Спутанные карты

Pick it up, pick it all up.

And start again.

You've got a second chance,

You could go home.

Escape it all.

Соберись, соберись

И начни все сначала.

У тебя есть второй шанс,

Ты можешь вернуться домой,

Сбежав от всего.

Medicine. Daughter

Солнце нещадно слепит, печет макушку и делает мир вокруг неестественно ярким. В голове стоит гул детских голосов, пропитанных радостью, волнением и испугом, а перед глазами — десятки незнакомых лиц. Шисуи остается где-то позади, отпуская нас в центр небольшой площади перед зданием Академии. Гомон затихает, когда первые дети замечают Саске, гордо поднявшего голову и расправившего плечи. Он медленно идет, и толпа податливо расступается, во все глаза впиваясь в его высеченное лицо и тихо перешептываясь с соседями. Я поджимаю губы, стараясь не вслушиваться в то, о чем они говорят, и иду следом. Саске останавливается в самом начале импровизированной линейки и кивком указывает мне на место по правую от себя руку, будто знает, что через пару минут выйдут несколько молодых чуунинов-учителей и попросят выстроиться в ряд по шесть человек. Гул затихает, пока дети распределяются по местам и заинтересованно вертят головой, чтобы найти знакомых. Я оглядываюсь один раз на взрослых, стараясь найти знакомое лицо Кацуми, которую я не видела пять лет. Но ее нет ни у ворот среди прибывших шиноби, ни у скамеек, где весело щебечут молодые женщины, ни у противоположной стороны, где стоят молчаливые представители известных кланов. Я закусываю щеку, переключаясь взглядом на лица детей в поисках Наруто: я не успеваю как следует осмотреть всех, как меня за руку дергает Саске. По деревянному настилу, тянущемуся от угла Академии, за которой возвышается здание Резиденции, медленно вышагивает невысокая тонкая фигура в длинном плаще. Седую голову и морщинистое лицо скрывают поля традиционной шляпы конической формы с иероглифом Огонь. Дети, как один, замолкают, заметив хокаге, и на площади повисает тишина, в которой звоном отдаются шаги старика. Меня охватывает тревога, быстро перерастающая в презрение, раздражение и гнев. Пальцы начинают мелко подрагивать, а мокутон внутри встает на дыбы и рычит так громко, что я чуть ли не валюсь вперед от количества льда, впрыскиваемого в мои каналы чакры печатью. Я вскидываю голову, стискиваю зубы и слежу взглядом, как Сандайме подходит к трибунке и кладет на нее руки, готовится к приветственной речи. — Дети Конохи! — начинает он. Его усиленный чакрой голос обволакивает все пространство перед Академией. — Сегодня — исторический день. Глядя на вас, я вижу будущее самой жизни. Мы многому научились у прошлого. Мы помним боль войны, когда юные жизни обрывались слишком рано. Взгляд хокаге медленно проплывает по лицам детей, останавливается на мне дольше положенного, а после снова обращается к точке за нашими спинами. — Поэтому с этого дня Академия меняет свой путь. Десять лет. Именно столько мы вам даем, чтобы вы окрепли, чтобы познали не только искусство боя, но и ценность связей, истории и созидания. Коноха — это одна большая семья. Дерево растет долго, прежде чем его крона сможет защитить всех от бури. И вы наши ростки. Краем уха я улавливаю потрясенный шепот. И слегка поворачиваю голову в сторону, чтобы видеть, как на лице Саске быстро сменяют друг друга растерянность, разочарование и злость. — Пусть Воля Огня освещает ваш долгий путь. Учитесь ради мира. Учитесь ради тех, кто стоит рядом с вами. Бури оваций не случается. Из ровных шеренг раздаются жидкие хлопки — от детей гражданских; клановые отпрыски проживают те же эмоции, что и Саске. Всех настраивали на шесть лет обучения, после которых должны были начаться блестящие карьеры, продвижение по ранговой лестнице. Они должны были стать следующими молодыми гениями деревни, а теперь они будут птенцами, запертыми в хитро сплетенной клетке реформы. С другой стороны, они увидят жизнь и смогут побыть детьми дольше, чем их предшественники, с выпуска отправлявшиеся