Спутанные карты

I'm not suicidal, I don't wanna fucking die

I just wanna be able to close my eyes and feel alright

But every day I feel like dying

Every day I feel like dying

Я не склонен к суициду, я не хочу, блять, умирать,

Я лишь хочу нормально себя чувствовать, закрывая глаза,

Но каждый день так хочется умереть,

Каждый день мне хочется умереть.

Suicidal Thoughts

Josh A, Iamjakehill

Глаза щиплет и туманит пеленой. На потолке все та же паутинка трещин по светлой краске. Моргаю, веки слипаются и больно возвращаются на место, не позволяя оторвать взгляда от потолка ни на секунду. Может, если долго смотреть, этот рисунок трещин исчезнет? Желудок крутит, завязывает в узел, напоминая о вчерашнем отказе от ужина. За окном только занимается рассвет, и розоватый воздух вторгается в комнату через полуоткрытую раму, молча предвещая скорый подъем. А за ним — еще один мучительный день. Костяшки правой руки будто срастаются с деревом пола. И проходят секунды прежде, чем я отрываю их и пальцы снова подчиняются мне, нехотя проходясь по спутанным волосам, сжимаясь в кулак, оттягивая пряди на затылке. Мимолетная боль разгоняет туманность сознания, и я с выдохом сажусь, горбя спину и сгибая ноги в коленях, чтобы упереться локтями в них. В уголках глаз скапливаются слезы, губы в судороге не смыкаются, выпускают всхлип. Господи, если ты существуешь, забери меня отсюда. Мне не нужна эта жизнь. Я не понимаю, зачем я здесь. Слух улавливает шорох. В соседних комнатах просыпаются родители. Сердце сжимают железные прутья, обвивают легкие, перекрывают кислород. Дышать становится тяжелее. Господи, я не хочу этого всего. Медленный вдох через нос, пять ударов сердца, выдох через рот. И еще раз. Слезы так и не катятся по щекам. Снова могу дышать. — Что бы сказал Шисуи, — шепчу самой себе, бросаю взгляд в зеркало, в котором видно сгорбившееся тело, — а что бы сказал брат? Ты слабачка, Мира. Губ касается улыбка. В голове звучит голос брата практически правдоподобно. Будь сильной, порви всех. Хватит ныть. Громко выдыхаю. Встаю на ноги. Отражение в зеркале неприятное. Чернота под глазами только-только начинает формироваться от малого количества сна и стресса, а вот синяки от тренировок горят ярко: что на ногах, что на руках; как и разбитая губа. Натягиваю майку, широкие брюки, укутываюсь в рубаху с огромными рукавами и завязываю пояс потуже. Если успеть убраться из дома пораньше и ни с кем не пересечься — возможно, день пройдет не так плохо. Но мой план трещит по швам спустя мгновения, потому что за бумажными сёдзи раздается тихий голос Итачи. — Жду тебя через двадцать минут на десятом полигоне. Мне приходится закусить щеку, чтобы разочарованный громкий выдох не вырвался наружу. Последние пару недель мне удавалось уходить из дома раньше, чем кто-либо вставал. Мое утро начиналось всегда одинаково: тихо выбраться из дома, дойти до ручья за полигоном, умыться ледяной водой, зайти поздороваться со старушкой Айамэ, живущей в самом отдаленном уголке квартала, и иногда остаться на завтрак, а после — тренировки. Чаще всего я бегала, изучала свитки, которые оставил мне Шисуи с техниками, отрабатывала удары с Изуми и другими выпускниками академии, а вечерами порой они брали меня с собой прогуляться по окрестностям деревни. Я всегда была на виду у подчиненных Фугаку, которые могли видеть, что я не сижу без дела, и поэтому меня практически не трогали. Даже Микото в мои поздние возвращения не донимала расспросами и не пыталась лезть в душу, ей было достаточно видеть меня живой. Итачи я избегала намеренно и всеми силами. Но сегодня не выходит. Единственным плюсом сегодняшнего утра становится ванная комната. Я спокойно умываюсь и чищу зубы, долго держу руки под прохладной водой, пока пальцы не начинают подрагивать от холода. Волосы послушно ложатся в пучок на затылке, мешающиеся