Длительное ожидание короткого ответа

★☆

Они встретились у вокзала поздно вечером, как и договаривались. Налегке вскочили в последнюю пустынную электричку, чтобы через три часа, наполненных дремой, молчанием и монотонным гулом колес, оказаться в центре Большого города, в недалеком прошлом бывшим им обоим домом. Майк сделал вид, что ничего не произошло, его примеру последовал Эрвин, и все шло как по маслу. В роли друзей было намного удобнее не только держаться вместе, но и взаимодействовать с миром вокруг: до боли знакомые виды казались непривычными и чужими. Ночью они шатались, показывая друг другу любимые места в городе. Обстановка расшевелила память, и тысячи забытых историй выпрыгнули на них двоих. Эрвин рассказывал уже рассказанное, постоянно дополняя все это чем-то новым. Весна тут казалась еще теплее, чем у них в городе, поэтому замерзнуть совсем не получилось. В одном баре они просидели час, во втором — два, алкоголь вконец развязал язык Майку, и он сам начал вещать: вот тут у него свистнули телефон, вот тут он эпично втемяшился в толпу туристов, а здесь ему козел на велике поломал задники на дорогих кроссовках. Там его парень поскользнулся на сраном флаере и закатил истерику, сям друзья-студенты несли его на себе, потому что упс, кто-то не знал меры. Куда его тащили — он, хоть убей, не помнил. Это были его славные дни. Свои же славные дни Эрвин вспоминал, постоянно приглаживая встрепенувшееся чувство какой-то глобальной потери возможностей, времени и сил. Россыпь собственных воспоминаний о любви и радости стали для него хладным сказом об одной большой тоске. Будто все это время он упускал свою жизнь. И ни алкоголь, ни общество Майка не могли прикрыть собой это чувство. Оно заставляло Эрвина сокрушаться о былом, и неважно, где он находился: здесь или дома, в Маленьком городе. К его счастью, до утра эти переживания не дожили — он устал от них, поэтому просто наслаждался видами исторического центра Большого города. — Моя шарага, — остановился Майк напротив Педагогического института, тыкая в него пальцем. Отреставрированное старое здание серым камнем возвышалось над тронутыми зеленью кронами. Тут очень спокойный сквер, жаль, что только для своих: он огорожен забором с шлагбаумом вместо ворот. — Шесть лет тут проторчал. — Странно так. Мы жили в одном городе, учились почти в одно и то же время, но так и не встретились. — Думаешь, мы стали бы друзьями? — Не знаю. Но подумай: мы могли ходить по этому проспекту, даже видеть друг друга, но не запоминать. Это так странно и дико. Ты можешь себе это представить? Майк поднял к небу глаза, покачал головой, будто вспоминая забытую историю, и с улыбкой, плохо маскирующей печаль, сказал: — Вполне. Не надо было других слов, чтобы понять причины его грусти. Идея, что вместе они бы никогда не сошлись, тоже ужаснула Эрвина и навела на размышления о судьбе. Это казалось абсолютно неправильным — даже мысленно выбросить Майка из собственной жизни. Это как вырвать здоровый кусок собственного сердца и оставить себе то, что все нормальные люди выбрасывают сразу. Предопределенность, уныние, смирение — если бы его жизнь осталась только такой, она была бы невыносима. Но вместе с другом (или любовником — тут все сложно) существование становилось не просто сносным, оно приобретало энергию, радость, любовь, в конце-концов; становилось похоже на настоящую жизнь, которую Эрвин заслужил, как бы странно не звучали для него эти слова. — Но ведь мы встретились же, — улыбнулся он Майку, благодарно коснувшись его спины. Тот просто кивнул и обернулся к своей альма-матер обратно. Больше они к теме расставания старались не возвращаться, но Эрвин с трепетом осознавал, как теперь за ним по пятам следовало предвосхищение исчезновения мужчины-с-неопределенным-статусом, и это, будь оно все неладно, было больно. Утро и день они скоротали в парке, где-то по пути заскочили в музей, где Эрвин проходил практику на ранних курсах. Завтракали и обедали они в разных частях центра, и к ледовой арене приехали порядком замотавшиеся — в Эрвине даже зашевелилась давным-давно заснувшая ненависть к общественному транспорту: не безопасному и не удобному, но такому, какому есть. Зато после солнцепека и духоты они зашли внутрь, будто нырнули в прохладную воду. С непривычки им пришлось мотать головами и все время пялиться на лед, на людей вокруг, на команду, сличая увиденное со спортивным репортажем. Майк быстро втянулся и все два часа мучительно переживал борьбу «Синих змей» и «Взъерошенных ястребов». Болел с самоотдачей, но, несмотря на его восклицания, разочарованные стоны и отшлепанные колени, «Змеи» все же проиграли в одну шайбу. Эрвин не расстроился совершенно — своей влюбленностью он был обречен на два часа наблюдений не за матчем, а за Майком. Тот играючи злился и ругался так много, сколько не ругался за все время их знакомства. Было забавно это слышать, потому что ругань эта была лишь тенью боевой ярости закоренелых фанатов, сидевших чуть поодаль. Он даже разозлиться как следует не мог. Под конец игры выдохнувшийся Майк устало наблюдал за ликованием скученной на льду команды противника и рассеянными «Змеями», кружившими друг возле друга. Почувствовав, что его долго рассматривают, он обернулся к Эрвину и улыбнулся. Эрвин утешающе коснулся его руки, спустился к ладони и сжал ее у всех на виду.

