Длительное ожидание короткого ответа

★☆

Их город наконец-то оттаял. Теплая зима сменила морозы и неторопливо перешла в холодную весну. Быстро плавились на солнце пологие островки снега, и с каждым днем их становилось все меньше. Безобразная снежная чача на дороге все сильнее тонула в грязных озерцах ледяной воды — и иной раз было совершенно невозможно пройти, не намочив ног. Лысые черные деревья, ветки которых оказались лишены зимней шубки, выглядели на редкость худыми и неподвижными. Эрвин разглядывал их по пути на работу, как раз наступая в те самые лужи — промок бы насквозь, если бы не галоши, — отмечая, что городская природа у них все-таки есть. Никогда в этом году он не обращал на нее внимания, всегда проходил мимо, занятый своими мыслями. Но с уходом тяжелой зимы все вокруг переменилось, и Эрвин, следуя какому-то древнему, еще не вытравленному городом инстинкту, ощущал медленное пробуждение всего живого вокруг. «Зеленый» массив выглядел однообразно, но стоило только приглядеться, то у каждого ствола можно было заметить форму и индивидуальность. Совсем как у людей. Вот справа от улицы стоял ряд длинных и старых деревьев с извилистыми ветками, чья кора была в глубоких темных бороздах. Это, наверное, Шадис, их директор — морщин у него будь здоров, как у какой-нибудь толстой собачки. Стояли деревья поменьше — и все в пятнах, будто черных ямках, — рядом с ними лысые кустарнички. На ум пришла Ханджи в вечно заляпанном от реактивов белом халате с толпой прилипших к ней учеников. Проходя по аллее, он уперся в ствол огромного дуба, выглядевшего невероятно тяжелым и настолько необъятным, что четыре человека с трудом смогли бы его обхватить. И то Эрвин удивлялся: всего четыре! Старый-старый исполин среди молодняка; если он так и продолжит расти, то вырастет за пределы опрометчиво поставленной вокруг металлической ограды. Сколько Эрвин помнил, этот дуб всегда казался вечным и стоял как призрак былых времен, «старой школы» — как с кавычками, так и без. Во-первых, потому что вокруг него был проложен новый плиточный тротуар. Дерево всем своим видом, а также квадратной формой предоставленной ему земли выражало неуместность такой консервации живой природы. А во-вторых, потому что у Эрвина дома где-то валялся альбом, в котором отец, тогда еще совсем недавно выпустившийся из университета учитель истории, стоял у этого дуба с одним из своих классов. Вроде бы это были пятиклассники, но чтобы сказать точно, надо перевернуть карточку и прочитать скупые, но обязательные комментарии отца: где, когда, кто. Немного подумав над их общей с этим деревом судьбой, Эрвин так и не припомнил похожего знакомого. Казалось, наблюдательность его устала подыскивать аналогии (а ведь день еще только начался), но у школы он вновь оживился, заприметив совсем молодые саженцы у ограды. В далеком будущем им предстоит скрывать тренировочное поле от взглядов посторонних, не посвященных в священный процесс образования прохожих. Но пока что они сеточкой мелких веток только создавали рябь в глазах случайных наблюдателей. Эрвин остановился рядом с воротами и, не обращая внимания на окружающих, задумчиво пригляделся к качающемуся на ветру кусту с тонкими прутиками. Никогда он их не замечал и вот заметил. «Интересно, что это за дерево?» — думал он, касаясь гладких хрупких веток с небольшими зазубринами будущих почек. Что-то было в них новое и юное, полное предчувствия, что холодная ясная весна вот-вот кончится и они окажутся в солнечном теплом лете. Что скоро придет их время и они зацветут, начнут свой рост. Никогда Эрвин этого не чувствовал и вот почувствовал. Его окликнули «господином Смитом», и повалившие к первому уроку ученики начали здороваться. «Здрасте», «здравствуйте», «доброе утро», улыбки, кругом дети-дети-дети. Он улыбнулся им всем, смущенно почесал лоб там, где начинают расти волосы, тем самым растрепав старательно наведенную с утра прическу. Он подумал, что смешон, что долго тут простоял и наверняка выглядел странно — опять будут болтать всякое, — но ни разу не огорчился. Оно того стоило. Запихнув руку в карман плаща, он пошел в школу, легко преодолел ступеньки, перескакивая через одну, и впервые за долгое-долгое время почувствовал, что жив. Что еще немного — и точно в его жизни что-то произойдет, какие-то изменения.