пряди челки закрепляю заколками в виде красно-белого веера. И выхожу из ванной. Саске хмурит брови, когда я сталкиваюсь с ним в коридоре. Я поджимаю губы. И это становится нашим приветствием. Ведь говорить ни у кого нет желания. Мы с ним не близки, и даже не пытались налаживать общение — он с первых дней своими капризами показывал, что он любимец семьи и все внимание должно быть приковано к нему. Вот бы он знал, что мне самой в тягость жить с ним под одной крышей и быть во всем послушной. — Макото, постой! Этот день мне нравится все меньше и меньше. — Да, матушка, — я нехотя оборачиваюсь, слегка кивая. — Доброе утро. Микото растягивает губы в неловкой улыбке. Видно, что она только проснулась и даже не успела привести спутавшиеся волосы в порядок, а только натянуть халат и выбежать в коридор. — Сегодня будет семейный ужин в честь твоего дня рождения. В восемь. Не опаздывай. Сегодня десятое октября? Ровно шесть лет, как я оказалась в этом теле. — Мако-тян, только не говори, что ты забыла про свой день рождения, — добродушно смеется Микото, подходя ближе. — Вся в тренировках, как ушел Шисуи. Дай себе немного отдыха. — Не могу, отец требует от меня результатов. Он слишком убедителен, чтобы я могла позволить себе отдых. Меня ждет Итачи-сан, я могу идти? — я поднимаю глаза на женщину, которая в нерешительности замирает предо мной. И радуюсь, что она лишь кивает, не пытаясь меня обнять. — Я приду на ужин. Заставляю себя улыбнуться. Корка на губе больно тянется, обещает вот-вот лопнуть. Микото будто смелеет и легко треплет меня по макушке, желает хорошего дня. Я снова киваю, а после быстро спускаюсь на первый этаж, беру пару яблок и, обувшись, выбегаю на улицу. Мягкие лучи только вставшего солнца живо обволакивают кожу, и мне становится спокойнее. Вне пределах дома Учиха Фугаку даже дышится легче. Я оглядываюсь через плечо на величественное здание, построенное в традиционном японском стиле. Печально, что этого же величия нет внутри этих стен. А есть только мужчина жаждущий власти. Делаю шаг вперед, и невидимые руки отпускают меня, позволяя отвернуться. Мой путь пролегает через тихие улочки. Большинство соклановцев еще спят. Или несут дежурство. Краем глаза замечаю быстрые тени на крышах домов — бдящие послушные псы Фугаку, который боится сна в собственном родовом квартале. Не может признать, что ему смогли довериться вновь после той ночи. Хотя что я, как не знак доверия Хокаге к клану Учиха? Думал ли Хокаге, что будет со мной, когда обман вскроется? До полигона я добираюсь быстро, но не знаю, укладываюсь ли во время, которое дал мне Итачи. На поляне пусто. Справа молчит лес, а с другой стороны тихо мерцает в первых солнечных лучах вода. Я вглядываюсь в деревья, предполагая, что Итачи притаился среди крон. Но не замечаю ничего необычного и решаю подождать его на берегу. С глухим звуком я сажусь на прохладный песок, скрещивая перед собой ноги, глубоко вдыхаю свежий воздух и закрываю глаза. Если тебя что-то тревожит — закрой глаза и прислушайся к миру вокруг. Расправляю плечи, запястья легко ложатся на колени. Глубокий вдох, медленный выдох. Чернота перед глазами лениво рисует прозрачные волны, их щебетание щекочет слух, яркие блики проникают сквозь плотно закрытые веки. Легкий ветерок играет с волосами, забирается под рубаху, холодит позвоночник. И тут же ему на смену появляется тепло солнечных лучей, греющих лицо. Черное небо разукрашивают нежные оттенки раннего утра. Спокойствие невесомо обнимает мои плечи, и губы сами растягиваются в легкой улыбке. Искренней. В голове тихо, мысли притупляются, и в эту секунду есть только мое тело, греющееся в ласковых лучах, и плеск воды. Позади шумят птицы, их крылья громко бьют перьями по тельцу, взмывая ввысь. Напрягаю слух, чтобы уловить, что же их напугало. Но ничего подозрительного не слышу. Пока