★☆

Сразу после матча они отправились прямиком до вокзала, а оттуда на электричке доехали до дома. Оба устали, поэтому практически весь путь они либо молчали, либо спали. Родные виды Маленького города после тяжелого пробуждения от недосна в вагоне вызывали только одно желание — прийти домой и упасть в кровать. Идея не разделяться казалась естественной, Эрвин предложил заночевать у себя: и рядом, и не придется неловко прощаться. Майк согласился, но не сразу — отчего-то медлил. И слепой понял бы, что до него что-то дошло. Дома Майк, разумеется, заметил непривычный порядок, но никак его не прокомментировал — разве что ошарашенно посмотрел по сторонам. Бог весть что он подумал на этот счет, но вслух сказал, что хочет отмыться до скрипа, потому что по ощущениям он теперь как луковица: пота на нем было в несколько слоев. — Тогда прими ванну. — Да я могу и в душ... — Дай мне фору, Майк. Я хочу приготовить нам чего-нибудь. — Ты в последнее время будто выполняешь нормативы по неудобным предложениям, не так ли? — Выполняю. Или ты просто так пахнешь, — оскалился Эрвин. — И вообще, раз предлагают — соглашайся. — Как скажешь. Но в кипяток не полезу, сразу говорю. Он небрежно почистил отмытую накануне ванную — так, для вида — и включил теплую воду. Обернулся — и встретил взгляд Майка, наблюдавшего за ним все это время у двери. Задумавшись, на что он там смотрел, Эрвин бросил на ходу: «Ты чего тут стоишь?» — и прошел к себе в спальню. Он вернулся с чистым полотенцем и положил его на полку, протянув руку через приклеенного к порогу друга. — Я там, — указал он на кухню и спешно удалился, пытаясь выдавить из себя бодрость и активность, когда хотелось просто лечь и умереть от смущения и неловкости. Дверь ванной хлопнула, Эрвин со скрипом вспомнил рецепт какой-то яичницы-тоста на завтрак, покидал все нужное в духовку и убрал за собой. Вытер несколько раз стол и понял, что слишком напряжен, и что занят чем-то не тем. Достав свежую футболку и вооружившись холодным пивом, он постучался к Майку. Совсем наплевав на правила вежливости, он решительно вошел внутрь, отчего лежавший в мелковатой для него ванной Майк округлил глаза и инстинктивно прижал колени к себе. — Не боись. Я футболку забыл тебе дать. — Разумеется, — со смешком сказал Майк. — И вот еще принес... — Замечательно. — А что, ты против? — Нет, совершенно нет. Давай его сюда. Но вместо того, чтобы просто отдать бутылку, Эрвин сел на бортик ванны, открыл пиво и сделал первый глоток. Майк понимающе улыбнулся и, принимая угощение, задержал мокрые пальцы на его сухой руке. — Знаешь, Эрвин. По-моему, так не бывает. — Как это «так»? — Ну вот это все. Пиво, ванна, квартира твоя чистая. — Да, дома у меня последнее время нечасто такой порядок. — Нечасто? У тебя вообще такого не было. Эрвин хотел было возразить, но не стал. Долгое время у него не было никакого желания ухаживать за жилищем, но, как бывает после долгой болезни или спячки, с возвращением сил появилась нужда выкарабкаться из той берлоги, в которую он заполз. Вот он и вылез — выбросил весь свой и отцовский хлам, начистил комнаты, запустил Майка. — Просто захотелось уюта, — пожал он плечами. — Ты же знаешь, что мне нравятся мужчины. Я просто не могу это правильно воспринять. — Что «это»? — Ну, твою помощь, еду, приглашения, прикосновения и, блин, твое присутствие здесь! — скованно сказал Майк и вскинул голову, ища во встречном взгляде какое-то опровержение своим догадкам. Видимо, с опровержениями в многозначительном прищуре Эрвина было негусто. Он смутился еще сильнее и оттого шире улыбнулся: — Ты что, ухаживаешь за мной? Эрвин выдержал небольшую паузу и сказал: — Я поражен, что на это тебе понадобилось так много времени. — Ты шутишь, да? — Разумеется. Все это ради розыгрыша. Вот оттуда сейчас хлынет вся твоя родня, зажжется свет, выбегут дети и увидят, что их учитель валяется в ванне с другим мужиком. И