★☆

Это случилось довольно просто. Они стояли в учительской, была перемена после четвертого урока — традиционно длинная, — и Майк только отправил своих младшеклассников по домам. У Эрвина же впереди было окно, и он неспешно, с большим удовольствием наблюдал за потугами Майка нацедить себе воды для чая. — Ну, как выходные? — Нормально, опять вчера до вечера просидел за контрольными. — А меня Нанаба припрягла считать какие-то тестики, тоже накануне корпел. — Это же ее работа как психолога, тебе не кажется? — А у нее руки не из того места, да мне и не сложно... Правда, вчера с «Синими змеями» играл «Красный бык», пришлось доделывать во время рекламы между периодами. — И кто победил? — «Красный» закинул «Синим» в ворота три шайбы подряд, а те до конца так и не очнулись. — Опять? Ты болеешь за какие-то не те команды. — Ну нет, они же не всегда были такими, да и вообще, я за ними с пятнадцати лет слежу... И кто бы говорил, ты же болеешь за «Крылья свободы»! — Это регби. — Ну и что. Спорим, «Титаны» опять отдерут твоих пернатых до последнего места в турнирной таблице? Эрвин с улыбкой посмотрел на макушку Майка, склонившегося над кулером и все еще домогавшегося от того горячей воды. Снисходительно посмеиваясь над тем, как «Титаны» действительно проедутся по «Крыльям», Эрвин совершенно не жалел свои задетые чувства. Он думал, что да, черт побери, игра у них дрянь, признаю. И да, неплохо было бы позвать Майка в Большой город, вытащить на стадион, на этот пресловутый хоккей — регби ведь был совсем далеко, за океаном. А бывал ли его друг у океана? И всегда ли их обычная болтовня приносила столько удовольствия? — Кажется, нагрев не работает. Видимо, надо ставить ладони лодочкой и греть воду в них, — разочарованно сказал Майк, разогнувшись. Эрвин глядел на то, как он стонет, немного по-детски — видимо, набрался от подопечной малышни, — что только добавляло ему какого-то немужественного шарма. Он довольно громко сокрушался, ведь от холодного у него сводит зубы, горячее ему залпом не проглотить, а пить хотелось. Какой злодей тут все сломал? Может, постучать кулаком? Прикрикнуть на кулер? Выпороть? Не по заветам современной педагогики, конечно, но это же всего лишь техника! Он был смешным, даже милым. Мизинец на правой руке посинел от чернил, рукава гармошкой собрались на локтях. Под глазами опять мешки от недосыпа, дыхание отдавало зажеванной шоколадной конфетой — в целом, обычный рабочий вид. Об утренней свежести напоминала только блестевшая отполированная обувь, да и та к вечеру потеряет свой лоск из-за пыли. В облике его не было никакого великолепия и необычности — и именно поэтому Эрвину с ним было очень легко. Разница между его молчаливой жизнью и общением с Майком была настолько велика, что казалась похожей на падение. Под ворчание и выдыхаемые на разные лады «да бля», Эрвин всем телом чувствовал, что летит куда-то вниз, в теплую, глубокую яму. До него наконец-то дошло, что, кажется, он крепко влип, раз с такой дотошностью присматривался к другу. Мозг выключился и начал перезагружаться. — Что? — как ни в чем не бывало спросил Майк, похрустывая пластиковым стаканчиком. — Ничего, — ответил Эрвин, прикрывая рукой улыбку.

★☆

Влюбиться в лучшего друга не так уж и сложно. Раньше Эрвин думал, что это что-то из разряда фантастики или просто не очень умный троп из романтических фильмов. Но нет, это оказалось просто и так же обыденно, как получить не свой заказ, пропустить остановку и импульсивно купить билет туда, куда ехать не собирался. Это было как неслучайная случайность: можно задуматься и позабыть, в какие строчки меню ткнул, зачитаться и упустить момент, когда выходить, ради интереса полезть смотреть билеты в незнакомый город и вдруг решить: «А почему бы и нет?» Можно долго смотреть на друга, чувствовать радость от общения, близость — такую редкую и теплую гостью в тупой бессмысленной жизни Эрвина. Можно однажды ощутить, как телесный голод неуверенно ползет в сторону эмоционального тепла и принимает форму одного конкретного мужчины — высокого, физически развитого, усатого, со слишком длинной челкой, обрамлявшей лицо. И эта приязнь покажется не постыдной, а логичной, даже ожидаемой. Влечение сулило