Спутанные карты

Isn't it lovely, all alone

Heart made of glass, my mind of stone

Tear me to pieces, skin to bone

Hello, welcome home

Разве это не прекрасно? Я совсем одна.

Мое сердце хрупкое, как стекло, моя голова тяжела, как камень.

Разорви меня на кусочки, от меня остались лишь кожа да кости.

Здравствуй, добро пожаловать домой.

lovely. Billie Eilish feat. Khalid

— Давай еще раз! Саске напротив меня тяжело дышит. Я вижу как по его вискам стекают капельки пота, а пальцы сжимают кунай до белеющих костяшек. Плечи медленно поднимаются и опускаются, темные волосы липнут ко лбу и шее. Мышцы рук и ног охватывает мелкая дрожь перенапряжения. Мы тренируемся более четырех часов, заняв полигон, пользующийся популярностью у будущих и действующих генинов клана, в самом центре квартала. Здесь не так живописно, как на моей любимой тренировочной площадке с озером и лесом, — в нашем распоряжении огромное песчаное поле-ринг, несколько высоких деревьев с одной стороны и пышные кусты, тянущиеся вдоль невысокого забора, огораживающего полигон от остального квартала. Итогом того злополучного семейного ужина становятся наказ отца (его младшие дети должны стать командой), недовольство Саске и мое тихое принятие ситуации. Младший брат пытался оспорить желание отца, доказать, что мы ни в коем случае не сможем сработаться, но после он понял, что Фугаку лучше не перечить. Когда тот вывел сына на разговор тет-а-тет. И как состоялся тот диалог остается тайной. — Ты выдохся, нет смысла продолжать. Я выпрямляю спину и делаю легкое упражнение для разминки затекших мышц. Сегодня я выступаю в роли нападающего, а Саске пытается блокировать мои удары. И меня печалит, что я так легко побеждаю наследника клана, каждый раз замечая в его глазах зарождающуюся ненависть к моей силе. — Я сказал, давай еще раз. Нападай! — он начинает злиться, а ноги еле держат. — Саске, тебе нужен отдых. Твое тело не привыкло к подобным нагрузкам. Он рычит и срывается с места, будто загнанный зверь в последней попытке защититься. Я уклоняюсь от прямой атаки в шею и резко сажусь на корточки, выставляя ногу и делая разворот. Сильным ударом сбиваю мальчишку с ног, и он с грохотом валится на землю. Руки раскидываются по сторонам, кунай выпадает из ладони. И он поверженно сипит. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, поднимаясь на ноги. Теперь он точно меня окончательно возненавидит. Солнце нещадно палит, занимая место в самом зените. Ярко-голубое небо одеялом расстилается в вышине, утыкаясь концами в крыши домов. Легкий ветерок треплет мои волосы и желтеющие листья деревьев и кустов. Я веду оголенным плечом. Холодок проходится по влажной спине и затылку, и я укутываюсь в большую толстовку, чтобы спрятаться от поднимающегося ветра. А Саске продолжает лежать и не шевелиться. Я не знаю, как поступить. Подбежать к нему, упасть рядом и просить прощения за то, что так легко побеждала каждый раз, признаваться, что жульничала? Или уйти, оставив его одного? Или вывести на диалог, чтобы понять, о чем он думает? Хотя я уверена, что знаю, что творится в его голове — одного взгляда на судорожно сжимающиеся губы и предплечье, закрывающее глаза, для этого достаточно. — Вы посмотрите, младший котайси как был ни на что негодным, так и продолжает им оставаться. Я до сих пор не понимаю, как у такого великого человека, как Фугаку-сама, могла родиться такая бездарность. Хмурюсь, пытаясь вспомнить, кому принадлежит этот ломающийся гнусавый голос. Оборачиваюсь в поисках его источника. У калитки, где кусты растут