в тридцати шагах не звучит еле различимый скрежет. Тигр. Змея. Крыса. Змея. Тигр. Пальцы быстро складывают печати. Чувствую, как теплая чакра несется из живота к рукам, которые цепляются за песок. А после я открываю глаза, чтобы определить траекторию нападающего и направить стену из воды в нужную сторону. Десять сюрикенов мягко входят в водную гладь и замирают, не добравшись до меня. Сквозь прозрачную стену вижу Итачи, готовящегося к следующей атаке. Решение приходит быстро. Я вскакиваю на ноги, распуская технику, и в три шага оказываюсь на водной глади озера, концентрируя чакру в ногах, чтобы не провалиться под воду. Это бой на моей территории. В клане, владеющем, в подавляющем большинстве, огненной техникой, очень удобно иметь защиту в виде воды. Улавливаю в молниеносных печатях Итачи знакомые, складывающиеся в призыв огненного шара, которому когда-то пытался научить меня Шисуи. И огорченно бью себя ладонью по бедру. Нужно было больше тренироваться складывать печати для водяного дракона. У меня был бы хоть какой-то шанс вести бой, а не только защищаться. В момент, когда последняя печать складывается, и изо рта Итачи извергается поток яркого огня, я складываю всего одну печать. И пропускаю через себя воду, чтобы бурным потоком направить ее навстречу атаке. Но огонь оказывается сильнее, чем я ожидаю, и часть воды испаряется, опасно близко приближаясь ко мне. Делаю кувырок в сторону. А после складываю печать: Тигр. Техника работает безотказно. Закрученный вихрь, принимающий форму клыка, вырывается со дна озера подле берега, к которому успевает подойти Итачи, и накрывает его с головой. Это мой шанс. Концентрирую чакру в ногах и что есть сил отталкиваюсь, чтобы за один прыжок оказаться около дезориентированного мальчишки. Заношу кулак и бью точно в солнечное сплетение. Но вместо ребер мой кулак натыкается на пустоту, и я на скорости лечу в песок, не успевая сгруппироваться. В голове стоит звон, на языке привкус крови и на зубах песок. Разочарованно сплевываю, приподнимаясь на локтях. — Вставай. Я краем глаза замечаю Итачи, застывшего нескольких метрах от меня и складывающего печати для очередной техники. Хмыкаю, понимая, что он не будет нападать, пока не поймет, что я смогу отразить или увернуться от атаки. Он не может меня калечить. — Ты мертва. — Отлично, я не против. Я неуклюже поднимаюсь на ноги, отряхивая ладони о брюки, и смахиваю песок с лица. Он продолжает неприятно скрипеть на зубах. Итачи делает несколько шагов в мою сторону, но все равно остается на расстоянии, в его глазах читается недовольство. — Я разочарован. Шисуи уверял, что ты способная, усердная и находчивая. Стоишь до конца. А здесь, что я вижу? — он выжидающе смотрит, будто я должна согласно закивать на его слова, либо же пристыженно опустить взгляд. Но я продолжаю смотреть прямо в глаза. — Ты сдалась из-за одного промаха? — Нет. — Почему ты тогда не атаковала? — Это бессмысленно, — я пожимаю плечами и смотрю себе под ноги, чтобы найти клочок песка или травы, не залитый водой. — Я не выстою против тебя. Сухое местечко оказывается в паре шагов от меня, и я медленно подхожу к нему, чтобы удобно усесться и снова поднять глаза на Итачи. — Твои соперники в подавляющем большинстве будут сильнее тебя, — хмуро отвечает он. — Я не планирую вступать в неравный бой. Я не хочу умереть в первой же схватке. — У тебя не будет выбора, — парирует Итачи, его голос становится жестче. — Ты либо умрешь, либо выиграешь. Третьего не дано. Силюсь, чтобы не закатить глаза. — Пойми, я не собираюсь умирать. — Отлично. Значит, мы попробуем еще раз. Он не успевает договорить, как его рука легким движением запускает в меня четыре сюрикена. А я снова складываю печати, чтобы стена из воды укрыла меня от атаки. Это утро становится мучительно долгим и болезненным. Вся сказочная магия розового неба и