прорыв, выход за пределы обычного. Оно было приятным, в нем хотелось дрейфовать, и в самых смелых мечтах Эрвина чувство становилось взаимным — и ничего другого по этому поводу добавить он больше не мог. Надежды его были бы беспочвенны, если бы не один факт. Три года назад Майк во время собеседования на должность учителя начальных классов открыто объявил себя геем. Это было целое представление, всколыхнувшее болотце педагогов всей школы. Майк снизошел к ним из Большого города, у него было хорошее образование и пара лет учительского стажа: он прыгал из одной городской школы в другую, как блоха. Увидев такое чудо, директор Шадис тоже опешил, но учителями в Маленьком городе было не принято разбрасываться, поэтому отдал место молодому специалисту. Он сразу заявил, что его лично ориентация работников не волнует, но если о ней станет известно всей школе, то пускай пеняет на себя. Эрвин не был удивлен такой реакции — Шадис в конфликте между школой и родителями всегда выбирал родителей, — и Майка, по всей видимости, это устроило. По легенде, на вопрос, зачем тогда он об этом сказал, тот ответил: «Смотрел на реакцию». Видимо, что-то в вечно напряженном лице будущего начальства удовлетворило его любопытство, и Майк подписал трудовой договор. Собранность и прямота — вот что ему понравилось. Шадису, как военному в отставке, было присуще чувство самодисциплины, и это подкупало не только Майка, но и Эрвина, особенно после пары совершенно расхлябанных директоров, с которыми ему довелось работать еще во время практики. Так Майк, приехав из Большого города, стал здесь учителем. Как ему и хотелось. И, что неудивительно, за все это время никого себе не завел. Хотя сколько к нему клеилось женщин — это с ума можно было сойти. Не то чтобы Эрвин завидовал (женщины и к нему были благосклонны) или ревновал (что-то подобное он испытывал только к Ханджи, которая постоянно утаскивала Майка на какие-то концерты в самое неподходящее время). Он этим пользовался — дамы, уяснив холодность выбранного кавалера, подобно рыбкам в голубой как небо воде, попадали в Эрвиновы гетеросексуальные сети. Делали они это охотно, потому что у него с Майком было довольно приличное сходство в телосложении, цвете кожи и волос. Долго так длиться не могло, конечно, но не потому что Майк однажды не выдержал очередной срыв их дружеской встречи — нет, он просто терпел и относился к похождениям с пониманием. Было всегда грустно видеть его сдержанную улыбку, когда партнерша приникала к груди Эрвина и просилась заняться чем-то поинтересней. Он был уж больно хорош — и обаятельный, и тактичный, и уверенный в себе. Красивый, в общем. Но отчего-то одинокий. Романтические приключения Эрвина кончились на Марии. Они встретились, понравились друг другу, даже жили вместе, но в один непрекрасный момент Эрвин скис, ощутив себя полным неудачником, и она исчезла из его жизни. Целый год Эрвину было не до девушек — он утопал в повседневности, — а Майк тем временем продолжал жить так, как жил всегда. Его «целибат» Эрвин списывал на особенности ЛГБТ-общины в маленьких городишках, которой не было или была, но вела себя скрытно. Он ничего не слышал про них в округе, но, с другой стороны, ему даже в голову не приходило искать. Были даже предположения, что Майк оставил своего мужчину в Большом городе или прятал его здесь ото всех — и даже думать об этом было обидно. «Первая мысль слишком глупая, — отметал его подозрения Майк. — А вторая — суровая. Не похоже на меня». В чем выражалось «похожее на него», Эрвин так и не узнал. Но и не то чтобы старался — это личное дело каждого, говорить или нет. К тому же позиция Майка насчет разговоров об интимном была ясна как день: беседы на эту тему чуял издалека и всегда их избегал. По итогу получался такой расклад: с женщинами его представить не получалось, с мужчинами — тоже никак. У него была только работа, только друзья и только редкие выезды к родителям в Большой город. Все. Было непонятно, чего он хочет, и поначалу Эрвин раздражался на неуместную загадочность, затем смирился, а потом и вовсе стал воспринимать это как должное. Но когда он вдруг начал видеть себя рядом с Майком... Стоило ли говорить, как остро встал этот вопрос?

