да? И как же, chér? — Ты знаешь как. — Расскажи мне. — Ты хочешь длинную или короткую версию? — Ту, которая интересней. — Хорошо, — Келс переворачивается на спину и ерзает, пока не устраивается поудобнее. — Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела тебя. Иногда ты просто была рядом. Иногда ты прикасалась ко мне, — она издает смущенный смешок. — Большую часть времени ты прикасалась ко мне так, как никто никогда не прикасались. Я знала, что ты знаешь, как это делать. У меня была фантазия о том как я откусываю твою пуговицу… или шесть пуговиц. Я чувствую, как мое тело наполняется желанием. — Ну, у меня есть несколько испорченных рубашек, в доказательство этого, — я делаю глубокий вдох и заставляю себя успокоиться. Уже слишком поздно, и я все еще слишком ослаблена, чтобы сделать все, что я хочу прямо сейчас. — Если тебе от этого станет легче, ты была единственным, о чем я могла думать. И каждый день я благодарна судьбе за то, что я та, кто идет с тобой домой по вечерам. — В таком случае, я полагаю, тебе придется всегда быть благодарной, потому что я намерена продолжать брать тебя с собой домой еще очень, очень долго. Я переплетаю свои пальцы с ее. — Договорились. Я люблю тебя, Крошка Ру, — мне удается нащупать ее живот и приподнять ночную рубашку. — И я люблю тебя, Бреннан Грейс, и нашего второго скромного малыша. — Он явно будет похож на меня. Я поднимаюсь обратно вверх вдоль ее тела и целую ее. — Ну да, конечно, — я не могу сдержать зевок. Слишком много эмоциональных разговоров за один день доконали меня. — Можно я тебя обниму? — Я была бы разочарована, если бы ты этого не сделала. Думаешь, мы сможем это провернуть, учитывая твой гипс и мой живот? — Я в нас верю, — отвечаю я, подразумевая это во всех смыслах. * * * Пару дней спустя мы приезжаем в дом Роби и Рене на ужин и чтобы вернуть Кама. Они присматривают за нашим псом со дня несчастного случая. Мы опасались, что Кам будет путаться у меня под ногами, когда я буду ходить. Или, не дай Бог, собьет Келс с ног, когда она помогает мне. Итак, он как-будто бы провел здесь мини-отпуск. Рене была более чем счастлива предложить свою помощь. Конечно, ее скрытым мотивом было показать своим мальчикам, как много хлопот может быть с собакой. По словам Келс, эта стратегия привела к обратным результатам, и теперь они еще более полны решимости, чем когда-либо, завести свою собаку. Но, конечно, Кам — отличный пес. Прошло почти две недели с момента несчастного случая, и, хотя я думаю, что все еще выгляжу устрашающе, Келс настаивает на обратном. Меня же расстраивает одна лишь только мысль о том, что Кристиан и Кларк видят меня такой. Я никогда не увижу их снова. Эта мысль потрясает меня. Я обожаю своих племянников. Я с таким нетерпением ждала возможности увидеть, как они станут мужчинами. Почему-то меня не так сильно беспокоит то, что я больше не увижу Роби или Рене. Они так прочно запечатлелись в моем сознании, что я всегда буду знать, как они выглядят. Независимо от того, что с ними сделает возраст или время. Но дети. Кристиан. Кларк. Бреннан. И наш второй ребенок. Я никогда не узнаю, как они в конечном итоге будут выглядеть. Я не увижу их ни в школьных спектаклях, ни на выпускном вечере. Я не увижу их в дни их свадьбы. Никогда не увижу своих внуков. И мысль о том, что я не увижу Келси до конца своей жизни, разбивает мне сердце. Я хотела видеть каждую мимическую морщинку, появляющуюся от смеха вокруг ее глаз, и знать, что я причина ее появления. Я хотела увидеть, как она будет смотреть на меня в нашу двадцатипятилетнюю годовщину, и сравнить это со днем нашей свадьбы. Я хотела раствориться в ее глазах на всю оставшуюся жизнь, и пусть однажды, далеко не сейчас, они будут последним, что я увижу, прежде чем усну с ангелами. Келс нежно сжимает мою руку. — Ты готова? Я могу позвонить в дверь, родная? Я притягиваю ее к себе и обнимаю здоровой рукой. — Я знаю, что в последнее время со мной было трудно жить, — она начинает протестовать, но я качаю головой. — Не пытайся отрицать это. Это правда. Но я хотела сказать тебе спасибо за то, что терпишь