реже, чем по остальному периметру, собралась небольшая толпа детей от шести до одиннадцати лет. И все с любопытством заглядывают на полигон, вставая на носочки и пытаясь хоть что-то рассмотреть за спинами соклановцев повыше. В самом же центре стоит Тайко, скрестив руки на груди и нацепив на себя мерзкую ухмылку, практически полностью загораживая своей расслабленной фигурой проход на полигон. — Тебя победила безродная девчонка! Ей даже не пришлось использовать чакру Бакегицунэ. Она уделала тебя своими тощими ручонками. Толпа за его спиной поддерживающе гогочет. Задерживаю дыхание и считаю до пяти. Раздражение слишком быстро захватывает мое тело, сжимает трахею. Выдыхаю и делаю глубокий вдох, успокаиваясь. В этой ситуации нужен ясный разум. Поворачиваюсь к Саске, в голове проносятся десятки вариаций аргументов, почему мы должны уйти. Но на земле, где минутой ранее лежал без движения младший брат, больше никого нет. — Да черт тебя… — А ну-ка повтори, что ты тявкнул! — …дери. Раздается взрыв, который сопровождают крики детей, разбегающихся в разные стороны. В воздух поднимается небольшое облако пыли, скрывая фигуры, а когда рассеивается — на месте, где стоял Тайко, только выжженная трава и покосившиеся столбы забора. Справа лязгает металл. Саске выставляет перед собой скрещенные руки, защищаясь от лобовой атаки: в каждой — по кунаю. Удар Тайко настолько сильный, что ноги Саске скользят по песку, зарываясь в него пятками. Он все так же тяжело дышит, но пытается быть ловчее, уворачиваясь от рубящих ударов мальчишки на пару лет его старше. Отхожу на несколько шагов назад: желания попасть под горячую руку этих дураков совершенно нет. Но не перестаю следить за их движениями, в особенности за Тайко. У меня нет никакой уверенности, что он будет драться честно. Хотя что такое честность в этом мире, если ребенок нападает на обессиленного соклановца? Либо ты, либо тебя. Чувствую, как меня начинает слегка потряхивать, а после замечаю алый блеск на бледном лице Тайко. Шаринган. Неосознанно делаю шаг вперед, и мимо меня в считанных сантиметрах пролетает Саске, грузным мешком приземляясь на землю. Да черт бы подрал их всех. Вскидываю голову, пытаюсь выцепить взглядом хоть кого-нибудь из взрослых, кто смог бы остановить это избиение. Потому что это ничем иным назвать нельзя — как только проливается первая кровь (Саске не успевает увернуться от череды сюрикенов, и один из них задевает его руку), Тайко будто звереет и бездумно бросает залпы сюрикенов, кунаев и сенбонов, не заботясь, что они могут отлететь в других детей. А они продолжают смотреть, изредка всей толпой перебегая из стороны в сторону, чтобы не быть под возможной траекторией лезвий и чтобы лучше видеть разворачивающееся представление. Стоит ли вмешаться? Да и как я смогу одолеть пацана на полторы головы выше меня? И по весу он превосходит Итачи. Но тактики никакой, он прет напролом, словно бульдозер. Все его атаки лобовые, лишенные замысла. Единственное его преимущество — шаринган, считывающий все движения Саске. Только бы Тайко не умел использовать гендзюцу: неизвестно, что он будет вытворять с его сознанием. Я хорошо помню рассказы Шисуи, как можно ломать человека, заставлять умирать снова и снова, лишая смысла любые попытки выбраться из иллюзии. В реальности пройдут секунды, а в подсознании — дни, недели, годы. Как назло, никого из взрослых рядом нет. Или же они скрываются в тени, наблюдая за разборками детей, приходящимися друг другу троюродными кузенами. Семья Тайко вторая ветвь клана, вынужденная