блестящей водной глади развеивается в момент, когда лезвие куная в первые же минуты касается моей шеи и звучит ненавистное: «Мертва». Я только и могу считать разочарованные вздохи, жгучие удары и спазмы пустого желудка. Зацепить Итачи мне ни разу не удается, даже задеть его техникой стихии воды. Беспомощность начинает меня злить не скоро. По началу меня забавляет его желание добиться хоть какой-то реакции от меня. Он не сдерживает свои удары, но к применению чакры не прибегает, будто показывает, что ему не нужна дополнительная помощь, чтобы одолеть меня. Иронично. Разница в возрасте и пол не играют мне на руку, и частое оттачивание ударов с выпускающимися из академии будущими генинами в итоге мне нисколечко не помогает. Итачи видит все мои движения наперед. Я для него предсказуема. Мертва. Мертва. Мертва. Он повторяет это и в десятый, и в двадцатый раз. Каждый раз опрокидывая меня наземь, или замирая в секунде от смертельного удара, он молча возвращается в спокойное состояние и отходит на пару шагов назад, чтобы снова напасть. И остаться на месте и не реагировать — больше не работает. Это я понимаю быстро, когда в меня прилетает болезненный удар, а я все также валяюсь на земле после предыдущего боя. Достаточно быстро я начинаю ощущать свое тело сплошной гематомой, глухо напоминающей о себе слабой болью. В порыве движений замечаю кожу рук или ног, но взгляд только мажет по ним, а мозг дорисовывает неприятные картинки кровавых ран. Несколько раз мне прилетает кулаком в нос, и это становится одним из самых обидных ударов, потому что я перестаю быстро реагировать из-за накатившего на меня голода. В какой-то момент Итачи замирает, в который раз отходя от меня на несколько метров, чтобы снова напасть. — Я разочарован. Я громко сплевываю кровь, вытирая ладонью рот. Переносица сильно пульсирует, кожа вокруг носа неприятно щиплет, тянется, а после будто исчезает вовсе. Не хочу знать, как выглядит мое лицо. Наверняка то еще зрелище. — Дам тебе совет, — он отряхивает нисколько не замаравшуюся футболку, в отличие от моей рубахи (пропитанной кровью, потом и озерной водой), — тренируйся с теми, кто сильнее тебя. Каждый тяжело проигранный бой — урок. Каждый с легкостью выигранный — повод искать нового учителя. Итачи поправляет поясную сумку, собирает разбросанные по берегу сюрикены. Я продолжаю тяжело дышать, сидя на песке и наблюдая за мальчишкой. Боль постепенно начинает возвращаться в мое тело, адреналин проходит, и я ощущаю первые ссадины. — Я жду от тебя исписанный свиток с проанализированными ошибками, которые привели к летальному исходу, — он подходит ко мне и протягивает руку. — То есть мне нужно расписать каждый сегодняшний бой? — говорить неприятно, но еще больнее — дышать носом, поэтому все слова выходят гнусаво. Я доверчиво сжимаю его прохладную ладонь своей горячей и вдруг понимаю, что у меня совершенно нет сил, чтобы заставить себя подняться. — Это сложно было назвать боем, но да, — он резким движением ставит меня на ноги и внимательно всматривается в мое лицо. — Тебе нужно в госпиталь. Либо выучить пару техник ирьёниндзюцу. — Как славно. Вы позволите мне прятаться в тылу? — цежу я сквозь зубы и решаюсь с мыслью подойди к озеру, чтобы увидеть свой нос. — Я даже не знаю, что лучше: быть убитой во время битвы или умирая спасать союзников техниками, которые, опять же, убьют меня. И к тому же, меня воротит от одного вида чужой крови. Отражение в мерцающей глади страшное. Под глазами постепенно приобретают яркость синяки, оттеняя полопавшиеся капилляры глазных яблок. Но это меркнет перед переносицей. Тонкая кожа носа лопнула, и теперь оголяет хрящ, рваными лоскутами спускаясь к щекам. Кровь почти не хлещет, только скапливается маленькими сгустками и медленно бежит ко рту, а оттуда — к шее. Но самое страшное — нос смещен в левую сторону. — Боже.