на гибель. — Я желаю вам продуктивных лет учебы. Мы встретимся в этом же составе через десять лет, чтобы гордо повязать протектор Конохагакуре и присягнуть на верность деревне! Сандайме медленно отходит от трибуны, его сразу же окружают несколько высоких шиноби, а по рядам начинает проходится шепот, быстро перерастающий в гул. И молодым чуунинам-учителям приходится выкрикивать номера классов, чтобы дети расслышали. Стройные шеренги разбиваются, превращаясь в кишащее озеро: все куда-то начинают торопиться и наступать на пятки впереди стоящих. Саске сжимает мою ладонь и тянет вперед, уверенно входя в широкие двери здания Академии, которые зияют пастью на фоне приглушенного красного цвета стен. Мы поднимаемся по лестнице одними из первых, нарушаем стерильную тишину коридора и останавливаемся перед раздвижной дверью с чистыми окнами. На табличке высечено 101 — наша классная аудитория на ближайший год. В помещении пахнет воском, краской и новым деревом. Два ряда по четыре парты в каждом поднимаются ступенькой к стене, заполненной стеллажами с книгами и свитками, на противоположной стороне — учительский стол, большая меловая доска и трибунка. Мимо меня проскальзывает несколько детей, Саске недовольно что-то говорит им вслед. Он тянет меня за собой, поднимается на пару ступеней, собираясь занять место за дальней партой около окна, чтобы вокруг было меньше посторонних глаз. Но мое правое предплечье резко дергают чьи-то цепкие пальцы. И я безвольной куклой плюхаюсь на скамью второй парты, ладонь легко выскальзывает из пальцев Саске. Я удивленно вскидываю брови и оборачиваюсь к довольному лицу Яманака Ино. Ее белокурые волосы забраны в высокий хвост, темно-синее хаори перевязано белым широким поясом, на рукаве герб в виде перевернутого глаза. Она подмигивает мне, слева от нее грузно садится Шикамару, занимая последнее свободное место за этой партой, а затем поворачивается к Саске, обескураженно замершего от такой дерзости. — Саске-кун! Ты чего застыл, садись за нами! Будем вместе выполнять групповые задания, — она хитро щурит ясные бирюзовые глаза и улыбается. — А твоя сестра будет всегда перед твоим носом, никуда не сбежит. Правда, Мако-тян? Боже, чего она от меня хочет? Я поворачиваю голову к Саске. В его взгляде раздражение, он поджимает губы и слегка поднимает голову, смотря на Ино нарочито свысока. — Не стоит так грубо вырывать людей из чужих рук, — протягивает он. — Это может привести к неприятным последствиям. — Ты что, угрожаешь мне, Саске-кун? Сегодня такой хороший день, давайте не будем ссориться, — Ино прикладывает палец к подбородку и клонит голову вбок. Меня накрывает цветочный аромат ее волос. — Это всего лишь парта и всего лишь уроки, не нужно из-за этого разводить скандалы. Это слишком хлопотно, не находите? Шикамару лениво вытягивает руки на парту и роняет на нее голову, будто всем видом показывая, как мы его утомили. Я лишь тихо хмыкаю и перехватываю взгляд Саске. — И правда, Саске-нии-сан, это всего лишь уроки, мы не должны всегда быть неразлучны, как мы сможем выжить в этом мире, если всегда будем цепляться друг за друга. Саске льстит, что я называю его старшим братом, — вижу это по его загоревшимся глазам, по уверенности, резко охватившей его. Он собирается что-то сказать, но между нами появляется розовый вихрь волос, темно-синяя юбка и приторный щебет. Харуно Сакура как всегда пытается перехватить внимание своего котайси. Кокетливо смеясь, она заправляет шелковистые пряди за уши и виснет на локте Саске, мягко утягивая его к еще свободной последней парте. Он недовольно хмурится, а после сдается напору девочки. А я только сейчас замечаю, что неосознанно перестала дышать, ожидая его действий. Что ж, сегодня и правда знаменательный день, все мои надзиратели покинули меня и дали личное пространство. Я поворачиваюсь к Ино. — Это было мило с твоей стороны, но называй меня Макото, никаких больше Мако-тян. — Мако-тян тебе идет больше, — она дует губы, но согласно