подчиняться Фугаку, потому что он первый сын и мужчина. Бей либо беги. Стягиваю с себя толстовку, освобождая тело для лучших маневров. Руки живо покрываются мурашками: ветер то поднимается, то утихает. Меня охватывает тревога, волнением впитываясь в кожу, разбегаясь с кровью по телу. — Эй, ты! Тайко редко был моим оппонентом в тренировочных боях. Чаще он отказывался ссылаясь на мое хлипкое тело, которое он не хотел переломать одним прикосновением. И я ни разу не видела, чтобы он проявлял интереса к моим тренировкам с другими учениками академии. Поэтому я могу с уверенностью говорить, что он не знает мой стиль ведения боя. Он меня не слышит. Либо не обращает внимания. Я встаю в стойку так, чтобы ощущать землю всей ступней. Концентрирую чакру в ногах и жду подходящего момента. Спустя мгновения Тайко открывается, стоя над Саске, который всеми силами пытается подняться, чтобы увернуться от череды пинков, и я срываюсь с места. До Тайко долетаю в считанные секунды и с размаху бью кулаком под левые ребра. Удар выходит не таким сильным, как я рассчитывала, но получается застать мальчишку врасплох. Он отскакивает назад, хватаясь за бок. — Тебя разве мама не учила, что лежачих не бьют? — я растягиваю гласные, складываю руки на груди и наклоняю голову вбок, взглядом выбираю точку на его переносице. — А что делал твой отец, который должен был рассказать про уважение к наследникам главной семь? Или постой… они сдохли раньше, чем успели тебя хоть чему-то научить? Это от них у тебя такой подарочек? — пальцем указываю на свой глаз и ухмыляюсь. Тайко вскидывает голову и смеется. — Я знаю, что ты пытаешься сделать. Это Бакегицунэ говорит, он наконец-то начал выбираться наружу? Давай я изобью этого неудачника еще сильнее, чтобы смотивировать тебя. Я хмурюсь. В его словах не слышится блефа. Он действительно хочет испытать оглушительную силу Кьюби, или ему нужно, чтобы она проявилась? — Я и без его чакры смогу с тобой расправиться, — медленно завожу руку за спину, достаю из поясной сумки кунай. Как бы я не хотела его брать в руки, сейчас — это единственная гарантия, что этот дурак не зарежет меня. — Проверим? — Макото, уйди. Позади шевелится Саске. Или скорее пытается шевелиться. Все на что хватает его сил — принять сидячее положение и вытереть мокрый лоб рукой. В этот раз в его глазах не замечаю той ненависти, только опустошение. — Ты погляди, ты и правда настолько никчемен, что тебя защищает девчонка. — Знаешь, а это уже дискриминация. Хотя что я хочу от патриархального клана. Дальше все происходит быстро. Мы не сговариваясь срываемся с места, готовые нанести удар. Тайко размахивает рукой, целясь мне в голову, а я подныриваю под нее, резко разворачиваюсь и с силой бью пяткой в его ногу, попадая прямо в коленную чашечку. Удар выходит боковым, поэтому Тайко всего лишь теряет равновесие, заваливаясь как раз в мою сторону. Несколько точных ударов и любимый захват, когда мое предплечье давит на кадык, перекрывая возможность дышать. Будь Тайко меньше, я бы завалила его на землю и приставила кунай к горлу. Но сейчас довольствуюсь тем, что смогла застать его врасплох, оказавшись на спине и применив удушающий. Тайко не сразу соображает, как может вырваться, поражено хлопая влажной ладонью по моей руке. И я спустя долгую минуту ослабляю хватку. — Ты сильнее, чем я думал, — мальчишка трет горло и рвано вдыхает, слова вырываются хрипами. — Ты могла бы быть химе. Я фыркаю. Говорить не хочется. Краем глаза замечаю, что дети начинают расходиться — самое интересное для них закончилось на