***

— Тебе нужно лучше питаться. Сквозь чистые стекла слепит до черных пятен солнце. Я сижу на жесткой кушетке, уперевшись ладонями в матрас и болтая ногами в воздухе, потому что они не достают до пола. Высокая женщина продолжает говорить о моей худобе и плохом состоянии, активно записывает что-то в своем планшете и качает головой. А я киваю, жмурясь через раз от солнца и поджимая губы. Нос мне вправляют быстро, и я снова могу дышать полной грудью. Только тугая повязка фиксирует кожу от переносицы до самого кончика носа, соединяя рваные края и задавая направление для восстановления кожного покрова. Но даже техники ирьёнинов не обещают полное заживление, прогнозируя безобразный шрам. А я могу только разочарованно сжимать зубы и злиться на старшего брата, который испарился, доведя меня до госпиталя и сдав в руки лекарям. — Сколько ты спишь? Я практически не сплю. — Стандартные 7-8 часов. Женщина хмурится, перелистывает листы анализов. Я вижу, как в ее голове не сходятся цифры и факты, но только продолжаю беззаботно болтать ногами, ожидая, когда это все закончится. — Я прописала тебе необходимый рацион на день. И допустимую физическую нагрузку, — она многозначительно смотрит на мои чистые плечи и икры (помимо кровоточащих ссадин, она вылечивает и синяки, которые неминуемо снова появятся завтрашним утром). — Следи за своим режимом. Иначе не видать тебе жизни шиноби. Держи. Она протягивает мне исписанный лист. — Я и не стремлюсь к ней. Легко соскальзываю с кушетки и забираю из ее рук рекомендации, выдавливая милую улыбку. — Спасибо за помощь. Забираю потрепанную рубаху со стула и выхожу в коридор. Скрывшись от взгляда женщины, полного осуждения и жалости, я наконец-то вдыхаю полной грудью. Делаю шаг в сторону, уступая дорогу пациенту в больничной сорочке. Проводив его хромую фигуру взглядом до следующего поворота, запихиваю рекомендации в поясную сумку, и, перехватив рубаху поудобнее, направляюсь к выходу. В холле замечаю знакомую розоволосую макушку, склонившуюся и прижимающую к груди перебинтованную руку. До меня начинает доноситься шмыганье носа раньше, чем я успеваю подойти ближе, чем на десяток метров. Сакура замечает меня быстро, ее взгляд скользит по моему лицу, задерживается на повязке, а после буравит заколку на волосах. Она неестественно резко выпрямляет спину, поднимает подбородок. Но я вижу слезы в ее глазах и покрасневший нос. Останавливаюсь рядом. — Что у тебя? — Обожглась… Я поджимаю губы, ведя головой в немом сочувствии, и отворачиваюсь. — …пока готовила. — Настолько сильно, что нужно было идти в госпиталь? — я пытаюсь сдержать смешок, выходит плохо. Щеки Сакуры стремительно начинают краснеть. — Не твое дело! — выкрикивает она, а после пристыженно вдавливает голову в плечи, когда замечает несколько укоризненных взглядов со стороны администратора за стойкой регистрации и нескольких пациентов. — Ладно, поправляйся. Я оставляю девочку в холле, выходя на улицу. Сакура никогда мне не импонировала. Она всегда шумная, громкая не к месту и излишне эмоциональная. Мне правда становится смешно от ее слез из-за уже обработанного ожога. И я позволяю себе издать короткий смешок вслух, сводя глаза на повязке на переносице. Сколько же я слез в таком случае не пролила из-за носа. Она всего лишь ребенок. Я обрываю свое веселье, спускаясь по небольшой лесенке. И прежде, чем решить, куда пойти, над моим ухом разносится радостное: «Саске-кун!». Прослеживаю за розоволосой макушкой, несущейся с воплем куда-то влево. И натыкаюсь на недовольное лицо. Саске как обычно стоит в стороне, крутя на пальце кунай и смотря в пустоту. Задумался он явно глубоко, потому что перехватывает кунай и обращает внимание на пищащую Сакуру, только когда та подходит вплотную. — Саске-кун, скажи честно, ты почувствовал, что мне нужна твоя поддержка! Я закатываю глаза. Оголенных плеч касается легкий ветерок, и я с интересом смотрю на небо в поисках облаков или туч. Паршивое настроение хочется дополнить унылой погодой. Но голубизну не разбавляет ни одно облако, и я с каким-то разочарованием возвращаю взгляд на деревья большого парка, расстилающегося перед главным корпусом госпиталя. До меня доносятся детские крики, среди стволов мелькают цветастые фигурки детей. Сакура продолжает громко щебетать. И ее голос даже не думает стихать от того, что девчонка утягивает Саске в сторону главной улицы, потому