кивает, — только обещай, что не убьешь меня взглядом. Он у тебя такой же страшный, как и у всех Учиха. — Может потому что мы знаем, что ты о нас думаешь? — А что я о вас думаю? Она хлопает ресницами, непонимающе смотрит. Но я вижу в ее глазах опасную хитринку. Для нее это игра. Я не успеваю ответить. Меня опережает резкий удар раздвижной двери о стопперы. В класс вваливаются несколько мальчишек. Они громко смеются, о чем-то спорят. И среди них ярче всех сияет веселое лицо Наруто, с растрепанными пшеничными волосами, из-под свободного темно-синего хаори выглядывает оранжевая футболка, а на щеках такие заметные полосы, словно кошачьи усы. Я замечаю как взгляды детей непроизвольно заинтересованно тянутся к нему. В нем нет и тени того затравленного ребенка, каким он был в моем прошлом. Он не изгой. Он солнечный мальчик. — …да ладно тебе, Киба! Бабушка сказала, что если я провалю первый день, она заставит меня чистить все свитки в доме! — Наруто хлопает стоящего рядом мальчишку по плечу и направляется к партам. Он идет к ближайшему к дверям ряду, выбирает парту по диагонали от меня, вторую с начала, и усаживается. За ним следуют и компания пришедших с ним мальчиков, занимая ближайшие к Наруто места. Он закидывает руки за голову и продолжает что-то весело обсуждать, не обращая внимания на остальных. В какой-то момент, среди общего гула, он поворачивает голову в мою сторону. И наши взгляды встречаются. Всего на мгновение. Его улыбка не гаснет, но становится чуть более заторможенной. Он подается вперед, в голубых глазах мелькает узнавание, и я отворачиваюсь раньше, чем он может что-то сделать или сказать. Ино вопросительно на меня смотрит, а после глядит за мое плечо, чтобы понять, что же меня так смутило. — Это Узумаки, — протягивает Шикамару, поворачивая голову к нам с Ино, — я рассказывал вам о нем. Он популярный мальчик и слишком шумный. Я не могу долго находится рядом с ним. Хоть бабушка Кацуми и строго за ним следит, он тот еще разгильдяй. Я поджимаю губы и веду головой в подобии кивка. Мокутон дрожит под диафрагмой, все еще помнящий всплеск холода от появления хокаге. Я достаю небольшой термос из поясной сумки и делаю несколько глотков чая с мелиссой. В это же время дверь снова отъезжает в сторону, и в классе появляется молодой человек в стандартной форме чуунина и с протектором деревни на лбу. От него исходит волнение, вперемешку с открытостью и добротой. На лице застыла улыбка. Он проходит к трибунке, кладет папку и смотрит на нас. Дети постепенно замолкают, ловя взгляд учителя. — Всем доброго утра и поздравляю вас с поступлением, — начинает молодой человек, и его спокойный, теплый голос усмиряет остатки шума. — Меня зовут Умино Ирука. И я буду вашим классным руководителем на ближайшие десять лет. По классу снова расходятся вздохи и шепотки. Но из уст Ируки десять лет звучат не так холодно, как у хокаге, но все равно твердо. — Прежде, чем мы перейдем к правилам и расписанию, я хочу, чтобы мы узнали друг друга получше. Давайте каждый встанет, назовет свое имя и то, чего он хочет достичь за время учебы. Начнем с первого ряда! Дети, сидящие перед нами, встают друг за другом. И мой взгляд цепляется за макушку рыжеволосой девочки. Лучи солнца бликами ложатся на ее кудряшки, поджигая их медным золотом. Она взволнованно теребит прядь, постоянно откидывает волосы за спину, и до меня доносится их пряный запах с нотками меда. Кажется, она дочь кондитеров, гражданских, которая хочет доказать, что защищать деревню могут не только клановые дети. Я слушаю вполуха, больше наблюдая за бликами в рыжих волосах. Саске позади меня фыркает, и я уверена, что его лицо искажает насмешкой. Детям без генома приходится учится в разы усерднее, мало кому удается овладеть контролем чакры на должном уровне, чтобы смочь сдать выпускной экзамен. А что придумают для нашего выпуска — загадка, это наверняка будет изощренное испытание, которое сможет пройти не каждый. Очередь доходит до нашей парты. Я