моменте, когда я решила вмешаться. Взрослых соклановцев все также не видно. Где же хваленая полиция? Со стороны калитки ко мне идет Изуми в черном хаори, крепко перевязанном на талии, и с распущенными волосами, легко подхватываемыми ветром. В этот момент начинаю ощущать прохладу улицы и быстро пытаюсь найти сброшенную толстовку, но взгляд цепляется за сгорбленную спину Саске, бредущем в противоположную от меня сторону, где есть еще один выход с полигона. Я сжимаю губы, не слушая, что пытается сказать Тайко. В его словах различаю только: признаю, совместные тренировки, не обманывают. А после он тоже уходит, не видя никакой заинтересованности с моей стороны. — Это было быстро, — Изуми подходит вплотную и протягивает мою толстовку. — Спасибо. Я забираю из ее рук толстовку, надеваю и застегиваю молнию до подбородка, обнимаю себя за плечи, чтобы разогнать поднимающиеся мурашки. — Думаю, Саске нужно немного времени, чтобы принять поражение, — мягко говорит девочка, — когда-то я заступилась за его брата. И тот стал мне хорошим другом. — Ты не рассказывала. — Тебе была интереснее отработка ударов, нежеле разговоры, — Изуми пожимает плечами. — Да я и не замечала, чтобы ты с кем-то разговаривала дольше минуты. А то, что мы берем тебя вечерами гулять по деревне, не считается. Ты почти всегда молчишь. — Слушать интереснее. — А вы с Итачи точно не родные? Я хмыкаю, хотя это сравнение совсем не радует. Поднимаю с песка кунай и убираю обратно в сумку. Резко становится темнее. Поднимается сильный ветер, свистит в ушах, бьет волосами по щекам и играется с песком, подкидывая его в воздух и разнося по разным углам площадки. Я вижу, как сильным потоком срывает листья и клонит молодые деревья к земле. Голубое небо стремительно заволакивают темные тучи. — Походу будет буря! — кричит Изуми, придерживая прядь волос у виска, так и наровящую попасть то в рот, то в глаза. — Надо найти укрытие! Я согласно киваю. Отвечать нет смысла — слова утонут в шуме. Мы, не сговариваясь, направляемся к выходу с полигона. Ветер будто подталкивает в спину, заставляет ускориться. Достаточно быстро мы оказываемся среди домов: неширокие улочки пытаются укрыть нас от непогоды и у них это получается до момента, пока тяжелое небо не расходится судорогой и не пускает колючие капли наземь. Одежда мокнет быстро, волосы неприятно облепляют щеки. И прежде, чем на дороге начинают образовываться лужи, Изуми взбегает на крыльцо одного из невысоких домиков и машет мне рукой, чтобы я следовала за ней. Первые раскаты грома остаются за закрытой дверью, а нас приветливо принимает темнота маленькой прихожей. Я оставляю мокрые сандали на каменном полу гэнкана и наступаю влажными ступнями на ламинат коридора. Изуми разувается и проходит вглубь дома, где есть окна и хоть какой-то свет от них. Дом ее семьи, спроектированный на стыке традиционной архитектуры и модернизма, обставлен просто, но в нём нет электричества. Его заменяют свечи и лампады, расположенные по всему периметру комнат. Я не первый раз оказываюсь в доме Изуми, поэтому по памяти добираюсь в полумраке до зала, где за высокими окнами во всю бушует непогода. Небо настолько темное, что кажется, что оно вот-вот обрушится на крыши домов, раздавит их до основания. — Давай я дам тебе сухую одежду, — Изуми быстрыми движениями зажигает лампады, свет которых мягкими кругами ложится на стены и потолок, разгоняя тени, — и поставлю чайник. — Спасибо. Я следую за ней в небольшую комнатку, самую дальнюю от входа. В спальне Изуми сегодня я впервые, не могу сдержать