сосет темное пиво. Майк со слабой, неверящей улыбкой посмотрел на него и невольно перевел взгляд на темный порог. — Ты с ума сошел? — сразу же вскинулся Эрвин. — Никого там нет. — По мне, так оба варианта одинаково вероятны. — Правда? Влюбиться в тебя было проще простого, ты просто слонялся рядом, вот и все. Я ничего не делал. — Мне казалось, что я все неправильно воспринимаю... — Майк влажной ладонью провел по разгоревшемуся лицу и прижал ее ко рту. — Если честно, я уже не надеялся на твою проницательность и серьезно думал над тем, чтобы зажечь ароматические свечи или что-то вроде того. — Но ведь мы друзья. — Да. Но, как видишь, я немного увлекся. Майк беспокойно покрутил в руках бутылку пива и сделал пару глотков. — И с какой целью ты мне об этом говоришь? — взволнованно начал он объяснять своим коленям. — Ты же хочешь уехать. Зачем признаваться, если тут же уезжаешь? — Переезд в город — это же лишь мечта, Майк. — Которая рано или поздно исполнится. — Это сейчас важно? — устало спросил Эрвин, чувствуя легкую досаду. Ему надо было знать, что Майк чувствует по отношению к нему. Он совершенно не понимал, почему они говорят про Большой город, когда речь идет о любви. — Да! Это очень важно! — уставился на него Майк. — Я ведь обратно не хочу. Зачем признаваться, если через какое-то время мы расстанемся? Ты же сам говорил, что судьба отца тебя гнетет. — Чисто формально я еще не признался. — О боже. Эрвин, я иногда совершенно не понимаю, что в твоей голове, — со вздохом уронил Майк кисть в ванну. «Путаница и бессмыслица», — мысленно ответил Эрвин и провел пальцами по его сбившейся пряди, кончиками касаясь влажного лица. Майк замер и закрыл глаза. — Ты мне нравишься. Как мужчина. — О боже, — повторил Майк и отстранился, поставив пиво на угол бортика. — Нет-нет, все неправильно, все должно быть не так. Удивленный его реакцией Эрвин молча смотрел на то, как Майк встает, опираясь мокрой рукой о его плечо, и вылезает из ванны. — А как должно было быть? Он наспех вытерся и принялся одеваться прямо здесь, натягивая сначала носки, потом плавки, джинсы. Все это он никогда при нем не делал и отчего-то не стеснялся теперь, но при этом вел себя так, будто его только что пнули, как собаку. Эрвин положил руку на спину, где ребра сочленялись в негнущийся позвоночник. — Ты в порядке? Я тебя обидел или?.. Знаешь, если я тебе не нравлюсь, то это нормально. Вместо внятного ответа Майк выпрямился и быстро натянул на себя рубашку. — Подожди, не уходи, — пошел за ним в прихожую Эрвин, — там же холодно, оботрись как следует. — Не надо. — У тебя кто-то есть? — Нет, — резко ответил Майк, зашнуровывая разношенные за этот длинный день кроссовки. Он встал, накинул куртку, но возле дверей Эрвин словил его за руку. — Стой. Так что с тобой? Как все должно быть? Объясни по-человечески. Майк обернулся. На лице у него была смесь печали и — что было самым неприятным — отвращения. Эрвин растерялся. Ему казалось, что все должно было быть намного проще. — Раньше. Просто раньше. Не говоря больше ни слова, Майк освободился и убежал вниз. Обескураженный Эрвин смотрел на лестничную площадку, все еще чувствуя под пальцами крупное запястье с длинными, щекотными на ощупь волосами. Дверь он закрыл только тогда, когда зазвенел таймер на духовке — ужин на двоих был готов. Эрвин забрал на кухню недопитое пиво, достал противень и все это отложил. Аппетит пропал. Сев на пол у теплого бока ванны, он дернул за цепочку пробку и шарил рукой по стенкам, положив голову на плечо. Он совсем не понимал, что только что произошло, но внутри все разрывалось от желания догнать Майка и необходимости оставить его в покое. Он истомленно выдохнул, погладил дно белоснежной эмали и почувствовал себя уставшим, обиженным и виноватым. Однако он уговорил себя не принимать все произошедшее на свой счет — кажется, недоговаривать о чувствах приходилось не ему одному.