меня. Я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить, и больше, чем показываю. Она крепко обнимает меня в ответ. — Я тоже люблю тебя, Таблоид. Я поднимаю руку и обхватываю ее щеку, позволяя своей ладони направить меня к ее губам. Я целую ее медленно и глубоко, не торопясь, заново знакомясь с ней после того, что кажется целой жизнью отношений на расстоянии. Мои пальцы ласкают ее щеку, подбородок, шею. Все время удивляюсь ее мягкости. Я делаю паузу только для того, чтобы дать ей вдохнуть, а затем возвращаюсь к своему удовольствию. — Mon Dieu, если соседи не готовы лечь спать сейчас, я сомневаюсь, что они когда-нибудь будут готовы, — гремит голос Роби из дверного проема. — Ооо-ля-ля, мы ничему не помешали? Келси отходит от меня на шаг, и я слышу, как она пытается успокоить свое прерывистое дыхание. — Привет, Роби, — бормочет она. — Еще пару минут, и явно помешал бы. — Еще пару минут? — он хватает меня за предплечье и тащит в дом. — Келс, еще пара минут и мне пришлось бы направить шланг на вас обеих. — Завидуй, завидуй, — я медленно двигаюсь по дому, Роби очень осторожен со мной. Он вдруг резко останавливается. — Кристиан Александр Кингсли! — рявкает он своим лучшим отцовским тоном. Я слышу, как мой племянник сбегает по ступенькам. — Папа? — Что я тебе говорил о том, чтобы собрать сегодня все твои игрушки, малыш? — Ты сказал, — Кристиан замолкает. — Тебе больно, тетя Харпер? Я реально выгляжу как уродец. Я собираюсь ответить, но Роби перебивает меня. — Кристиан, — он отпускает мою руку и наклоняется к Кристиану, его плечо касается моего колена. — Сынок, что я тебе сегодня говорил о твоих игрушках? — Они должны были быть собраны до того, как придут тетя Харпер и тетя Келс. — Все верно. Ты не заметил вот эту? — я слышу, как он поднимает игрушку, о которой идет речь. — Да, сэр. Прошу прощения. — Все в порядке, но сейчас нам нужно быть осторожными с тетей Харпер. У нее глазки бо-бо. — Они болят? — снова спрашивает мальчик. — Помнишь, что мама говорила тебе о вежливости? Когда у людей есть бо-бо, ты не должен о них спрашивать. Почему? — Потому что это их расстраивает. — Верно, — я слышу, как он целует Кристиана. — А теперь, поздоровайся с нашими гостями. — Привет, тетя Келс! Тетя Харпер! Я слышу, как Келс наклоняется и смачно целует его в щеку. — Ты становишься таким большим! — восклицает она. — Ты тоже! — отвечает Кристиан, вызывая у всех нас приступ смеха. — Ты толще Мамы! — Кристиан! — стонет Роби. Ого. Только Кристиан, во всем этом мире, мог сказать эти слова и остаться в живых. — Это потому, что нас будет двое детей, — терпеливо объясняет Келс. Боже, я бы хотела увидеть ее лицо сейчас. Привыкай, Харпер. В будущем ты будешь пропускать все подобные моменты. — Двое? — с благоговением повторяет он. — И знаешь что еще? — Что? — Мы уже знаем, что один из них будет маленькая девочка. — Девочка? — Кристиан звучит разочарованным. Я знаю, что он надеялся на маленького двоюродного брата, с которым можно было бы поиграть. Что вообще можно делать с девочками? О, да, раньше я думала так же, как он. До шестого класса. Потом я поняла, что можно с ними делать. — Видишь, Роби, у меня будет то, чего нет у тебя, — поддразниваю я. — Да, и тем не менее, у меня все равно трое. Келси смеяться. — Вы двое! Кристиан, ты можешь отвести меня к своей маме? — Конечно, — радостно отвечает он. Ему нравится любое внимание, которое он получает от моей девочки. Черт возьми, я чувствую то же самое. И если в ее жизни должен быть мужчина, я предпочитаю, чтобы это был Кристиан. Кристиан уводит Келс к Рене, а Роби выводит меня на задний двор. Я уже чувствую запах готовящегося мяса на гриле. Я рада, что Келс рассказала ему о том, что сейчас я ем только то, что могу удержать пальцами. Быть слепой с одной здоровой рукой достаточно сложно. Принимать помощь в приеме пищи — это совсем другое дело. Так что в последнее время я предпочитаю сэндвичи, хот-доги, чипсы и пончики. Роби усаживает меня за стол для пикника и протягивает мне пиво. Я делаю большой глоток, наслаждаясь вкусом, который может быть только у пива в