★☆

Они медленно шли по пустынной аллее, вывалившись с работы только поздним вечером — вместе работали над журналами для очередной проверки. Была прохладная весенняя пятница, полностью свежая и накинувшая на себя все сумрачные цвета от сиреневого на горизонте до глубокого синего где-то вдали. Уроков завтра не было ни у Эрвина, ни у Майка, вся отчетность была заполнена — отчего слушать приятное позвякивание бутылок и вдыхать успокоившийся после дневной суеты воздух было опьяняюще приятно. Завтра еще не наступило, все дела уже сделаны, и ничего решать не надо. Эрвин, задрав голову, смотрел на густо-лиловое небо, исчерченное сеточкой веток, — и чувствовал себя свободным и очарованным. — Сегодня очень хорошо, — сказал он Майку. — Чувствую себя так, будто заново родился. Тот не ответил. Эрвин, удерживая до рези тяжелые пакеты одной рукой, дернул его за клетчатый шарф. — Что? Майк проводил взглядом свою медленно сползшую с плеча шерстяную лиану и неловко повел плечом, чтобы как-нибудь перекинуть ее обратно — руки у него тоже были заняты. Эрвин с удовольствием вернул все как было: — Разве тебе не нравится погода? — Почему, нравится. Весна, скоро лето... Но мне вот что интересно: что ты решил насчет переезда? — неожиданно соскочил он на актуальную тему. Эрвин обрадовался — ему хотелось, чтобы Майк спросил. — Ничего, — пожал плечами он, и это была сущая правда. Все его мысли были заняты если не Майком, то связанными с Маленьким городом воспоминаниями. — Это до сих пор лишь перспектива. — Что, не знаешь, кем будешь работать? — Ну, можно и так сказать. Я хотел бы вернуться в Главный университет. — Научная работа? — предположил Майк, глядя на него. — Преимущественно, — согласился Эрвин. — Но преподавать мне никто не даст А почему ты спрашиваешь? — Просто вспомнил, что ты говорил. Ведь скоро лето, самое время для смены места, вот я и подумал, может, ты уже планируешь нас всех тут бросить. — Да ладно, прям уж «бросить»... — Бросить, Эрвин, — с чувством произнес Майк, толкая его пакет с алкоголем своим. С цоканьем и глухим клацаньем бутылки соприкоснулись. — Эй, аккуратнее, я не хочу пить пиво из полиэтилена, — проворчал Эрвин и отшатнулся вбок. Майк намеренно не смотрел на него, просто шел вперед. Только разглядывал он скорее землю под ногами, чем дорогу. — Да ладно тебе, я же еще никуда не уехал. Это так, мечта, а ты уже нос повесил. — Мечта? — отозвался Майк, бросив на него вопросительный взгляд. — Жить там? — Ну да. Или просто мое желание, которое выветрится из головы через месяц, неделю, день. Неважно. — Да что там такого-то, в этом Большом городе? Не понимаю. Как раз Майк три года назад перебрался оттуда и был жутко доволен этим. Он подчеркивал, как здесь ему нравится, и что тут ему хорошо, в отличие от прошлого места работы и проживания. Его можно было понять. Жизнь в городах-миллионниках — это удовольствие на любителя. Которым, как ни странно, чувствовал себя Эрвин. Или хотел чувствовать — он не мог разобраться. — Мы, кажется, уже говорили об этом, нет? — Я все равно не понимаю... — Тут нечего понимать, Майк, — деликатно начал объяснять Эрвин. — Я здесь родился, учился, вернулся после университета, а теперь работаю уже пятый год. Знаешь это здоровое дерево впереди? — он кивнул вперед, туда, где в глубине аллеи стоял старый дуб. — Так оно застало моего отца. Более того, на его фоне он фотографировал свои классы, и снимки с ними вклеивал в толстенный альбом. Я как смотрю на этот фолиант, так на меня нападает жуткая тоска. Мой отец работал учителем истории здесь чуть ли не до самой смерти, теперь и я учитель — и у меня такое чувство, что я живу не свою жизнь. Думаю, мне просто нужны перемены. — И вспомнил ты об этом как раз тогда, когда тебя бросила Мария. Эрвин усмехнулся. Мысли Майка ходили причудливо, не по прямой или по диагонали, а буквой «Г», то есть криво. Вот он опять зацепился за бывшую подружку, которую винил во всех смертных грехах. А конкретно в том, что она бросила его друга осенью, и тот впал в жесточайшее уныние чуть ли не на весь учебный год. — О-о, а вот и женоненавистник-гомосексуал Закариас, давненько я про него ничего не слышал. — Я не женоненавистник! — Допустим. Тогда будешь марияненавистником, мне без разницы. — Я ее недолюбливаю, но не ненавижу. — Поздравляю! Значит, терапия временем и трудом пошла тебе на пользу, это прогресс! — Эрвин, блин! Майк остановился с выражением возмущенного удивления на лице. Даже усы встопорщились — и Эрвин еле удержался, чтобы не прыснуть. — Почему ты ее защищаешь? Она же оставила тебя в самый тяжелый момент... — Да-да, с тремя детьми, без паспорта в чужой стране и долгом в полмиллиона долларов за коммунальные услуги. — Ты знаешь, что я имею в виду. Прекрати шутить, что ты как маленький. — У-у, учитель Майк, пощадите... Майк толкнул его плечом, отчего Эрвин по незапланированной дуге подошел к боковому дереву у дороги и вернулся обратно, в середину аллеи. Нацеленная на него опека ему всегда казалась навязчивой, но нельзя было не признать, что внимание к его персоне было как нельзя кстати. Пусть такая, но все же близость — эх, понимал бы еще Майк, почему Эрвин на нее согласен... Было бы замечательно узнать, что он думает на этот счет. — Да ладно тебе драться, — серьезно сказал он, с трудом перекинув через плечо Майка руку с пакетом. — Подумаешь, загрустил на семь месяцев и подружка отчалила. Это же просто подружка, она не обязана мне сопли подтирать. А вот ты-ы — это совсем другое дело. — Ну спасибо. — Не морщи на меня свой нос, Майк. Я серьезно. Кто бы меня пытался расшевелить, если не ты? — Кто-кто. Кто-нибудь. — Эх, много ты про мою жизнь знаешь, — прижался к его плечу Эрвин. — А вот ты знал, что, может, я тебе за это благодарен? И что вообще я тебя люблю? Признание выпрыгнуло из него так легко, что Эрвин в первую секунду даже не понял, что сказал, а поняв — резко замолчал. В душе у него все заледенело, как будто его выгнали на мороз, но вместе с тем сердце продолжало биться и ждать ответа. Майк соскользнул по нему взглядом, сощурился и, сквозь смущенно изогнутую улыбку, прокомментировал: — Звучит ужасно и очень двусмысленно. Но я понял, что ты имел в виду. Я тоже тебя люблю, Эрвин. Заключил он это так великодушно, что нелепость ситуации затмила собой все разочарование от непроизнесенной фразы «как друга». Жаль, очень жаль. Все не так, Майк — а ведь ты мог бы и сообразить. — Браво, — засмеялся Эрвин, пытаясь скрыть неловкость. Безуспешно — слова больше не шли, и следующие несколько шагов им пришлось сделать в молчании. — А теперь нагнись и дай мне снять затекшую руку.