★☆

Эрвин проснулся поздним утром, медленно открыл глаза. Первой мыслью было узнать, как там после вчерашнего Майк, — буквально сразу мозг начал ему подкидывать воспоминания о том, как его друг спешно покинул дом, почти что спасаясь бегством. Кто-то бы сказал, что это загадочно, кто-то — что мелодраматично, а Эрвину это просто не нравилось. Пахло муками сомнений, страданиями — и зачем Майк вломился в болото этих чувств? Непонятно. Разве так реагируют на признание в любви? На часах было одиннадцать, сквозь прорезь в темных шторах длинной полосой на пол падал свет. Перевернувшись на другой бок, Эрвин нащупал у подушки телефон и открыл диалоговое окно с Майком. Пара последних, совершенно мирных сообщений возвращали к тому дню, когда между ними все было нормально, и сколько Эрвин на них смотрел, столько его и мучила тяга вернуть все как было. «Как ты после вчерашнего?» — написал он ему и еще с минуту водил пальцем по экрану, обновляя беседу. Но в чем смысл, если Майка нет в сети? Пощелкав по каналам, Эрвин остановился на новостях и пошел на кухню. Съел нетронутый ужин, выпил половину нагревшегося на солнце пива, остальное вылил в раковину. Когда он закончил шастать по квартире, отправляя грязное в стирку, отмывая противень, разбирая сумку и вообще пытаясь отвлечься, то сразу полез к телефону. Одно оповещение, пришло пятнадцать минут назад. «Я не заболел, если ты об этом. Хотя погода честно пыталась». «Хорошо. Но я не только про это. Что вчера на тебя нашло?» — отправил ему Эрвин и стал ждать ответа. Новости все еще шли, в студии жарко обсуждали предложение нового мэра Большого города о налоге на въезд в центр. Эрвин слушал, но не слышал. Через пару минут на темном экране телефона появилось: «Извини. Я, наверное, тебя напугал». Напугал ли? Эрвин задумался. Да, можно сказать и так. «Есть такое. Но ты больше озадачил». «Все очень просто на самом деле». И остановился. Что еще за «просто»? Какую реакцию он хочет получить? «И?» «Не молчи». «Что еще за „надо было раньше“?». «Ты сказал вчера правду? Что я тебе нравлюсь?» «Да». «Это не розыгрыш и не шутка». «Я в тебя влюблен». «И мне до смерти хочется знать, нравлюсь ли я тебе». «Да, все хорошо. Ты мне тоже нравишься. И уже очень-очень давно». «Сейчас я все напишу». Эрвин приложил телефон к сердцу и закрыл глаза. Он повторял про себя: «Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо» — и представлял, как это говорит ему Майк, лицо в лицо, отчетливо проговаривая: «Ты мне тоже нравишься». Это было подобно пению ангела, подарку с небес. Как это неправильно, что они говорят об этом по переписке. «Я хочу тебя увидеть», — написал он, но Майк что-то долго там набирал и не мог ответить сразу. Бормотание по новостному каналу раздражало, Эрвин выключил телевизор, но тишина начала угнетать, поэтому он включил какое-то кино и уменьшил громкость. Сообщение все печаталось и печаталось — неужели краткое изложение «Войны и мира»? У Майка такая насыщенная жизнь? На экране шла какая-то незнакомая ему костюмированная мелодрама, происходящее было запутанным и нелегким для понимания. Эрвин глазел на актеров, панорамные виды английских поместий, но никак не мог понять, что он смотрит. Пришло оповещение, Эрвин мгновенно открыл приложение. К его облегчению и ужасу пришло длинное, вытянутое, как шнурок, сообщение. «Как ты помнишь, я изначально представился педсоставу как гей. Ты знаешь почему — не хотел попасть в школу, где директор из личной нетерпимости мог выбросить меня на мороз (такие случаи были в Большом городе, но не суть). Не знаю, замечал ты это или нет, но со мной после этого мало кто хотел общаться. Все смотрели на меня, как на диковинку, но ты отнесся ко мне спокойно и не побоялся хотя бы разговаривать. Я тогда переживал из-за своего экстраординарного поступка и хотел попытать счастья где-нибудь еще, но с тобой мне стало спокойнее. И я остался здесь, чему очень рад. Правда, Эрвин. Мне и в голову не приходит жалеть, что я выбрал этот город, школу и, что самое важное, профессию. Где-то тогда я на тебя и запал. Я вообще влюбчивый и ветреный (хотя по мне и не скажешь), но с тобой все было по-другому. Понял это я тогда, когда мы были на дне рождения Ханджи. Ты тогда уезжал на какой-то семинар