Солнце, Луна и спелая ежевика

Гарри часто казалось, будто Тисовая улица застыла во времени, и, не знай он наверняка, поверил бы в то, что ее давным-давно заколдовали. Но магии в идеально выстроенных домах, подстриженных по линейке газонах и до тошноты добропорядочных жильцах не было совсем. — Ты был единственным уродом на многие мили вокруг, ручаюсь! Дадли отсалютовал кузену стаканом с янтарной жидкостью, залпом опорожнил его и крепко зажмурился. — Твою ж мать! — просипел Дурсль. — Забористый какой. — Старик Огден свое дело знает, — хмыкнул Гарри, предусмотрительно наливая себе порцию поменьше. — Твое здоровье, бесполезная ты груда мышц. Дадли, чье необъятное тело едва помещалось в узком кресле, расхохотался: — Нарываешься, родственничек. Ничему-то тебя жизнь не учит. — Аминь, брат. Они сидели перед полыхающим камином. И хоть согласно законам, всем нужно было переходить на воздушное или электрическое отопление, Дурсли свой электро-камин перестроили обратно в классический, а Гарри заботливо наложил чары, чтобы посетители дома не смогли распознать замену. Кузены редко виделись: раз-два в год, но надолго не теряли друг с другом связи. Между ними так и не возникло по-настоящему теплых отношений, но после всего, через что оба прошли, кровь казалась не единственным поводом называться «родственниками». Обычно они старались поздравлять друг друга с какими-нибудь праздниками, но сегодняшний повод собраться особенно веселым не был. — Отец так тебя и не понял. И даже думал, что магия Кэсси — твоих рук дело. Помнишь, как на ее шестилетие он кинулся на тебя с кулаками? Дадли уткнулся взглядом в несколько фотографий Вернона на каминной полке: в строгом порядке на каждой из них был запечатлен этот крупный усатый мужчина, но от одной картинки к другой усы становились менее пышными, волосы более светлыми, а лицо покрывалось морщинами. — Помню, — усмехнулся Гарри, охватывая взглядом из-за круглых очков и другие фотографии, — но твоя дочь спуску ему не давала, и много изменила, надо сказать. Дадли закатил глаза и потянулся за закусками, заботливо разложенными на журнальном столике его супругой. — Мама полюбила тыквенное пиво. И даже готова это признавать. Вот уж чудеса похлеще раздувания тетушки Мардж до размеров гидроплана. — Ты хотел сказать — до размеров воздушного шара, да? — Ой, да иди ты! Кузены разлили еще виски и, не чокаясь, почтили память почившего неделю назад Вернона Дурсля. За разговорами ни о чем пролетело еще полчаса, и Гарри уже начал терять терпение. — Дадли, — обратился к кузену Поттер, — у меня через два часа совещание у Министра, и мне бы надо успеть протрезветь, так что, пожалуйста, просто скажи. — Что сказать? Врать с годами Дурсль так и не научился. Его круглое лицо мгновенно порозовело, а светлые глаза выдавали того в потрохами. — Ну не знаю, — Гарри отставил пустой стакан в сторону и деловито поправил очки. — Ты думаешь о чем-то очень плохом и делаешь это уж слишком громко. И я не лезу к тебе в голову исключительно из уважения. — Ты никогда не уважал меня, паскуда, не ври! — Из уважения к спокойной старости тети Петуньи, — с нажимом произнес Поттер, становясь убийственно серьезным. — Ну? Тридцать лет прошло, а Дадли все еще слегка побаивался силы своего кузена. И тем не менее, сейчас ему нужен был совет волшебника как никогда прежде. — Ладно, — Дурсль вывернул шею и убедился, что его мать и жена о чем-то увлеченно щебечут на кухне с супругой Гарри, — только это, никому! Поттер кашлянул, после чего очертил в воздухе рукой замысловатый знак и что-то пробормотал себе под нос. Парочка искр будто сорвалась с кончиков его пальцев и тут же растаяла в воздухе, оставив после себя свежий, будто бы мятный запах. — Не колдуй в моем доме! — взъерепенился Дадли. — Это только