★☆

Они обедали в столовой, сидя как раз напротив раздаточных столов. Разновозрастная толпа школьников громко что-то обсуждала, и, кажется, чем старше были дети, тем громче и неприятнее был голос. Подростковый гогот раздражал, а их восклицания то и дело проносились по всему помещению звуковой волной, поражающей слух, — но замечания делать им никто не спешил. Майк предпочитал обедать с Эрвином, чем с учителями начальной школы. Питался он как попало — и это несмотря на внушительные физические данные, — он то забывал бумажник, то так ничего не брал из дома в безденежье и потому просил в долг у Эрвина. Для последнего это была прекрасная лазейка в их насквозь дружеских отношениях. Ведь если один мужчина приносит другому мужчине еду, то ведь это же что-то значит, верно? Наполненный этими мыслями, он приветственно улыбнулся Майку, который еще даже не сел к нему за стол, а уже строил щенячьи глазки. — Представляешь, я опять без бумажника, — рухнул тот на стул перед ним и посмотрел с видом святой невинности. Действуя на опережение — а он сейчас наверняка скажет что-нибудь в духе: «Ну, давай как обычно?», — Эрвин пододвинул ему стоящий контейнер и коротко сказал: — Держи. Майк так и уставился на рыжую крышку, глядя на нее так, как смотрят на современное искусство в музее, — безэмоционально, с совершенно неизменным выражением лица. — Что это? — Это коробка. Пластиковая такая. — «Только не красней, только не красней...» — В ней еда. — Ага, — взгляд его на секунду прояснился, будто ему только что пояснили смысл арт-инсталляции, но он так ничего и не понял. — Это мне? — Тебе, — подтвердил Эрвин, ощущая свои теплые щеки как инородные. Предатели. — Как это мило, — смущенно улыбнулся Майк, пододвигая контейнер ближе к себе. — У тебя появилась девушка? — Определенно ты не угадал. Нет. — Тогда откуда взялось это чудо? — Сам сделал. Мне просто надоело, что ты таскаешь у меня то деньги, то еду. — Тогда где же твоя порция? — озадаченно спросил Майк, глядя в его тарелку с горячим бигусом. — Это часть моего ужина, — пожал плечами Эрвин, наблюдая за тем, как Майк аккуратно, будто обезвреживая бомбу, стягивал с контейнера крышку, а потом изумленно пялился внутрь. Ну точно как в Музее искусств. — То есть ты ужинал пиццей? — Ага. Внутри лежало два больших куска пиццы, поделенных поперек. В самом деле, не мог же он угощать своей подгоревшей стряпней, которой обычно питается за ужином? На секунду смущенного молчания Эрвин подумал, что до Майка наконец-то дошло, но не тут-то было. Майк вытянулся на месте, расплываясь в благодарной улыбке, крайне довольный всем происходящим. — Неожиданно! Спасибо, Эрвин! Невероятно, я даже и мечтать об этом не смел. Последнее он сказал, уже запихивая в себя порядочный кусок пиццы. Можно подумать, что в детстве ему говорили: «Ешь с открытым ртом, говори во время еды». Недожевав, он на середине старательных корч гримас удовольствия сказал: — Ты настоящий друг! Отчего Эрвин понял, что его миссия провалилась.