что они стоят на месте. И Сакура будто не замечает, что взгляд ониксовых глаз буравит совсем не ее. Почему именно сегодня. Задерживаю дыхание, отсчитываю до тридцати, выдыхаю и делаю несколько шагов, подходя к Саске. — Ты чего здесь? — Нии-сан просил проследить, что тебе окажут помощь, — отстраненно отвечает мальчик, убирая руки в карманы шорт. — Вижу, что с тобой все нормально. — Помимо будущего шрама, абсолютно. Сакура красноречиво поворачивает ко мне голову. — Думаю, тут… — я кивком указываю на девочку, — твое внимание и поддержка нужны больше. Саске собирается что-то возразить, но Сакура ловко подхватывает его под локоть и широко улыбается. — Саске-кун, ты обещал, что мы сходим на фестиваль Красного клёна, который устраивают деревенские у южной стены. Пойдем, а то разберут все сладости до нашего прихода! Я вижу, как он хмурится и стискивает зубы. Сакура и для него слишком шумная. Но он уступает и покорно следует за девчонкой, которая тащит его в сторону главной улицы. Порой я совершенно не понимаю, как их миры смогли соприкоснуться и обрасти нитями… дружбы? Хотя со стороны Сакуры всегда присутствует нескрываемая симпатия, Саске будто ее не замечает, отстраненно реагируя на неумелый флирт и кокетство. Будто позволяя ей находится рядом, разом отметая внимание других девочек, которые за последний год возвели Саске на местный пьедестал идеального принца. Или здесь что-то другое. Они видятся почти каждый день, часто зависают в главной библиотеке, ходят на всякие фестивали, участвуют в деревенских мероприятиях, только разве что не тренируются вместе. Взглядом провожаю их спины, пока они не скрываются за углом, и иду в противоположную сторону. Сегодня мой маршрут точно не будет пролегать через южную часть деревни. Вариантов как скоротать оставшийся день несколько, но ни один не подходит. Желания тренироваться нет. К тому же, хоть я и не хочу признавать, но Итачи прав. После Шисуи оппоненты в виде будущих генинов кажутся скучными и слабыми. И у меня складывается впечатление, что это только меня воспитывают покорным солдатом. А остальным детям дают возможность насладиться беззаботностью жизни до выпуска из академии. К чему они меня готовят — загадка последних лет. Но покорно следуя этой заповеди: показывай результат и тебе будет легче жить, — помогает избегать неприятных разговоров с Учиха Фугаку. Я до сих пор помню его наказы Шисуи, чтобы он из меня вырастил преданное оружие клана. И я помню, что меня отобрали у семьи, чтобы решить политический конфликт, сделав пустышкой и обманкой. Думал ли хокаге тогда, что меня будет ждать в неспокойном клане Учиха? Или что со мной станет, когда обман вскроют. Мимо пробегает ребенок лет четырех, расставив руки в разные стороны, и будто самолет маневрирует мимо людей, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Вскоре он тормозит перед большой собакой с золотистой шерстью и с радостным воплем заключает ту в медвежьи объятия, доверительно прижимаясь щекой к могучей шее. Губ касается улыбка, и я наблюдаю за их нежностью, пока медленным шагом бреду мимо. На домах мелькают красные клыки, воздух помимо шума голосов наполняет различный лай. За своими мыслями я не замечаю, как оказываюсь в начале квартала Инузука. Среди клановых улиц мелькают шиноби и обычные деревенские, имеющие свободный проход к следующей улице. Дома в этом райончике самые обычные, чаще одноэтажные, с цветастыми занавесками и запахом домашней еды. Я подстраиваюсь под шаг молодой пары, мило беседующей о будущем, и пересекаю квартал, с интересом рассматривая собак и их партнеров-людей. Наверное, это эмоционально успокаивает и стабилизирует, когда у тебя есть кто-то, безоговорочно понимающий и принимающий, дарящий безвозмездно безопасность и чувство нужности. — Эй, — где-то сбоку разносится знакомый голос. Но меня слишком цепляют ясные глаза огромного красавца хаски, греющегося на солнышке на одном из крылец, чтобы вертеть головой в поисках кричащего мальчишки. — Макото! Хаски, навострив уши, поднимает голову, но не разрывает со мной зрительного контакта. Я улыбаюсь и непроизвольно киваю псу, отворачиваясь, чтобы увидеть Шикамару, лениво зевающего и закинувшего руки за голову. — Давно не виделись. — И правда, — он останавливается рядом со мной и задумчиво склоняет голову назад, продолжая придерживать затылок ладонями. — Неделю как. Киваю и продолжаю идти