дочке можно. А тебе, когда я сам попрошу. Гарри, мать твою, договаривались же! Поттер и глазом не моргнул, ответив: — Пять минут можем говорить совершенно спокойно о чем угодно, нас никто не сможет подслушать. Выкладывай. Дурсль недовольно поморщился и все равно понизил голос, наклоняясь к кузену. — У одного из моих парней убили подругу. — Соболезную. — Да уж, там полный ужас. Николас Уэлсли, провел десять боев без проигрыша, он фаворит, понимаешь? Я тут… Она, Долорес, девушка его, не пришла вечером домой. Он звонил, писал, ноль эмоций. Пошел поискать ее, мало ли. Нашел… Дадли говорил немного сбивчиво, как будто и сам до конца не был уверен, что и как рассказать. Гарри за три десятка лет работы в Аврорате наслушался и насмотрелся на десять жизней вперед, потому и ловил себя на мысли, что для него разговоры об убийствах давно перестали быть чем-то сложным. —… тело ее. Сидит в позе, голая. На руках, ногах и лбу отметины, типа руны. Вокруг цветы какие-то разбросаны. Полиция сказала, что это оккультисты проклятые, но с тех пор мой лучший боксер… понимаешь, тут уже не в деньгах дело. Я ж тренер его, я помочь должен! Гарри нахмурился. — Ты хочешь попросить меня стереть несчастному парню память? — проговорил Поттер, не скрывая разочарования и даже злости. — Или что? Наколдовать ему спокойствия? Конфундусом по голове стукнуть? — Что? — опешил Дадли. — Да ты долбанулся что ли? На хер иди. Не о том прошу. — Больше вежливости в голосе, кузен. — прошипел Поттер, и Дадли вздрогнул от резко полыхнувшего в камине пламени. — Но я, разумеется, не настаиваю. — Да, не кипятись ты. Я, — утер пот со лба и нервно облизал губы, — я ему на опознании помогал, приезжал. Я руны эти запомнил. — И? Думаешь, они наши? — Угу. Думаю. Будь Поттер идиотом, обязательно бы спросил, почему Дадли не показал руны своей дочери, в этом году перешедшей на последний курс Хогвартса. И коль уж Дадли не тянулся к листку бумаги с ручкой, рисовать эти загадочные знаки он явно боялся. — Только не сопротивляйся, — угрюмо выдохнул Гарри, запуская руку за пазуху и крепко сжимая волшебную палочку. — Больно не будет. Просто подумай о том, что видел. Дадли еще раз проверил, что женщины увлечены разговором и в гостиную не собираются. Мужчина, занимающийся боксом большую часть своей жизни, не привык пасовать перед трудностями, но магии он побаивался до сих пор. Гарри свободной рукой потянулся к кузену, и тот крупно вздрогнул, когда пальцы Поттера прижались к его лбу и виску. А следом — пришла боль. Чертов Поттер снова ему наврал. Голову Дадли будто сдавило обручем, и перед взором замелькали сотни образов, проносились словно в ускоренной съемке, пока все не остановилось на одной из самых жутких картин, виденных им в жизни. Сравниться с этим ужасом могли лишь насылаемые дементорами видения. Абсолютно нагая девушка сидела, поджав под себя одну ногу, а другую согнув в колене. Она прислонялась спиной к кирпичной стене дома в респектабельном районе Лондона. От дрожащего света полицейских фонариков казалось, что тени на ее лице живут своей жизнью. В рыжих волосах путались цветы, а на лице застыло самое блаженное выражение. На икрах, внутренней части бедер, животе, предплечьях и лбу были вырезаны символы. Ножом по коже, где-то чуть неровные, припухшие раны, из которых тонкими струйками стекла кровь, застывшая теперь красными полосами. — Сука… Дадли редко слышал от кузена ругательства, и это было подтверждением его худших опасений. — Так значит? — Дурсль, растирая ноющие от боли виски, глянул на Поттера. — Ваши? Гарри откинулся назад, прижимаясь к спинке кресла. Как и всегда после такого детального мелдинга его изрядно мутило. — Наши. Еще ни разу он не говорил с таким отвращением о магии под крышей дома номер четыре на Тисовой улице.