★☆

Во вторник у Эрвина было мало уроков, а у Майка — много дел, поэтому они встретились уже на выходе из школы. Конец учебного года был еще далеко, и школьники не спешили со сдачей домашних заданий. Впрочем, в планах Эрвина было не спешить с их приемом в конце четверти — просто из вредности характера и чтобы соблюсти вселенское равновесие. До дома они шли по все той же аллее, и все бы ничего, и день продолжил бы быть таким же простым и безмятежным, если бы не тот самый огромный дуб прямо посередине дороги. Точнее, его отсутствие. Слух о том, что в городской администрации хотят наконец-то избавиться от старого дерева, ходил давно — но в успех этой затеи никто не верил. Сколько тут стоял этот дуб, а сколько прожили люди, которые решили его убрать? Да, он мешал, да, он цеплялся ветками за ветки других деревьев, да, ему тут было не место, но все уже с ним смирились, как с неизбежным злом. Прохожие тоже были удивлены: они замедляли шаг, останавливались, вдыхали запах влажной древесины и уходили прочь. Эрвин был и рад, и поражен одновременно. Замерев перед огромным пнем, он нагнулся посмотреть на ступенчатую поверхность спила — где-то выше, где-то ниже. Место слома ствола было дорублено неровными ударами. Жалко. — Ничего себе, — сказал он. — Все-таки решились. — Вчера днем дерево еще было тут, — обескураженно добавил Майк. Больше им сказать было нечего, и они пошли дальше. — Так странно, оно тут всю мою жизнь стояло, — заметил Эрвин, спрятав в карманах руки. И всю жизнь отца. Еще в детских воспоминаниях Смита-старшего оно было высоким и широким. Майку не понять, хоть он и осел в Маленьком городе, но детство его проходило не здесь, в отличие от Эрвина. Тот был привязан к обстановке в городе настолько, что иногда она ему снилась. А дуб напоминал об отце. — Ты огорчен? — Скорее да, чем нет. Ты же знаешь, мой отец вкладывал в него определенный смысл. — Ты про те фотографии его классов? — Ага. Ему нравилось, что дуб такой вечный и неизменный, хотя сам он стареет и все выпускает и выпускает детей в жизнь. Если так задуматься, то на фотографиях все одинаковое — девушки и юноши, и лишь отец обрастает бородой, морщинами, сединой. Всегда, когда шел мимо, хлопал его по коре, говорил: «Мой друг», — Эрвин улыбнулся, вспоминая отцовские причуды, и невпопад добавил: — Он уж очень любил свою работу. Майк шел шаг в шаг и внимательно слушал, стараясь ничего не упустить. — А ты сам? — Что «я сам»? — Любишь свою работу? Эрвин колебался, признаваться ли в этом Майку, — назревал откровенный разговор, и какая-то его часть хотела отбрить любую возможность подобных расспросов. — Нет. То есть не ненавижу, но я к ней равнодушен, — все же сказал Эрвин и неопределенно взмахнул рукой. Снять тяжесть с плеч хотелось больше, чем тащить все на себе. — Думаю, ты это уже заметил. Я же рассказывал тебе историю про то, как мой отец умер и я на последних курсах истфака взял дополнительные лекции по педагогике в школах? — Да, конечно. — Думал, что стану учителем, как он. Серьезно в это верил, но на практике понял, что это не мое. Эти повторы, эти лодыри, этот простой материал, контакт с детьми — это все так бесконечно далеко и от образования, и от отца, что даже не знаю, чем я тут занят. — Ха, какие мы с тобой разные, — заметил Майк. — Я из Города убежал, чтобы не было огромных школ и классов, дурных учителей и повального беспредела по отношению к педсоставу. — Да, детей тебе легко получается любить. Они замолчали, и Эрвин отвлекся на проезжую часть. Редкие машины медленно и неспешно ехали по дороге, немногочисленные прохожие медленно шли по тротуару у домов, мимо нового, еще не открывшегося ресторана. — Я бы так не сказал. С мелкими просто легко, вот и все. Я думаю, что с подростками бы не управился, а вот у тебя это получается. — С учениками? Возможно, им просто нравится мой костюм. Ведь я не испытываю желания им помогать. — Это поэтому ты отказываешься вести свой класс? — Да. Не хочу вникать в их проблемы, своих хватает. Майк помолчал. Сам он принадлежал к той благородной породе, которой не чужды страдания людей. Он умел защищать и заботиться — и делал это совершенно естественно и непринужденно. Отличный учитель, превосходный друг; вот только за ним самим никто не присматривает и не заботится. — Ну, по словам других учителей, ученики тебя уважают, — продолжал свои попытки утешить Майк. — Некоторым ты нравишься. — Ага. На День святого Валентина весь стол засыпан блестящими сердечками, и так уже в четвертый раз... — Я не про то! — засмеялся он. — Ты же всем нравишься. — Ну, было дело, мне пытался написать валентинку мужчина, — уклончиво ответил Эрвин, лукаво улыбнувшись, и Майк прикрыл глаза. Он ненавидел эту историю, хотя от истории там только слово. Четырнадцатого февраля он зашел в пустой кабинет истории и встал рассматривать кипу открыток, вертя в руках каждую. Эрвин вышел из своих пыльных закромов и увидел, как его друг-гей бросает ему на стол валентинку, — и на секунду ужаснулся перспективе обнаружить где-то там его подпись. — Опять ты про это? Я же просто, блин, подошел посмотреть, что там. — Да знаю. С твоей любовью все пояснять до последней запятой, даже сама открытка была бы голубая. — Эрвин... — Извини, но ты меня тогда серьезно напугал, — миролюбиво заключил Эрвин, чувствуя, что это слишком опасная для них обоих шутка, и что она вынуждает его балансировать на краю. Они как раз подошли к перекрестку, и здесь пути их расходились. Одному надо было налево, другому — направо, но оба не спешили прощаться. — Боже мой, я думаю, ты бы это как-нибудь пережил. Подумаешь, открытка от мужчины. Мне бы такую написали. Эрвин мысленно согласился с этим. Сейчас он бы не отказался от дурного голубого сердечка прямо здесь, у всех на виду. Он коснулся локтя кисло улыбнувшегося Майка, и внутри будто перевернулся сахарный котел с нежностью. Ему хотелось сказать что-нибудь подбадривающее: что его уже оценили по достоинству, пообещать сказочного принца (которым втайне жаждал оказаться сам), попросить не вешать нос. Но вместо этого пошутил: — Надеюсь, что первую валентинку ты получишь не от своих учеников. За что ощутимо получил локтем по ребрам.