любопытства и, пока она роется в шкафу, осматриваю аскетично обставленную комнату. Кроме простого стола со стулом, шкафа и комода больше ничего нет. Скорее всего, когда она расстилает футон, он занимает весь свободный от мебели пол. Меня привлекают несколько фоторамок на стене, стекло которых несколько раз сверкает в моменты громких раскатов. Я подношу одну из лампад ближе к фотографиям, чтобы смочь их лучше рассмотреть. На первом снимке трое: красивая женщина с длинными распущенными волосами в темно-синем кимоно, мужчина рядом с ней, аккуратно приобнимающий ее одной рукой, а другой придерживающий маленькую девочку младше меня, которая словно обезьянка висит у него на торсе. В их глазах неимоверное счастье, но на лицах лишь сдержанная улыбка. Кроме девчушки. Она радостно смеется, обнимая отца за шею. Следующая фотография — несколько детей: темноволосые Учиха, одногодки, только-только поступившие в Академию шиноби. Изуми позирует, стоя под руку с Итачи, который улыбается одними уголками губ, по бокам от них Тайко со своей сестрой-двойняшкой и трое мальчишек, имена которых я не помню. На последней фотографии только двое. Изуми, только получившая протектор Конохи, и ее мать, значительно отличающаяся от той яркой и красивой женщины, что была на первой фотографии. — Она не смогла справиться со смертью моего отца, — раздается над ухом тихое признание, и я дергаюсь, словно пойманная за чем-то непристойным. — Ее отстранили от службы из-за панических атак. А потом… она начала слишком часто пить сётю, и… она потратила все сбережения, и в какой-то момент нам нечего было даже есть. Я выглядела живым трупом, ничего не ела и почти не спала из-за маминых истерик и пьянок. Итачи тогда часто таскал мне еду из вашего дома, чтобы у меня были хоть какие-то силы для учебы и тренировок. Пока Фугаку-сама не застал его за этим. И не заставил отрабатывать за каждый украденный кусок. — Мне очень жаль. — Итачи начал помогать отцу в свое свободное время, а тот давал ему несколько монет каждый раз, чтобы он мог покупать продукты для нашей семьи… — она затихает. Я оборачиваюсь. Изуми стоит в нескольких шагах от меня, опустив голову и активно вытирая щеки, по которым катятся крупные слезы. — Я ему так благодарна. И я никому не могла рассказать это, так как и так чувствую, что моя мать обуза для клана. Хотя последнее время она завязала с алкоголем… и подрабатывает в госпитале. Хотя и там ее не особо жалуют. Так как она Учиха. Деревенские до сих пор уверены, что клан виноват в том, что Кьюби но Ёооко вырвался, убил Ёндайме и его жену, разрушил деревню и уничтожил много хороших людей. Но это не так. Наш клан никогда бы не совершил такого. Изуми рвано вдыхает воздух, по ее телу проходит судорога, а слезы все льются и льются из глаз. — Я так ждала начала обучения в Академии, а получила только ненависть со стороны одноклассников и учителей… за то, что ни я, ни мой клан не делали. Ее ноги подгибаются, и Изуми заваливается набок, полностью закрывая лицо руками и не сдерживая рыдания. Я закусываю щеку. Мои ноги будто врастают в пол, и я не могу сделать и шага. Да я и не знаю, что говорить и что сделать. Утешение никогда не было моей сильной стороной. — А еще я видела смерть отца в ту ночь. В ту самую ночь. Мне было настолько больно, мое сердце разрывалось от безумной боли, а после… я пробудила шаринган. И мало кто знает о нем. Потому что я не могу его использовать, я теряю сознание практически сразу же, как его активирую, — она поднимает на меня свои покрасневшие глаза с полопавшимися