совсем не запоминаю, что говорят однокурсники со второй парты, и моргаю, пытаясь решить, нужно ли мне вставать первой. Но Ино опережает меня и легко поднимается, откидывает волосы назад и поправляет рукав с гербом клана. — Я Яманака Ино! — она улыбается всем сразу, и в ее глазах нет вызова, только искреннее желание быть в центре. — Хочу научиться всему, что поможет мне стать лучшим менталистом и обрести качества настоящего лидера команды. Она садится и легонько толкает локтем Шикамару. Тот нехотя встает, упираясь пальцами в парту, словно ноги в любой момент могут отказаться его держать. — Нара Шикамару. Цель… ну, сдать экзамены без лишних хлопот. Наверное. Ирука понимающе кивает и переводит взгляд на меня. Я задерживаю дыхание, мокутон скребется внутри, походу он начинает осознавать на что нас обрекают, запирая в этом классе на десять лет. Встаю медленно и пытаюсь сделать свой голос максимально ровным и обычным, чтобы он не выбивался из общего ряда. Но я неосознанно понижаю его на фамилии. — Учиха Макото. Я планирую усердно учиться и стать достойным шиноби Конохи. Кратко. Сухо. Почти как по учебнику. Я вижу по глазам Ируки одобрение, его вполне устраивает такой ответ. Не успеваю сесть обратно, как встает Саске. Он говорит сдержанно, но в его детском голосе уже проскальзывает сталь. — Учиха Саске. Моя цель — стать сильнее, чтобы приносить пользу клану и деревне. Следующей говорит Сакура. Она лепечет о желании изучить все доступные знания Академии, чтобы стать незаменимым напарником. Я поджимаю губы, она оказывается не такой потерянной, как я всегда считала. Наш ряд заканчивает представляться и очередь переходит к соседнему. И у меня быстро складывается ощущение, что самые шумные дети отделены от нас небольшим проходом между партами. Потому что их голоса быстро сливаются в пестрый хор желаний быть самыми сильными, зарабатывать много денег и веселиться. И когда этот нескончаемый поток вдруг затихает, я заинтересованно оборачиваюсь. За соседней партой встает невысокая девочка. Она такая тихая, что ее голос едва слышен. Тонкие пальцы нервно теребят рукав формы, светлые, почти белые глаза устремлены в пол. — Я… Хьюга Хината. Я хочу стать храбрее и… и оправдать ожидания моей семьи, — она быстро садится краснея до кончиков волос. Я поджимаю губы. А после становлюсь свидетелем, как Наруто поворачивается к ней и ободряюще улыбается, из-за чего Хината закрывает лицо руками и издает протяжный всхлип. Наруто неловко чешет затылок, кривя губы в извиняющейся улыбке, и быстро вскакивает, когда его сосед садится обратно. — А я Узумаки Наруто! Моя цель — стать таким сильным, чтобы защитить всех своих друзей. А потом я стану хокаге, вот увидите! Дети вокруг тихо смеются, кто-то выкрикивает подбадривающе слова, а мальчишка рядом с Наруто, кажется, Киба, показушно отдает честь и клонит голову. И все это происходит настолько просто, открыто и по-доброму, что мое сердце вдруг сжимается от колючей зависти. Он рос в здоровой среде. Ему позволили быть ребенком. От него не требовали результата. Он не знает, что в нем сидит опасный зверь. Когда последние дети представляются и рассказывают о своих планах на ближайшие годы, Ирука-сенсей вполоборота встает к доске и зажимает пальцами мел. — Что ж, цели поставлены. А теперь к делу. Запишите расписание на первый год. Дисциплин будет много и каждая важна для вашего будущего. Он подносит кусок мела к доске и под размеренный сухой скрип из-под его ладони начинают появляться аккуратные иероглифы. В воздух поднимается тихий шум разворачивающихся свитков и открывающихся баночек с чернилами. Я обмакиваю кисть в тушь, придерживая широкий рукав и замираю, вчитываясь в первые строчки. Мои брови медленно ползут вверх. Арифметика. Каллиграфия и всеобщий язык. Литература и мифология. Основы Тайдзюцу. Травология… Первые пункты не вызывают вопросов — стандартный базовый набор, необходимый будущему шиноби, чтобы выжить в лесу или рассчитать траекторию куная. Но