и приехал сразу к ней в квартиру — я очень обрадовался, когда тебя увидел. Настолько, что понял — мое сердце больше мне не принадлежит (представь себе, это почти самоцитата). Это было и хорошо, но и плохо — ты в мужчинах был ни капли не заинтересован (если честно, то я и сейчас не понимаю, как это с тобой произошло), и к тебе домой постоянно ходили много женщин. Тяжелее этого зрелища я не видел и не испытывал. Знаешь, иногда это ощущалось как укол, а иногда — как удар ножом. Когда мне стало слишком плохо, разум взял верх, и я усмирил себя, обуздал чувства. Как говорится, ушел в отрицание. С трудом, но я удовлетворялся ролью друга, и когда ты встретил Марию, я уже было решил, что мы отдалимся и ко мне в дверь постучится нормальная жизнь. Но потом она тебя бросила, и ты впал в уныние (или что там было первым, я подзабыл), и я с ОГРОМНЫМ удовольствием ринулся тебе помогать. Это было так неправильно, но я не мог остановиться и постоянно пытался тебя расшевелить, получая страшное по силе удовлетворение, когда ты хоть как-нибудь, но оживал. А когда ты говорил об этом вслух, я просто умирал. Да, вот такой я эгоист. Мне очень нравилось, что наша связь крепнет, но я знал, что она отдает чем-то нездоровым, и лучше для меня было бы самоустраниться. Наверное, тебе странно будет читать все мои признания, но все так и было. Я действительно хотел уйти. У меня был план выпустить четвертый класс и уехать в другой город, куда-нибудь подальше. А потом начались твои ухаживания. Я не велся на них и считал, что это такая Особая Гетеросексуальная Дружба — все-таки ты натурал, а депрессия не меняет ориентацию (хотя было бы прикольно). Но эти твои обеды 😅 и ухаживания с билетами 😅 Они просто сводили меня с ума. Позавчера в твоей кладовке я серьезно перепугался, что понятие «мужской дружбы» внезапно включает совместные переодевания, как же я допустил такой культурный пробел? Но потом ты начал давать намеки один толще другого, и у моих старых надежд появился шанс. В ванной я не совладал с собой. Я верил и не верил одновременно, но при этом знал, что нам с тобой не по пути. Все-таки очень долго я хотел свою жизнь, а тут вот это все... И да, масла в огонь подлили твои „мечты“ о Большом городе. В общем, я думал не о чувствах. И быстренько смылся из твоей квартиры. Извини, если задел. Я не специально. Такие вот дела». Пока Эрвин читал откровения, поражаясь собственной тупости и слепоте (гей влюбился в друга-натурала? Никогда такого не было и быть не могло), Майк дописал: «Я тоже. Но дай мне день, чтобы подумать». «О чем еще?» Справа от сообщения появились галочки — прочитано, но Майк не торопился с ответом. «Что мне делать, если ты уедешь? Я не поеду за тобой». «С чего ты взял, что я уеду? Вот ты мне это говоришь, и я действительно махну в Город». «Ты сам сказал, что это не твоя работа и здесь ты будто живешь отцовскую жизнь». Прочитав это, Эрвин чертыхнулся и отправил голосовое сообщение: «Майк. Это решать мне. Не говоря уже о том, что куча людей живет по той же схеме, что и я здесь». В ответ текстом пришло: «И как оно, нравится?» «Нет», — честно подумал Эрвин и не нашелся, что ответить. «Вот и я думаю так же», — написал Майк через минуту молчания, и этот менторский тон просто выводил из себя. «Не решай за меня, как мне жить». «Я и не пытался. Как ты себе это вообще представляешь?» «Просто понимаю, что ты не хочешь этим всем заниматься. А я не хочу причинять себе еще больше боли». «Давай встретимся вечером у тебя и все обсудим». Майк задумался, но ненадолго. «Нет». «Скажи мне прямо — уедешь или нет?» — продолжал гнуть он. «Я еще здесь». «Это не ответ. Если летом ты исчезнешь, я не поеду за тобой». Это ультиматум? Умом Эрвин понимал, что слова не должны были прозвучать настолько резко, но в голове они читались именно так. Это ранило. Печатно было невозможно говорить. «Это проще объяснить при личной встрече», — быстро набрал он. «Тогда увидимся завтра». «Грубиян». Эрвин закрыл приложение и уставился в потолок. Фильм подходил к концу, и герои обменивались кольцами у алтаря. Все счастливы, он же пребывал в смятении. На часах — час дня, впереди была еще куча времени наедине с собой... Или с родительской квартирой, где он родился, рос и куда вернулся?