жаркий летний день. — Как у тебя дела, Харпер? Я усмехаюсь и вытираю рот тыльной стороной ладони. — А я думала, что спрашивать невежливо, Роби. — В жопу вежливость, ты моя сестра. Я могу спрашивать о чем угодно. Я весело качаю головой. — И то верно, — мы много о чем говорили, когда жили вместе. Я рассказывала ему такие вещи, о которых, как я думала, никто никогда не захочет услышать или не сможет понять. И он так же. Я даже не хочу представлять свою жизнь без него. — Все еще ничего не вижу. И прошло уже почти две недели. Док говорила, что к этому времени зрение должно было уже вернуться. Так что, полагаю, я в заднице. — Mais non! Нужно просто немного больше времени, Харпер. — Роби, — вздыхаю я, не желая вступать в этот спор. — Есть большая вероятность, что я ослепла навсегда. Мне нужно принять это. И тебе тоже, — боюсь, никаких баскетбольных матчей после рождения наших детей. И я думаю, что не получу лицензию пилота. — Все еще слишком рано утверждать это. — Робби! Asse’! — более чем достаточно, на самом деле. — Я надеюсь, поверь мне, надеюсь, что это временно. Меня убивает мысль об обратном. Мне не хватает ее вида по утрам, когда я просыпаюсь. И я не хочу пропустить первую встречу с малышами. Он садится рядом со мной, наши плечи соприкасаются. — Мне очень жаль, Харпер. Я вдруг осознаю, что он может подумать, что я виню Кристиана во всем этом. — Не смей сожалеть! Я не жалею. Я хочу сказать, да, меня злит эта ситуация. Но я никогда не смогла бы простить себя, если бы знала, что могла спасти Кристиана, но не сделала этого. Твой сын стоит больше, чем мое зрение. В миллион раз больше, Роби. Прежде чем Роби успевает ответить и вывести нас на еще большие эмоции, чем уже есть сейчас, во двор выбегает Кристиан и зовет меня. — Тетя Харпер! Тетя Харпер! — он забирается на скамейку для пикника, а затем устраивается у меня на коленях. — Привет, Кристиан. — Я почувствовал, как шевелятся твои малыши! Они пнули меня! Сильно! — Видишь, скоро тебе будет с кем играть в футбол. — Можно мне потрогать твои глаза? — спрашивает он, когда его маленькие ручки уже плотно соприкасаются с моими повязками. — Что это такое? — Крис… — Все в порядке, Роби. Эти штуки защищают мои глаза. Будь осторожен, хорошо? Его руки сразу же становятся гораздо более нежными со мной. Он обводит контур пластиковых очков. — Они болят? — Уже нет. — Ты можешь видеть? — Сейчас нет, — я поднимаю руку и постукиваю пальцем по боку одного из них. — Они закрывают солнце, чтобы мои глаза могли отдохнуть. — Они устали? — спрашивает Кристиан, наклоняясь ближе, чтобы тщательно осмотреть все, его нос натыкается на мой. — Да. Когда они получают травму, им нужен отдых. На мгновение он замолкает. — Спасибо, тетя Харпер. Ты хотела поднять ту палку, и она взорвалась! Прямо тебе в лицо! Но ты убрала меня с дороги, — его драматический пересказ того, что произошло, вызывает дрожь, пробегающую у меня по спине. На мгновение я снова оказываюсь в нашем дворе, ощущая последствия взрыва. Я чувствую запах дыма от фейерверка. Я чувствую на себе множество рук, пытающихся мне помочь. — Все верно, так я и сделала, — каким-то образом удается мне прошептать. — Спасибо, тетя Харпер, — он нежно целует меня. — Я люблю тебя. Это делает темноту стоящей того. — Я тоже люблю тебя, маленький мужичок. — Кого это ты целуешь кроме меня? — спрашивает Келс. Я даже не слышала, как она подошла. Она наклоняется и целует нас обоих. — Твоей маме нужна твоя помощь на кухне, Кристиан. — Хорошо, — он сползает с моих колен, используя мою грудь в качестве поддержки. Келс хихикает, садясь на скамейку рядом со мной. — Рада, что он не сделал так со мной. — Как тебе приготовить бургер? — спрашивает Роби, возвращаясь к своим обязанностям по приготовлению барбекю. — И сколько съест Кам? — Я люблю средней прожарки, со всеми соусами и добавками. Кам съест столько, сколько в него физически влезет. Он учился у лучших, — Келс мягко толкает меня локтем в бок. — Так что приготовь для него хотя бы парочку. — Средней прожарки? — повторяю я. Во-первых, моя девочка не очень часто ест красное мясо. Во-вторых, когда