дальше, стоять дольше перед чужим домом мне кажется неприличным. Шикамару следует за мной. Отставая на пару шагов. — Выглядишь ужасно. Мы выходим на оживленную улицу, на которой вдоль домов тянется вереница торговых палаток и зазывающих продавцов. От комментария Шикамару я теряюсь и не замечаю, как влетаю в какого-то парня, засмотревшегося на прилавок с расписными масками. — Это не то, что хочет услышать девушка от противоположного пола, — фыркаю я, оглядывая разнообразие товаров за соседним от масок прилавком. Пожилой мужчина расхваливает брошь с лазурными камнями и пытается продать ее задержавшейся перед его палаткой девушке. Та неловко отнекивается от настырного купца, и это дает пару минут, чтобы рассмотреть товар без навязчивого внимания. — Думаю, это будет уместнее сказать лет через шесть минимум, — выдает Шикамару, поворачиваясь спиной к прилавку и вглядываясь в поток людей. — Хотя Ино это не мешает вести себя как… капризная принцесска. — И что же она такого делает? — я беру в руки изящный кафф, выполненный из тонкого металла, представляющий собой переплетенные между собой веточки проволоки с небольшим рубином, который должен ярко гореть у козелка. — Хочет, чтобы мы открывали перед ней дверь, подавали руку, когда она спускается по лестнице, постоянно делали комплименты и восхищались ее красотой. И это только меньшая часть. Ты чего смеешься, это несмешно! — Прости, прости, — я кладу украшение обратно и поворачиваюсь к Шикамару, прикрывая глаза от солнца ладонью, чтобы лучше видеть его. — Дай девочке побыть девочкой. Кто знает, что будет через шесть лет. — Я боюсь представить, что будет через шесть лет. Мы идем дальше, рассматривая товары, привезенные из других стран. Всевозможные сладости, одежды, фрукты и овощи, украшения, клинки разных необычных форм, цветы. Глаза разбегаются от разнообразия. Мы останавливаемся у каждого заинтересовавшего нас прилавка, а после выходим к небольшому скверу, где практически нет людей. — Я была сегодня в госпитале, — зачем-то делюсь. — Мне выписали постельный режим. Шикамару хмуро окидывает меня взглядом. Я достаю из поясной сумки рекомендации лекаря и протягиваю ему, а после надеваю рубаху. — Здоровый сон с десяти вечера до семи утра... Трехразовое питание, насыщенное белками и углеводами, перекусы минимум два раза между основными приемами пищи. Так, что тут еще. Умеренно-интенсивная нагрузка не более двух часов в день, — часть он читает молча, а после озадаченно смотрит на меня. — Ты что, не ешь нормально? — А ты как думаешь? — Ты похожа на скелет, — согласно кивает Шикамару и отдает мне листок. — Это мне еще залечили все утренние ссадины и синяки. Представляешь, как я плохо выглядела до госпиталя? Как труп. — Пойдем поедим, а? Мне голодно стало от долгого взгляда на тебя. Я сдерживаю смешок и согласно киваю. Есть и правда хочется. Ведь те утренние яблоки так и хранятся в сумке, а голод, который я старательно игнорирую последние несколько часов, нарастает и обещает сковать все тело, не позволяя двигаться. Мы обсуждаем какую-то ерунду, пока идем в сторону небольшого ресторанчика, где готовят самый вкусный рамен по словам Шикамару. У меня нет особого желания думать и вспоминать, где еда вкуснее и куда еще можно податься, потому что мой рацион всегда был скудным: сама я не готовила, дома практически не ела. Шисуи еще как-то пытался следить за моим питанием, но последние два месяца я предоставлена сама себе. До ресторанчика Ичираку-сана мы доходим быстро. Я доверяю выбор Шикамару, и вскоре передо мной стоит огромная тарелка рамена с говяжьей вырезкой и зеленью. — У меня, кстати, день рождения, — я разъединяю деревянные палочки и дую на лапшу, от которой исходит пар. — Поздравляю, — Шикамару растерянно чешет затылок, — подарка у меня нет, поэтому я тебя угощаю. Я растягиваю губы в подобие улыбки, а после медленно начинаю есть, долго пережевывая каждый кусок. Внутри растекается тепло от горячей еды. — У моего знакомого тоже сегодня день рождения. Мы вечером идем к нему в гости. — Шикамару ставит перед собой пустую тарелку и поворачивается ко мне полубоком. — Хочешь со мной? Вдруг ты не хочешь грустить среди своего идеального клана. А тут будут аж два именинника. Спустя минуты я также ставлю на стол пустую тарелку и печально качаю головой: — Нет, пожалуй, откажусь. Меня вечером ждет семейный ужин. На который нельзя не прийти.