капиллярами. — Итачи говорит, это потому что я слишком мягкосердечная. А я не хочу ненавидеть, я не хочу чтобы моя жизнь превратилась в сплошную ненависть. Я опускаюсь на колени рядом с ней и сжимаю влажную руку. Дождь продолжает барабанить по крыше, вторя ее слезам. — Прости, что я это все наговорила, — она громко шмыгает носом и вдыхает ртом воздух, — но у меня ощущение, что вокруг меня одни стервятники, только и ждущие моего промаха. Я все детство боялась, что такие ситуации, как с Саске, будут постоянно происходить со мной. Мальчишки такие злые в моем возрасте. — Порой нужно выговориться тому, кто может просто выслушать, — тихо отвечаю я. — Ты долго это все держала в себе. — Знаешь, мне так нравится твое спокойствие, порой я забываю, что ты младше меня на целых шесть лет, — она издает смешок, но он выходит непонятным булькающим звуком из-за соплей в носу. — Обращайся, я могу и парочку советов тебе дать, — я хмыкаю в ответ и первой встаю на ноги, протягивая ладонь. — Давай наконец-то переоденемся, а то я чувствую, как превращаюсь в ледышку. А ты — еще сходишь умыться. — Я рада, что мы оказались под этим дождем сегодня, — моих пальцев касаются такие же ледяные пальцы Изуми, и она поднимается, вытирает нос рукавом, морщась от жесткой мокрой ткани. — Ты можешь переодеться вот в это, — кивком указывает на стопку одежды на полу рядом с нами. Я благодарно улыбаюсь. И как могу быстро расстегиваю толстовку, стягиваю майку, чтобы натянуть на себя кофту с длинными рукавами, которые оказываются настолько длинными, что мне приходится их закатать. Шорты утягиваю поясом, и в итоге они заменяют мне брюки, потому что достают практически до щиколоток. Пока я переодеваюсь и пытаюсь подогнать одежду под свои размеры, Изуми быстро натягивает вязаное домашнее платье и расчесывает длинные волосы, спутанные ветром. А я только распускаю хвост, чтобы светлые локоны могли хоть немного подсохнуть. Часы непогоды мы проводим перед окнами в зале, разговаривая обо всем на свете и наслаждаясь горячим чаем и моти, которые Изуми готовила сама. Оказывается, ей неплохо удаются сложные рецепты традиционных сладостей. Однажды она даже заставила Итачи готовить вместе данго, получилось не сразу, но результат того стоил. Я много смеюсь и улыбаюсь. И с горечью понимаю, что у меня нет смешных историй. Все мои воспоминания об этом мире — нескончаемые отработки ударов, контроль чакры и медитации, размышления о безысходном положении. Но историй Изуми хватает на нас обеих. Я наблюдаю за ней. Как она смеется, хотя совсем недавно задыхалась слезами, как накручивает на палец прядку волос, когда говорит об Итачи, и как слегка печалится, вспоминая случаи из детства. Сердце пропускает болезненный удар. Резкое воспоминание вторгается в мысли. Весь клан Учиха будет вырезан. Я закусываю щеку. Насколько мое появление в этом мире изменит историю? Влияю ли я вообще на что-то? Мне становится тяжело дышать. Неосознанно тянусь рукой к шее, оттягиваю ткань кофты в надежде, что это позволит кислороду беспрепятственно проникать в легкие. Изуми быстро замечает мое состояние и подсаживается ближе, начиная глубоко дышать вместе со мной. В ее живых глазах искреннее беспокойство. И слова утешения разбивают мой купол, который я тщательно выстраивала несколько лет, запрещая себе проникаться чувствами к людям вокруг, запрещая им входить в мою жизнь. Я плачу, глотая слезы и плотно сжимая губы, пока Изуми крепко прижимает меня к себе. Ее тепло такое настоящее, проникающее в каждую клеточку тела, разгоняющее застоявшийся лед.