когда Ирука-сенсей выводит следующие дисциплины, Саске за моей спиной раздраженно и шумно выдыхает через нос, а Шикамару слева издает протяжный унылый стон. Искусство танца и пластики. Этикет и кросс-культурные коммуникации. Международное право. Я медленно опускаю кисть на подставку, пока большая капля туши не упала на чистый свиток, на котором я так и не вывела ни одного иероглифа. Искусство танца. Для моих однокурсников это должно быть звучит как глупая и веселая игра. Однако эта дисциплина скрывает под собой слишком многое: контроль над каждым микродвижением тела, идеальный баланс, способность двигаться абсолютно бесшумно и умение маскировать смертоносные выпады под светские движения. И если последующие дисциплины будут также искусно огранять растущих детей, то у Сандайме получится создать идеальных шпионов и дипломатов, которые будут улыбаться на приемах Дайме, а через секунды — ювелирно ликвидировать цели. Этикет только подтверждает мою догадку. Он наверняка носит задачу выбить из детей клановую идентичность и обучить всех под один стандарт. Нас будут учить, как правильно пить чай в стране Железа и как не спровоцировать международный скандал неправильным поклоном в стране Молнии. Власти нужно оружее, способное носить шелка и скрывать под образованностью смерть. А вот право звучит издевательски. В деревне, где клан Учиха находится под вечным контролем, Полиция лишилась своей автономии и все действия должны напрямую согласовываться с хокаге, о каком праве может идти речь? О том, где интересы системы выше человеческих жизней? Ту самую Волю Огня, легализирующую любую ложь вышестоящих? — Эй, Макото, — Ино слегка толкает меня локтем, наклоняясь так близко, что меня снова накрывает ее цветочный запах. Она недовольно кривит губы, разглядывая доску. — Танцы? Серьезно? Нас заставят встать в пары с мальчишками? Как думаешь, твой брат вообще умеет двигаться не для удара? Я кошусь через левое плечо назад, Саске буравит ровные иероглифы дисциплин таким тяжелым взглядом, словно собирается прожечь в доске дыру. — Сомневаюсь, — тихо шепчу в ответ. Мой взгляд непроизвольно соскальзывает дальше, через ряд, на Наруто. Он уже во всю вычерчивает названия предметов, высунув кончик языка от усердия. На его шею и расшитый спиралевидный красный герб клана падает луч утреннего солнца, волосы загораются желтым золотом. И я растерянно выдыхаю. Мы настолько похожи? Даже волосы блестят одинаково. Я откидываюсь на спинку стула, чтобы солнечный свет не попадал на пряди моих волос, и упираюсь взглядом в затылок Ируки-сенсея. — …и каждая из этих двенадцати дисциплин важна для вашего будущего, — он с легким стуком опускает мел на специальную подставку и оборачивается к нам. — Вопросы по расписанию есть? В классе повисает минутная тишина. Дети переваривают объем предстоящей работы, а позади меня происходит какое-то движение. Краем глаза замечаю, как Сакура тянет руку и чуть ли не подпрыгивает на своем месте. — Да, Сакура? — Ирука подбадривающе кивает ей. — Ирука-сенсей, — Сакура выпрямляется, ее голос звенит от серьезности. — Скажите, а на основании каких прецедентов или анализов Сандайме хокаге принял решение о введении именно этой реформы? Почему именно десять лет, а не шесть как раньше? Почему было просто не сдвинуть на пару лет возраст поступления в Академию? Ино рядом со мной тихо фыркает и закатывает глаза, Шикамару издает стон, утыкаясь носом в сложенные руки на парте. Я поджимаю губы. Сакура ищет логику в действиях власти, пытается увидеть за этой реформой рациональное зерно. Все-таки и правда, дети с предрасположенностью к контролю чакры отличаются ранним обретением осознанности. — Это отличный вопрос, Сакура, — Ирука на секунды задумывается, и на его лице мелькает тень грусти. — Совет старейшин и Сандайме-сама пришли к выводу, что шесть лет — слишком малый срок в условиях усложняющегося мира шиноби. Раньше дети оканчивали Академию в разгар войн, их бросали на передовую неокрепшими. Эта реформа — не просто увеличение срока, но и защита вашего детства и попытка дать вам более глубокую научную базу, чтобы вы стали лидерами нового времени. Наруто на своем ряду согласно и гордо кивает, явно довольный ответом, а я медленно поднимаю руку. Ирука переводит взгляд на меня, и его брови чуть приподнимаются, будто он не ожидал активности от отпрысков Учиха. — Да, Макото? Я встаю, расправив плечи. Мой голос звучит негромко, но четко режет пространство класса. — Ирука-сенсей, если структура обучения изменилась настолько кардинально, то как именно будет проходить наш выпускной экзамен через десять лет? Будет ли это стандартный тест на три техники или нас ждет комплексная проверка по всем новым дисциплинам? Краем глаза замечаю, как замирает Саске, ловя каждое мое слово. Изменился весь его жизненный план, и он, как и я, хочет знать правила игры, в которую нас заставили играть. Наруто и еще несколько детей оборачиваются, заинтересованно глядя на меня. Ирука на секунды теряется. Мой вопрос слишком практичный, слишком… взрослый для первого дня. Он кашляет, перебирая пальцами свитки на столе. — Ну… до вашего выпуска еще далеко, Макото, — он пытается вернуть беседу в русло детского оптимизма. Но наши с Сакурой вопросы попали слишком точно в цель. — Но вы правы, система оценивания тоже реформирована. Выпускной экзамен теперь будет состоять из трех обязательных этапов: углубленный теоретический экзамен, практический тест на выживание в лесу с ограничением ваших техник и… финальное психологическое тестирование на готовность принимать тяжелые решения. Те, кто не сдаст хотя бы одну часть, навсегда останутся в ранге генинов без права на повышение. Так что учиться правда придется усердно. По классу проносятся потрясенные вздохи. Даже Киба перестает крутиться рядом с посерьезнившим Наруто, а Саске за моей спиной сжимает кулаки. Психологический тест. Лес с ограничениями. Я медленно сажусь обратно на скамью. Пазл сложился. Нас не просто закрывают на такой долгий срок терять клановую идентичность, но нас еще и перемолят к концу обучения, пропустив через сито, чтобы отделить готовые винтики системы от бракованных. — Что ж, — Ирука натянуто улыбается, пытаясь сбить подступившее напряжение. — До этого еще далеко. А сейчас — первая перемена. Отдохните, дети. Его слова сопровождаются глухим щебетом звонка. За которым сразу же следует взрыв голосов, отодвигающихся стульев и топот ног — все стараются как можно быстрее покинуть класс. Тяжелая новость о трехэтапном экзамене быстро вытесняется из детских голов первой переменой. Ино рядом со мной подскакивает как ужаленная и хватает меня за рукав. Ее бирюзовые глаза пылают азартом. — Макото, идем скорее! Она заставляет меня подняться, а после мягко тянет к выходу из кабинета. Я не сопротивляюсь, позволяя ей увлечь меня за собой, и поворачиваю голову назад, послушно следуя за девочкой. Саске сидит без движения, подперев кулаком подбородок. Его губы сжаты в тонкую линию, а взгляд прикован к пальцам Ино на моем запястье. Он слишком горд, чтобы еще раз показывать свое недовольство перед чужими. После Академии нас явно будет ожидать интересный разговор. Я устало моргаю и отворачиваюсь. Лезть в его голову совершенно не хочется. Ему пора учиться жизни вне дома, где обстоятельства складываются не под его капризы. — Куда мы так летим? — я едва успеваю переставлять ноги, пока Ино тащит меня сквозь раздвижные двери в широкий коридор. — Мой кузен рассказывал, что на этом этаже есть ниша с фасадным окном, откуда видно краешек распределительного сектора анбу! — тараторит она, проталкиваясь сквозь толпу. — Это закрытый участок у каменной стены Резиденции хокаге. Оттуда анбу уходят за барьер деревни и туда же возвращаются с миссий! Если повезет, увидим кого-нибудь из элиты в этих их звериных масках! Идем, пока другие девчонки не заняли место. Увидим кого-нибудь из элиты. Из элиты. Которая сторожит детей и женщин в их собственных домах. Меня одолевает едкое желание