она это делала, ей раньше нравилось хорошо прожаренное. — Вини в этом своих детей. Я вздыхаю. — О, я поняла. Когда с ними какие-то проблемы — они мои, когда проблем нет — твои. Роби смеется, услышав мой комментарий. — Mon Dieu! Харпер, тебе потребовалось так много времени, чтобы понять это? Ты что, не читала ни одной из этих книг о беременности? Ой. Я знаю, что он ничего не имел в виду под этим комментарием, но раньше это никогда не обидело бы меня. Чего бы я только не отдала, чтобы сесть и прочитать эти книги прямо сейчас. Я выдавливаю из себя смешок, стараясь не испортить нам время, которое мы проводим вместе. — Думаю, я еще не добралась до этих глав. Келс вознаграждает мою сдержанность еще одним поцелуем в щеку. Она убирает прядь волос мне за ухо. — Спасибо, родная, — тихо шепчет она, так что только я могу услышать. Я поворачиваю голову и легонько целую ее в губы, с первого раза достигая своей цели. — Ты можешь отвести меня в ванную? — Конечно, — она берет меня за руку и ведет в дом. Гостевая ванная комната находится на первом этаже, сразу за кухней. Я слышу, как Рене чем-то там шумит, когда мы проходим мимо, и здороваюсь с ней. Келс оставляет меня возле туалета. — Ты можешь вернуться на улицу, милая. Я попрошу Рене проводить меня обратно. — Я ее предупрежу. Через несколько минут я готова к тому, чтобы меня проводили обратно во двор. Я выхожу за дверь ванной и зову Рене. — Когда у тебя будет минутка, — говорю я, злясь от того, что стала такой зависимой от людей. Я довольно хорошо ориентируюсь в их доме, но меня беспокоят игрушки или наша собака, путающаяся под ногами. Я слышу, как Рене ставит металлическую сковороду на столешницу, а затем идет по коридору ко мне. — У меня всегда найдется время для тебя, Харпер. Мы так рады, что вы обе здесь, — она обнимает меня. Она держит меня крепче и дольше, чем обычно. Я обнимаю ее в ответ с такой же нежностью, неосознанно отмечая, насколько меньше ее живот по сравнению с животом Келс. — Спасибо, Рен. — Пойдем со мной на кухню на минутку. У меня там Кларк на стульчике для кормления. — Отлично, — я беру ее за предплечье, и мы медленно идем по коридору. Как только мы приходим на кухню, она усаживает меня на один из стульев у стойки. — Я пытаюсь убедить твоего племянника, что морковь — это то, что он должен есть. Он думает, что это пальчиковые краски. Вот чему он учится у своего отца и брата. В этом доме слишком много тестостерона, — смеется она. Даже когда жалуется, она обожает моего брата и их детей. — Думаешь, у вас будет еще один мальчик? Это заставляет ее рассмеяться еще сильнее. — Похоже, это то, что у твоего брата получается лучше всего, но я вроде как надеюсь на маленькую девочку. — По крайней мере, это помогло бы немного уравнять шансы. Я надеюсь, что у вас будет девочка. Держу пари, она была бы прекрасна, учитывая, что вы ее родители, — конечно, я никогда ее не увижу. Не думай об этом, Харпер. — Келс рассказала тебе наши новости? — О, да. И имя, которое ты выбрала, очень красивое. Келс очень взволнована тем, что одна из малышей — девочка. Она также сказала мне, что надеется, что Бреннан будет похожа на тебя. Если ты сдашь меня, Харпер Ли, я тебя достану. Я задумчиво улыбаюсь. — Я надеюсь, что Бреннан будет выглядеть как Келс. Чтобы она могла сделать кого-то таким же счастливым, как я, — кроме того, таким образом, я смогу, по крайней мере, представить свою дочь. Я подпираю подбородок кулаком. — Как Келс сейчас выглядит, Рен? Я не могу судить только по тому, что она говорит. Я знаю, ты скажешь мне правду. Рене делает паузу, заставляя Кларка забулькать, и глубоко вздыхает. — Она выглядит уставшей, Харпер. — Так плохо, да? — Не плохо. Уставшей. Она так же напугана, как и ты, и ее гормоны добавляют безумства в этот хаос. Она беспокоится о детях. Доктор Макстон — отличный врач, но он всегда говорит все как есть. То, что он дал Келс почитать, нервирует ее. В общем, сложи все это вместе… Я киваю, переваривая все это. Конечно, это моя вина. Я должна оберегать ее и детей, а вместо этого причиняю им вред. — Я предлагала ей уйти, чтобы