★☆

В два он привел себя в порядок, в три готовился к занятиям в понедельник, в четыре уже начал волноваться, отчего время так медленно идет, и в пять, после мучений у зеркала, вышел из дома. Погулять, проветриться, подумать. Пень от спиленного дуба выкорчевали в субботу. Ограду демонтировали, на плитке остались черные следы широких шин. Эрвин встал у засыпанной ямы, не зная, что ему по этому поводу испытывать. Печаль? Радость? И, самое интересное, было ли это знаком свыше? Эрвин носком ботинка всковырнул мягкую землю, а потом прижал комок обратно. Он опять задумался о смысле своей жизни, и теперь уже в контексте отказывающегося уезжать Майка. Казалось бы, размышления должны были быть тяжелыми, но впервые думать об этом было просто. Все имело свое название, а выводы оказались простыми и нехитрыми, будто у него все отболело. В исчезновении дерева был сигнал к действию: пора уходить. Эта веха в его жизни кончилась. Проницательный Майк был прав — ему здесь не место. Не потому что работа учителя плоха, а потому что он бездумно пошел по стопам отца. Удивительно, что Майк это так просто понял. Отец умер от инфаркта ночью. В воскресенье вечером видели, как он вышел в магазин, а на следующий день, когда на работе его не оказалось, начали обзванивать весь город в его поисках и заподозрили неладное. О том, что он стал сиротой, Эрвин узнал практически сразу же после вскрытия квартиры — позвонила тетка Амелия. Похороны она взяла на себя, и на церемонию пришло много местных, кто-то приехал даже из Города. Соболезнованиям было несть числа. Отца знал весь Маленький город, и на его похороны пришли все. Это факты. Но по сути же мир не остановил свой ход — да он и не должен был, — и единственным, чья жизнь перевернулась после произошедшего, оказался Эрвин, сын умершего. Дерево росло тут поколениями Эрвиновой семьи. Майк однажды показал задание для младшеклассников — на листе нужно было нарисовать семейное древо. Очень похоже на стенку в прихожей родительской квартиры — фотографии его предков висели в рамках на стене в виде кроны или перевернутой корневой системы. Сверху — черно-белые ряды мужчин и женщин, старых и молодых, целый конгломерат семей. Ниже группы дробились, становились мельче. Чаще встречались фотографии с тремя-пятью людьми. Изображения иногда были нечеткие, в тонах коричневого, иногда просто тусклые — ну, такая пленка попалась, — иногда просто не всегда удачные. В самом низу был портрет родителей, и на нем беременная мама, впоследствии умершая родами, поддерживала руками живот. Рядом висела другая рамочка: Эрвин, еще лопоухий школьник, и за ним совсем молодой отец. Улыбаются, стоят близко друг к другу на тропинке к школе. Тоже заснято на пленку. Семья их выродилась. Родня разбежалась по всему свету, здесь остались только Смиты. Потом умер отец, теперь в городе выдрали с корнем его призрак — и вместе с ним всю тяжесть традиций и ценностей. Обидно? Да. К лучшему ли это? Да — это Эрвин отчетливо понимал после пяти странных, неудобных лет не своей жизни. В этом был какой-то моральный трюк: он не обязан становиться вторым Смитом-старшим. Теперь казалось довольно очевидным, что он им никогда не сможет стать. Отец — это отец, сын — это сын. Они разные. Постояв так перед свежей землей, Эрвин почувствовал себя спокойнее. Чувство вины перед когда-то покинутым, одиноким отцом ушло. Теперь можно было сказать умершему «прощай» и пойти своей дорогой. И первым делом он должен переехать в Большой город. Вечером, практически ночью, он перечитал их с Майком диалог и написал: «Думаю, ты прав. Я перееду». Через пару минут Эрвин увидел, что сообщение прочитано. Он продолжил: «Думаешь, если мы сейчас на этом остановимся, тебе потом не будет больно? Ты же уже признался мне в любви». «Где?» — тут же спросил Майк. «В стенке текста». «Ну, возможно». «Я тоже тебя люблю», — печально вздыхая, напечатал Эрвин, не зная, как лучше выцепить его на разговор. Им надо нормально поговорить. Наверное, только ради этого он и пойдет завтра на работу. Майк вышел из сети.

★☆

Младшеклассники учились на первом этаже. Всего четыре класса по двадцать человек и еще один свободный кабинет — невиданные пространства для скученных школ Большого города. Эрвин спустился сюда, зная, что у Майка последний урок, — он хотел подкараулить его на выходе и поговорить. Дверь в кабинет была открыта, по всему этажу разносился голос Майка. Рядом стояла Нанаба, их школьный психолог, и наблюдала за классом. — Добрый день, Нанаба, — громко поздоровался Эрвин. — Что делаете? Она кивнула ему и прижала палец ко рту. — Вот, смотрю, — и подняла какие-то бумаги. — У него лучшие показатели по школе. «Результаты психологического мониторинга учащихся третьих классов» — было написано на бланке, а снизу таблицы: тестирование на тревожность, учебную мотивацию и другие. Класс Майка был в розовом столбике, везде. — Это хорошо? — Да, очень, — флегматично ответила она, водя кулоном по цепочке. — Детям с ним хорошо учиться. Эрвин заглянул через ее плечо в класс. Майк объяснял задачку по математике про пары обуви. У каждой своя цена. Писал ее на доске, за ним писали дети. Мальчик отдал деньги за три пары, но все ботинки перемешались, и мальчик собрал в кучу три пары разных ботинок. Опять рисует что-то на доске. Так сколько стоит покупка мальчика? — Вот в чем его достоинство — так это в том, что он внимание уделяет всем, работает с ними. Придумывает что-то новое, — продолжала объяснять вдохновленная Нанаба. — Не каждый хороший учитель так работает. На переменах в столовую строем ходят — красота. — Призвание, — пожал плечами Эрвин. Майк всегда говорил, что работу свою он любит и даже когда приходит домой, все время мысленно возвращается сюда и думает, правильно ли все объяснил или нет. И чертовски неправильно предлагать ему покинуть это место. Но ведь так хотелось! — Наверное, да. Майк взялся за ручку двери и потянул на себя, но вытянулся, увидев их обоих. Он окинул их удивленным взглядом над линзами очков, Эрвин улыбнулся. Нанаба, кажется, тоже — и Майк спросил у нее: — Вы тут что делаете? — Восхищаемся, — сказал Эрвин. — Чему? Давайте потом, я сейчас занят. — После урока, — согласилась Нанаба, но уходить не торопилась. Никто из них двоих. Майк смутился от такого внимания и спешно закрыл дверь. Они же, как настоящая группа поддержки, остались дожидаться звонка.