поменяться с Ино местами, отправить ее вместо меня в квартал Учиха. Пусть наблюдает и радуется конвоирам в керамических масках. Мы быстрым шагом, почти бегом, доходим до конца коридора, где за тяжелой портьерой скрывается глубокий подоконник. Сквозь чистое стекло виден узкий, зажатый между глухими стенами серый бетонный двор. Он кажется абсолютно пустым и стерильным, только мартовский ветер гоняет листья по плитам. Ино упирается локтями в подоконник, подпирая щеки ладонями, и заворожено смотрит вниз. Я встаю рядом, прислонившись спиной к простенку, и глубоко вдыхаю. Здесь, спрятанная в нише, я наконец-то чувствую свободу, без надзора анбу и взрослых Учиха, без пристального взгляда Саске. — Эй! Так вы тоже здесь прячетесь? Голос раздается так близко, что Ино вздрагивает. Из-за портьеры появляется Наруто. Его пшеничные волосы растрепаны еще сильнее, синее хаори нараспашку, а на лице сияет улыбка, такая теплая, что мартовский холод за окном кажется ненастоящим. — Да ну их, эти маски, — Наруто машет рукой и переводит свои ясные глаз на меня. Слишком близко, он стоит слишком близко, что я чувствую запахи лапши, солнца и хлопка. Они заполняют мои легкие, щекочут мокутон. И внутри меня разливается жар, домашний и умиротворяющий, именно тот, который вспыхивает в груди, когда ты вспоминаешь детство, лето и бабушкин домик в деревне. А потом сердце начинает щемить от осознания, что это было когда-то давно, что к этому больше не сможешь никогда вернуться. И мое сердце сейчас жалостно сжимается, дышать становиться труднее. Наруто протягивает мне руку, в которой зажата половина еще теплой булочки с кремом, и ярко улыбается. — Держи. Бабушка Кацуми говорит, что сладкое прогоняет любую грусть. А еще мозги от него работают лучше. Давай дружить? Мне кажется, с тобой никогда не будет скучно! Какой же это был просчет, Сандайме-сама. Следовало разделить нас хотя бы по разным классам. Или сделать все, чтобы мы поступили в Академию в разные года, чтобы не пересекаться. Если Учиха увидят наше взаимодействие, если анбу зафиксируют разговоры, то Наруто тоже будет в опасности, его тоже начнут контролировать. Сандайме пытается играть в гениальную многоходовочную партию. Но только терпит поражение. Опрометчиво оставлять власть в руках стариков. Я смотрю в его глаза — того же пронзительно-голубого цвета, что и мои. На его волосы, повторяющие золотой оттенок моих прядей. На курносый нос, еще припухлые щеки, линию бровей. Нас разделяет только моя болезненная бледность и нашивка красно-белого веера. Нас увидят. Нас сопоставят. Я медленно завожу руки за спину, костяшки проезжаются по шершавой стене. Мышцы лица каменеют. — Спасибо, Наруто-кун, но я не голодна. И я не думаю, что нам стоит дружить. В Академии слишком много уроков, у меня не будет времени на пустые разговоры. Улыбка Наруто меркнет. Его рука медленно опускается. И я отчетливо слышу как что-то разбивается с пронзительным звоном. Ино, до этого взглядывающаяся в пустую бетонную площадку, поворачивается к нам и оценивающе осматривает каждого, а потом начинает смеяться. — Ками, Наруто, да ты только посмотри на вас! Ты сейчас скорчил такую же упрямую рожицу, прямо как и она. Макото, серьезно, у вас даже волосы и глаза один в один. Если бы не этот веер, — она тыкает пальцем в мое плечо, — я бы решила, что вы близнецы. Да вы же вылетые… прямо одно лицо, когда хмуритесь! В нише повисает мертвенная тишина. Гул детских голосов доносится до нас через призму, словно искусственные. Мокутон скребется, просит почувствовать еще раз этот приятный жар. Но я сжимаю кулаки, желая вызвать колючую заморозку каналов чакры, чтобы не слышать отчаянный вой невозможности почувствовать родное тепло. — Глупости, Ино, — отрезаю я, разворачиваясь спиной к окну. — Мы совершенно разные. Идем в класс. Я иду по коридору, чеканя шаг. И затылком ощущаю его обиженный взгляд. Я только что нарочито сделала ему больно, оттолкнула, прочертила границу. Но это единственное, что я