она могла расслабиться и отдохнуть, но она отказалась. Я действительно не знаю, что делать, Рен. Что ты мне подскажешь? Одна мысль о том, что я могу причинить боль им троим, разрывает меня изнутри. — Харпер, это не ты, — Рене берет мою руку в свою. — Боже милостивый, Келс не будет знать, что делать, если ты уйдешь. Она бы сошла с ума, разыскивая тебя, — она сжимает мою ладонь и смеется. — На самом деле, я не думаю, что есть такое место, где ты могла бы спрятаться, чтобы она тебя не нашла. И пока ты там будешь сидеть, тебе лучше молиться, чтобы тебя нашла Келс, потому что, если это будут Папа или Мэтт Стэнтон, я не думаю, что ты так легко отделаешься. Это правда. Я даже не хочу думать о том, что Папа сделал бы со мной, если бы я сбежала, независимо от того, насколько благими намерениями для пользы Келс я руководствовалась бы. Мама определенно этого не одобрила бы. — Хорошо, я никуда не собираюсь. Но что я могу сделать для Келс? — Хм, милая, у меня нет простых ответов на этот вопрос, потому что я знаю, что вы обе, должно быть, напуганы до смерти. Я думаю, будет прекрасно, если ты сможешь убедить ее, что ты будешь с ней, несмотря ни на что, и что вы обе сделаете все необходимое, чтобы пройти через это. Это очень поможет. И, конечно же, вы знаете, что семья всегда рядом с вами. Мы с Роби никогда не сможем отплатить тебе за то, от чего ты, возможно, отказалась ради Кристиана, но мы всегда будем рядом с тобой и твоей семьей. Я тяну ее за руку и заключаю в еще одно объятие. — Спасибо, Рен. Именно это я и сделаю, — я целую ее в щеку. — Я люблю тебя. И я никогда не пожалею о том, что сделала что-то для тебя, Роби, или для любого из ваших детей. Никогда. — Мы тоже тебя любим, Харпер, — она отстраняется, и я слышу, как она берет Кларка со стульчика для кормления и начинает его умывать. — Сделай мне одно одолжение? Ой-ей. Она говорит «тем самым» тоном. — Да? — протягиваю я. — Забери своего пса домой, прежде чем тебе придется прорываться с ним к выходу. Если Кам останется здесь еще надолго, мужчины моей семьи не отпустят его. Это мой пес. — Будет сделано. — Ты готова вернуться во двор? — Абсолютно. Вместе мы подходим к столу для пикника, и она усаживает меня рядом с Келс. — Могу я попросить тебя помочь мне кое с чем, Харпер? Я не знаю, в чем я могу быть полезна. — Хорошо, — соглашаюсь я, за неимением лучшего ответа. — Подержишь Кларка, пока я принесу остальную еду? Подержать Кларка? Подержать малыша Кларка? Давайте посмотрим. Я слепая, и у меня одна здоровая рука. Ничего не смущает? — Слушай, я не знаю… — Роби не может взять его, поскольку занят грилем, а Келс не сможет его удержать, так что остаешься ты. А теперь раскрой свои объятия. Он почти спит, так что с ним не должно быть никаких проблем, — Рене не принимает отказ в качестве ответа, поэтому я неохотно подчиняюсь. Она наклоняется и осторожно кладет Кларка мне на плечо, оставаясь рядом, пока я использую свою сломанную руку в качестве сиденья, а здоровую — чтобы поддержать его спину. — Держишь? Я киваю, боясь заговорить и разбудить его. Кларк, как и любой другой маленький мальчик, проснувшись, захочет двигаться. Я не думаю, что смогу справиться с этим сейчас. Убедившись, что ее сын в безопасности, Рене возвращается на кухню. — Как у тебя там дела, Таблоид? — спрашивает Келс рядом со мной. — Пока все хорошо, — я поглаживаю малыша по спине, и он еще теснее прижимается к моей груди, чувствуя себя как дома. От него все еще пахнет тем неповторимым детским запахом, но он быстро теряет его по мере приближения своего первого дня рождения. Скоро Бреннан, наш Застенчивый Малыш и новичок Роби будут здесь, чтобы я могла снова вдыхать этот запах. Возможно, с двумя здоровыми руками я случайно не уроню никого из них. Господь свидетель, как только они появятся на свет, я не смогу держать свои руки подальше от них. — Ты прирожденная мама, детка. Все будет хорошо, Харпер. Обещаю тебе. — Все будет хорошо, — эхом отзываюсь я. Я сделаю это для нее. Келси кладет голову мне на плечо, ее рука присоединяется к моей на спине Кларка. — Абсолютно все. <гаснет свет>