★☆

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они остались наедине. Майк долго провожал детей, потом Нанаба рассказывала ему об успехах его же класса. Они обговаривали проблемных учеников, рассматривали анкеты каждого, Нанаба тыкала в разные поля, каждое из которых обозначало целый рассказ: этот пункт говорил о тревожном том, другой о неудовлетворительном сем, это значит, что ребенок того, то есть склонен, замечали ли вы такое? Ну, тогда, наверное, мне нужно сделать?.. Да, все верно, вам лучше предпринять следующее... Да-да, когда имярек выпадает из процесса, он начинает... Эрвин слушал их тарахтенье, но сам смотрел в окно. Весна была как тепловое наводнение. Солнца с каждым днем становилось все больше, снег растаял, кажется, навсегда, земля давно высохла. Все готовилось к лету, и зеленеющие почки деревьев с каждым днем становились крупнее и пушистее. Зеленеющий ряд кустарников у окна подтвердит. Темно-коричневые ветки непоседливо колыхались на ветру, на них набухали светло-зеленые почки — очень контрастно. Листва обещала быть яркой и юной, как год назад, как два. Впереди их ждал новый цикл цветения, обновления жизни — и Эрвин будто чувствовал это на себе самом. С умиротворением наблюдая за гибкой, вечно живой природой, он все гадал, отчего раньше этого не замечал? — Ты смотришь на смородину, — сказал за его спиной Майк, закрывая дверь. В классе остались только они вдвоем. Эрвин обернулся — Майк подошел к своему столу, занятый шелестением каких-то бумаг. Он идеально вписывался в обстановку, будто был ее продолжением. Тут было на редкость уютно — со всеми детскими рисунками на стенах, веселыми плакатами, слегка покоцанными партами и доской в разноцветных магнитах. «Здесь дети учатся», — подумал Эрвин, впервые за долгое время чувствуя профессиональную гордость за коллегу и просто гордость, что подобное в их мире вообще существует. — Интересно, кто-нибудь ест эту ягоду? — Думаю, да. Правда, смородина цветет по время летних каникул, так что если кому она и достается, то точно не мне, — пошутил Майк, собирая в стопку наваленные на его стол картонки. Он пошел по рядам и прятал их в парты. — Нанаба говорит, у тебя успехи. — Да, она меня постоянно хвалит. Но я не вижу в том, что делаю, чего-то чрезвычайного. — Скромник. У нее при виде тебя глаза загораются, — Эрвин сел на его учительское место. — Я даже ревную. — Она же девушка, — засмеялся тот и бросил на него подозрительный взгляд из-под челки. Эрвин улыбнулся, наблюдая за тем, как Майк крутился по всему классу с аппликациями. Главные вопросы так и остались незаданными. И хотя на недостаток красноречия никто из них двоих не жаловался, тяжело было начать говорить о главном. Но ведь как-то надо было. — Я хочу их выпустить, — сказал Майк. — Твой класс? — Да. Через год. — Целый год, — прикинул вслух Эрвин. — А потом? — Не знаю. Взять новый, наверное? — А что насчет Большого города? Майк остановился посередине кабинета, обращая Эрвину один из своих самых меланхоличных взглядов. — Я уже пробовал, у меня ничего не вышло. Ты знаешь, на самом деле я не такой способный, каким кажусь. Работу там с детьми я не могу вытянуть: в классах по тридцать-тридцать пять человек, безумные нагрузки, какие-то проверки из прокуратуры. Дети неприкаянные, никому не нужные, неадекватные родители, коллеги тоже не в себе. Нет. Это не для меня, — он помотал головой, сморщив нос. — Я два года пытался, но тщетно. Наверное, будь я как-то по-иному устроен, я бы смог. — То есть? А как ты устроен? — Ну, я сам как ребенок, — вздохнул Майк, рассматривая чью-то поделку и вертя его в руках. — Не люблю всю эту взрослую тусовку, я в ней чувствую себя тупым, как полено. Все эти приказы-указы: сделай, принеси, убери — через месяц мне уже поперек горла стоят. Напоминает родителей с их «не веди себя как мальчишка», «не мечтай об этом», «выбери серьезную профессию» — бессмысленно же и смешно... Боже мой, что же он тут нарисовал, никак не пойму, как правильно его поставить, — нервно закончил он, вглядываясь в чью-то работу. — Майк, — позвал его Эрвин, ерзая на учительском стуле. — Ты понял, что я тебе сказал? Я тебя люблю. Тот окинул его рассеянным взглядом и кивнул: — Ты же все равно уедешь. Знаешь, как говорят? С глаз долой — из сердца вон. — Глупости. Я буду приезжать каждые выходные, это несложно. — Майк не отвечал, запихнув злосчастную работу под парту. — Не сейчас. Сейчас