★☆

Чаще всего в выходной они просто торчали друг у друга, готовили еду, смотрели ящик и о чем-то болтали. Иногда о прошлой жизни в Большом городе (эту тему Эрвин старался в последнее время не поднимать), иногда о работе, иногда о личном (а этой темы избегал уже Майк). Это были почти семейные встречи, казалось бы, что могло пойти не так? Одним таким вечером Эрвин припас очередной сюрприз, чтобы приманить и обрадовать Майка, но именно в тот раз их вечерние посиделки свернули совсем не туда. — Мне кажется, что ваш Гелгар приходит на работу пьяный, — внезапно сказал Майк, пригубив уже третий бокал сухого белого. Эрвина это застало врасплох. Он уставился на Майка, но тот неотрывно следил за матчем между «Скачущими блохами» и обожаемыми «Синими змеями». Второй раунд плей-офф, второй период, нулевой счет, но происходящее на экране, кажется, волновало только самого Эрвина — и то только по корыстным причинам. — Что значит «кажется»? — То есть? — нахмурился Майк и повернулся к нему, смаргивая телевизионный гипноз. — Гелгар пьет, и пьет прямо на уроках. Судя по замершему лицу, фразу эту Майк осознал не сразу. Он неверяще помотал головой: — Не может быть. Эрвин пожал плечами. — Как ты об этом узнал? — Однажды зашел к нему, хотел взять пару его университетских учебников и увидел заначку в шкафу. Там даже рюмочка была, — усмехнулся Эрвин, вспомнив собственный шок. — От него и пахло соответствующе. Я подумал тогда, что так надраться на одной перемене нельзя, надо прямо во время учебного процесса. Потом мне Линн подтвердила, что он детям задание раздает и, пока они пишут, преспокойненько закладывает за воротник. — Линн в курсе? Охереть, — заключил Майк. — Она же завуч... А Шадис? — Знает. Месяца три назад мы пришли к нему решать, что делать. Были я, Линн, Нанаба, Петра. Контрастные рекламные заставки ослепили Эрвина, он отвернулся и зажег светильник у дивана. — Так что же его не уволили? — Шадис сказал, что учителей географии в городе нет и встать на замену ему некому. — Серьезно? Из-за этого? — Ага. Но вообще, скорее, потому, что они собутыльники. Майк замер в ожидании продолжения, но его не последовало. — И все? — Как видишь, — ответил Эрвин, потирая пальцем глаз. Он налил себе еще вина, и последовавшая за этим пауза была настолько внушительна, что он отчего-то решил, что разговор окончен. — Это нормально, по-твоему? — Конечно, Майк. У нас так весь Маленький город работает, если ты не заметил. — Не смешно. — А я и не шутил. — Это неправильно, Эрвин. Так не должно быть, его надо уволить. Он же опасен для детей. — Вперед, — Эрвин отчего-то вспыхнул, указал рукой прямо перед собой, в абстрактный кабинет директора. Можно подумать, будто он не знал, что эта дебильная ситуация неправильная. — Надави на Шадиса, — продолжал Майк, игнорируя этот выпад. — Скажи, чтобы Гелгара уволили. Ты же очень хорошо умеешь влиять на него. — Он тут ничего сам по себе не решит. Надо зарегистрировать факт опьянения, а это значит вызывать врачей. На это никто из педагогов не пойдет, поэтому все решат родители — а с этой стороны даже писка не было. — Всем насрать, что ли? — Ну почти. — Я могу вызвать врача, — смело заявил Майк, неподвижно глядя прямо на него. Из динамиков телевизора раздался рев стадиона. — Не надо. Тогда ты вылетишь отсюда быстрее пробки от шампанского. — Зато Гелгара тут тоже не будет. — Не надо. Оно того не стоит, — сморщив нос, сказал Эрвин и перевел взгляд на экран. — Расслабься. Вон, смотри, твои Синие чулки забили «Жеребцам». — Так нельзя! Ладно бухой, но вдруг ему прижмет сделать какую-нибудь херь прямо во время урока? — Надеюсь, что прижмет, — усмехнулся Эрвин, представляя, как учитель географии устраивает детям стрпитиз. — И тогда хоть кто-то из учеников додумается нажаловаться толковым родителям или просто заснять. Майк пихнул его коленом, выражая всем, чем можно выразить, свое тихое сопротивление услышанному. — Ты с ума сошел? Ты же учитель. Эрвин только развел руками. «Мне все равно» повисло между ними в воздухе. — Я поражаюсь, как тебя вообще в школу пустили. Ой, даже не смотри на меня... Майк поморщился и со вздохом уселся полубоком к нему, запивая недовольство вином. Мельтешение хоккеистов в телевизоре на низкой громкости показалось ему интереснее — но на вторую забитую шайбу он даже не отреагировал. — Разумеется, так не должно быть, и все это прекрасно понимают, — начал Эрвин, касаясь его руки, но тот прижал кисть к животу. — Отговорочки. Ты все равно уже сказал все, что хотел. — Откуда ты знаешь, чего я хотел? Под подушкой Эрвин нащупал распечатки электронных билетов на стадион в Большом городе и острым уголком провел бумагой по оголенной руке обидевшегося друга. — Прекрати, — повернулся к нему Майк, отставил стакан и сильно, до красных полос, начал чесаться. Глаза его были прикованы к бумагам, и в полутьме ему было не разглядеть, что там написано. — Что это? — Это билеты на следующую неделю, на полуфинал, — не увидев на лице Майка радости, он саркастично добавил: — На хоккей, где будут ползать твои голубые задушенные гадюки. Медленно приняв билеты, тот поднес их к лицу и, кажется, пытался разобраться в написанном. — Смотри на дату — это как раз будет суббота, — показал ему пальцем Эрвин, прижавшись к боку. — Можем приехать туда утром или прямо в пятницу вечером. Погуляем, посмотрим, поедем обратно. Что скажешь? — Что ты засранец. Как ты узнал, что «Синие» выйдут в полуфинал? — Я и не знал. Просто рискнул, и все. — Да что ты. Мог бы тогда и на финал Кубка взять, — скосил на него взгляд Майк, все еще держа бумаги перед собой. — Ну я же рисковать хотел, а не просто терять деньги. В ответ на это он поджал губы, но пихаться, слава богу, не стал. — Так ты согласен? Если у тебя планы, то я все понимаю. Майк свернул распечатки и наконец-то улыбнулся ему, отчего у Эрвина на сердце потеплело. Будь он собакой, то завилял бы хвостом как сам не свой, начал бы скулить и лизать руки. Но, кажется, не только у него был переизбыток чувств — Майк притянул его к себе и неловко обнял. — Конечно согласен, — пробасил он у его уха. — Я же в жизни своей ни разу на хоккейном матче не был. — Я помню, ты рассказывал... Эрвин сомкнул руки на его спине, и, кажется, их объятие продлилось дольше, чем это было необходимо. Колени уткнулись друг в друга, лоб Майка упирался прямо в ключицу. Было скрюченно, неудобно, но так приятно, как не было никогда. Кожа будто сошла с ума и подсказывала сознанию что-то такое, чего нельзя просто вынуть из простых касаний. Эрвин плыл от близости. И радости — за себя и за него. Майк отпустил его и сел обратно на диван, вытянув ноги. Эрвин потер левый глаз, растирая проступившую влагу, и, казалось, лучшего момента для признаний было не подобрать — но Майк был другого мнения: — Ты хорош в подарках. Хоть ты и кусок аморальности, а не учитель. Эрвин неловко засмеялся. А потом с половинчатым чувством удовлетворения разлил им по стаканам остатки вина.