***

От Изуми я ухожу вечером. Она крепко обнимает меня на прощание, а я долго не могу заставить себя отстраниться. В ее руках впервые чувствую себя дома, так безопасно и уютно. И с большим сожалением разрываю объятия, выхожу в холодную улицу. Ливень закончился около двадцати минут назад, но тучи продолжают извергать легкую морось. Быстрым шагом иду по дороге, обходя большие лужи и перепрыгивая маленькие. На душе впервые так спокойно. И я не ощущаю отвращения от скорого возвращения в дом Учиха Фугаку. Однако это состояние длится совсем недолго. Как только я перешагиваю порог зала, где сидит притихшая Микото, перебинтовывающая правое запястье Саске, Фугаку зовет нас к себе. Я топчусь на месте, дожидаясь, когда Саске встанет и первым пойдет на зов отца. Это же его отец и его оплошность. Микото с сожалением провожает младшего сына взглядом, а после слабо улыбается мне. Я отвечаю ей легким пожатием плеч и следую за Саске в кабинет, тихо закрывая за собой раздвижные седзи. — Сядьте. Мы стоим по центру комнаты. С боковых сторон на нас давят высокие стеллажи со свитками, позади — бумажные сёдзи, ведущие в спасительные коридор и общий зал. А перед нами сидит отец, хмурый, недовольный. Его руки локтями упираются в темное дерево стола, а ноздри раздуваются с каждым разом все шире. Две лампады по каждому углу стола бросают красноватые тени на его лицо. Я кошусь на Саске, который, опустив голову и плечи, весь сжимается и будто разом становится меньше. Открытое окно за спиной Фугаку впускает вечернюю прохладу, цепко взбирающуюся по голым щиколоткам к бедрам и спине. Меня охватывает судорога, заледеневшие пальцы ног и рук неприятно начинают покалывать. — Я сказал, сядьте! По кабинету проносится громкий звук — Фугаку со всей силы опускает ладонь на стол. Я дергаюсь, спешно садясь на колени. Саске медленно опускается рядом. — Я хочу знать, почему мой сын не смог поставить на место какого-то идиота-задиру из побочной ветви, — мужчина выжидающе смотрит на Саске, его губы кривятся, — ответь мне, чем ты занимаешься целыми днями? Почему твой брат в твоем возрасте уже мог противостоять одновременно трем чунинам? Почему он в этом возрасте уже понимал, что значит быть моим наследником? Что на него направлено внимание всего клана, и что он не может быть слабым. Я задерживаю дыхание. Пытаюсь это сделать незаметно. И считаю до десяти. Тихо выдыхая. Ногти больно впиваются в тонкую кожу ладоней. Внутри поднимается раздражение. Оно жжется в венах, огнем несется к щекам. Прикрываю глаза, пытаясь успокоится. Каждое слово Фугаку ощущается иглой, загнанной под ногти. Мне становится противно находится в этой комнате, слушать, как мужчина отчитывает своего сына за то, что тот ведет себя как обычный ребенок. — Почему она, — он указывает кивком на меня, — понимает, что нужно совершенствоваться и показывать результат? Почему она выходит против соперника втрое крупнее нее и одерживает победу за считанные минуты? — Прости, отец. — Мне не нужны твои извинения, мне нужен результат. Я туплю взгляд, фигура отца расплывается, остаются лишь очертания бледного лица и черного халата. Голени тянет от неудобной позы, пальцы ног совсем замерзли. Никогда раньше я не оказывалась в подобной ситуации, меня никогда не отчитывали. Мне хватало ума выполнять одну единственную обязанность — быть лучше, чем вчера. — Ты наследие сильнейшего клана Конохагакуре. Мне повторить тебе, почему мы оказались на задворках деревни? Потому что нас боятся, боятся нашей силы. А если они увидят такого никчемного тупицу, то решат, что все мы здесь просто обманщики. Что на самом деле ни черта не стоим. Что ты хочешь от ребенка. — Мы терпим унижения последние годы, и единственное, что сейчас от нас требуется — это усердная работа над собой. Чтобы в один день вернуть былое влияние. Ты слышишь меня? Твоя сила в страхе других. Я не хочу слышать перешептывания подчиненных о том, что моего сына победил какой-то ублюдок, унизил перед толпой детей. Эти дети наговорят своим родителям, что главная семья не может воспитать наследника должным образом, а те непременно придут к выводу, что я не смогу справиться с управлением клана, раз я не могу уследить даже за собственным сыном. Саске громко дышит, сжимает пальцами ткань брюк на коленях. Я слышу, как клацают его зубы, от того, как сильно он сжимает челюсти. — А ты, — Фугаку поворачивает голову в мою сторону, и я заставляю себя сфокусироваться на его лице, — больше не смей вставать на его защиту. Если его втопчет в грязь генин, он не достоин быть моим сыном.