я весь в твоем распоряжении. Он тихо встал и подошел к нему, оттесняя Майка к стене. Тот, все еще держа в руках аппликации, отодвинулся, но когда понял, что идут целенаправленно на него, поднял взгляд. Он смотрел серьезно, даже с вызовом, лицо было такое, будто он приготовился бежать, обороняться, нападать первым, — но уж никак не влюбленное. — Что ты удумал? Чем ближе был Эрвин, тем растерянней становился Майк. Зажатый между партами, он в жесте защиты двумя руками прижал к груди цветной картон. — Ты же бросишь меня. Забудешь, и все. Эрвин покачал головой, гладя его по рукам. — Майк, я хочу быть с тобой. Разве тебе этого не хочется? Тот сглотнул, и это движение все решило. Эрвин провел губами по его гладко выбритой щеке, поцеловал рот, облизал губы — и Майк растаял. Он ответил, касаясь языком губ, ряда зубов, языка, и дышал прерывисто, будто забывал выдыхать. От его рубашки пахло кофе, а изо рта — зубной пастой. Кожа на ощупь была мягкая и теплая, а волосы — послушными и легкими. Это не было похоже на поцелуй с женщиной, потому что это вообще был не поцелуй. Они оба разошлись и стали больше похожи на лижущихся щенков. Дорвавшийся Майк соскользнул к шее, влажно слизывая пот под воротником. Эрвин обнял его и прижался, как к опоре, — ноги подвели, в голове колотилось, что его мечты воплощаются в явь, и что его друг может быть таким. Аппликации упали на пол, парты с громким «тр-тр-тр» прорезиненных ножек поехали по полу, и Майк качнулся. Чуть не упав, они оторвались друг от друга. Майк пришел в себя, рассеянно оглянулся и бросил взгляд в сторону закрытой двери — никого нет. Эрвин тоже перевел дух и подумал, что нашел неправильное время и место для лобызаний. Они оправились, молча поставили парты на место, подняли детские пейзажи. Эрвин улыбнулся ему, Майк же, еще обескураженный собственной реакцией, поправил галстук у него на шее. И поцеловал в горбинку носа. Он согласился.

★☆

Весенний фестиваль был главным праздником в школе, а именно праздником завершения учебного года. Через неделю у школьников начинались летние каникулы, а еще через пару недель в отпуск уходили преподаватели. Эрвин решил уволиться перед началом следующего учебного года, а до этого ему придется поискать себе занятость и восстановить связи с Городом. В университете ему ясно сказали, что на кафедре этнологии его, конечно, ждут, но не с готовой ставкой, так что перед ним открывались совершенно разные перспективы в плане трудоустройства. Что означало бедность и неопределенность — но это его ни капли не смущало. Встречаться с Майком было непривычно. Дружеские посиделки всегда превращались в нечто контактное, интимное. И очень приятное — настолько, что Эрвин не представлял себе расставания. Не было на этом свете ничего лучше взаимной любви, и от того, как спокойно Майк говорил об их маячущей на горизонте разлуке, Эрвину хотелось отказаться от своей идеи. Слабость, конечно, но как ей не потакать? Ведь выходные — это так мало для людей, которые виделись каждый день и жили в получасе ходьбы друг от друга. Майку нравилось обниматься, зажимать Эрвина по углам, опутывать прекрасными обещаниями любви — контролировать, держать при себе. В праздничный день он думал об этом. Вместе с Майком Эрвин чувствовал себя сильным, удовлетворенным жизнью, но уехать — это правильное и полезное решение. Они оба это знали, а Эрвин ни секунды не сомневался, что выдержит это испытание. Как можно сломаться, если мир вокруг наконец-то снял все маски и стал безмятежным и дружелюбным местом? Бескрайним и просторным, в котором места хватит всем его нехитрым амбициям и желаниям? Ранним утром он прокрался в кабинет к Майку и первым принес цветы — белые орхидеи. Оставил букет на столе и ушел по делам на свой этаж. Встретились они только на улице, на торжестве. На сцене пела ученица старших классов, их бессменная вокалистка; школьники переговаривались, особо никого не слушая, и обратили на сцену внимание только тогда, когда выступление закончилось. Все начали аплодировать, все подуськивали конец праздника, чтобы выйти в очередное лето свободными и беззаботными. Эрвин тоже ждал. Майк словил его взгляд на себе, и лицо у него стало бесстрастным. Отвернулся, так же серьезно разглядывая что-то перед собой, но не выдержал, скосил взгляд в его сторону. И тут же со смешком расплылся в улыбке. Эрвин сощурился, разглядывая ее на ясном солнце. Все было хорошо.