★☆

В расписании у Эрвина не было четвертого урока, и это время он проводил за проверкой контрольных работ. Домой нести все эти тетради не хотелось, а поскорее разделаться с монотонной проверкой тестов и конспектов — весьма. Однако в этот день сосредоточиться совершенно не получалось. Бросив очередную попытку разобрать на редкость уродливый почерк, Эрвин с зевком открыл жалюзи и сощурился в окно. Днем было очень ясно, и над нехитрым лабиринтом домов нависло ярко-голубое небо. За стеклом покачивались на ветру темные ветви ясеня с зазубринами почек по бокам. «Поскорей бы вечер», — думал он, смотря на пушистые зеленые комки. К нему постучали. Дверь открылась, и на пороге оказался Майк в размалеванной разными цветами белой рубашке. — Привет, — бодро сказал он, заходя внутрь. — Что с тобой? Дети закидали тебя красками? — Почти. Просто облапали со всех сторон на уроке рисования. И правда: младшеклассники попались ему больно липучие и все время норовили то за ногу обнять, то к боку прижаться. На спине красовался зеленый отпечаток ладони, бока все были красные, желтые. Замарали всю сорочку — видимо, рисовали руками. — Можно у тебя переодеться? А то домой в этом так себе перспективка... Майк оставил у него в шкафу пару вещей для себя — на какой-то подобный случай. — Конечно, — согласился Эрвин и, глядя на то, как Майк идет в его мини-учительскую, резко встал и пошел следом. — Я там кучу своего набросал, сейчас разберем. В пыльном кабинете-кладовке хранились его книги, а многочисленные плакаты висели на всем, что крепко держалось за стены. У перегородки с кабинетом стоял стол, на нем — непрезентабельного вида чайник, забитая дискетами с учебными материалами подставка, какие-то бумаги, печеньки с каплей лимонного джема посередине. Майк замер на входе, рассматривая пыльный закуток, Эрвин же протиснулся вглубь, раскрыл гардероб (он же обувница и кладовая) и с облегчением вынул прижатую рядом пиджаков белоснежную рубашку. Ну хоть что-то в его вечном беспорядке лежало на своем месте. — Вот, держи. — Тебе бы тут прибраться, — заметил Майк, прикрывая дверь ногой и расстегивая манжеты. — Надеюсь, что заведующий это все не видел. — Который бывший уборщик? Разумеется, нет. Запертый на своей же территории Эрвин смотрел на тело Майка, стараясь на него не пялиться — и получалось с переменным успехом. Взгляд все время упирался в крупный выраженный торс — откуда только время на спортзал находил? У него была какая-то неглянцевая красота: к мускулам прилагался и жирок на боках, и выпуклые, отдающие синевой вены на руках и груди, и кожа белее снега. Эрвин бы позавидовал, если бы зависти в тот момент нашлось место. Он уткнулся вниз, сосредоточенно расстегнул чистую рубашку и отдал Майку. Помедлил несколько секунд, смотря на драпировку ткани, и, повинуясь непонятному порыву, потянулся к петелькам на груди. Майк медленно поднял на него взгляд, ковыряясь в самом низу длинного ряда неподатливых маленьких пуговиц. Эрвин игнорировал его, упоенно застегивая сорочку на груди и наблюдая, как ткань ложилась на твердые соски. Сердце заходилось — такая близость случилась впервые. Острая, рискованная, отчаянная и очень, очень красноречивая — полная противоположность абсолютно всем обдуманным поступкам Эрвина. Майк понял, что тут что-то не так. Он положил свои руки на его и медленно отодвинул, с вежливой улыбкой произнеся: — Я управлюсь сам. Майк спешно застегивался до воротника и упрямо смотрел на него, будто выдерживая какую-то дуэль. Эрвин отстранился. Можно было прямо сейчас решить всю ситуацию как по щелчку, просто признавшись — но молчание казалось безопаснее. — Так и быть, в честь нашей дружбы я не буду никому об этом говорить, — хлопнул Майк по плечу. — Что именно? — Что у тебя тут беспорядок, — совершенно невинно ответил Майк, весь вид которого говорил, что его волнует что угодно, но только не эта конура. — Я же говорю, если этот чистюля узнает, то тебе крышка. — Да, — так же просто признал Эрвин, вспоминая повадки их местного завхоза с пунктиком насчет уборки. — Он тогда меня будет запирать здесь до ночи. Спасибо. — Тебе спасибо. Майк взял со стола запачканную рубашку и, изменяя своей привычке подразнить Эрвина возможностью прямо сейчас отправиться домой, молча потирая красные щеки, пошел на выход. — Увидимся вечером! — с улыбкой бросил ему вслед Эрвин и тут же прикусил язык. Получилось что-то ужасное — многозначительное и пошлое, — но даже на это он ничего не услышал в ответ.