могу сделать, чтобы отдалить его от себя. Хотя желание остаться рядом и узнать о его жизни заполняет всю меня. Мы возвращаемся в класс как раз вовремя: спустя секунды звенит звонок и я успеваю сесть за свою парту прежде, чем Ирука-сенсей отворачивается от доски и начинает отряхивать руки. В правом верхнем углу аккуратным почерком выведен список из четырех названий учебных свитков и их авторов. Я раскрываю свой свиток и быстро переписываю. На этом моя активность заканчивается, потому что арифметика повторяет весь начальный курс математики, а сложить два плюс два я еще могу. Да и вузовскую высшую математику и физику здешняя не переплюнет. Я откидываюсь на спинку стула, наблюдая как дети старательно пишут под диктовку Ируки-сенсея. Ино во всю выводит каллиграфическим почерком цифры и комментарии, стараясь делать равные расстояния между столбцами и дополняя конспект линиями, цветочками и бантиками. Шикамару лежит уперевшись лбом в сложенные руки и в редкие моменты лениво что-то помечает в своем свитке. Дети гражданских, сидящие перед нами на нижней парте, послушно записывают слово в слово. Мой взгляд скользит по соседнему ряду, где Наруто постоянно чешет затылок, а Киба ему нашептывает что-то на ухо, на что получает смешки и махание рукой, мол не мешай. На заднюю парту не оборачиваюсь, я чувствую тяжелый взгляд Саске весь урок, ему удивительно удается совмещать ведение конспекта и прожигание дыры в моем затылке. Следующий урок каллиграфии проходит интереснее. От неловких движений мой свиток превращается в сборище кривых иероглифов, усеянных черными крапинками. Даже моя прошлая жизнь не дает мне преимущества перед японскими иероглифами. Или китайскими? Здесь это называется всеобщим языком. Но о языках в конкретных странах никто никогда не упоминал, возможно, их уже и не существует. И мой мозг плавится от диссонанса и необходимости сопоставления: слова могут состоять из букв, а могут быть записаны одним кандзи. Моя рука немеет, губы сильно сжаты, а дыхание становится нервным и дерганым, когда звонок в очередной раз расходится трелью и Ирука-сенсей говорит: — Что ж, на сегодня достаточно. Давайте завершим наш первый учебный день экскурсией по Академии: пройдемся по аудиториям и додзё, где будут проходить ваши занятия. Вставайте в шеренгу по двое! Дети взрываются радостным гулом, с грохотом отодвигают стулья, прячут кисти, свитки в свои подсумки и спешат занять первые места, чтобы лучше слышать рассказ Ируки-сенсея и первыми увидеть обещанные учебные классы. Ино перехватывает мое онемевшее запястье и утягивает меня в неровную колонну. Мы оказываемся третьей парой, перед нами Наруто и Сакура, Киба с гражданской девочкой. — Наконец-то, — шепчет Ино, поправляя волосы и оглядываясь назад. — Еще бы одна минута этих иероглифов и я бы стерла себе память техникой клана. Я киваю ей, давя улыбку. Позади нас встает Шикамару с Саске, который снова окидывает меня тяжелым взглядом и хмурит брови. Я вопросительно веду головой вверх, и в ответ получаю лишь отрицательные покачивания, потому что в следующий же миг наша шеренга начинает выдвигаться из класса. Ирука-сенсей ведет нас по бесконечным коридорам. Мы проходим мимо Главной Библиотеки — огромного зала с уходящими под потолок стеллажами со свитками и книгами, где в полумраке шуршат страницами взрослые чуунины. — Начиная с пятого курса, вы проведете здесь сотни часов, изучая географию барьеров, — негромко комментирует Ирука, и Сакура завороженно прижимает ладони к щекам. Мы поднимаемся на третий этаж, где коридоры заметно шире и из-за дверей доносятся громкие ломающиеся голоса подростков. Я замечаю на одной из табличек надпись 901 и заглядываю в класс через небольшое окно в раздвижной двери. Одиннадцатилетки сидят за партами, дискутируют с учителем, который стоит, присев на край своего стола. Ино резко замирает рядом со мной, и Саске позади едва не врезается в ее спину и недовольно фыркает. — Ирука-сенсей! — звонко зовет она. — А как вообще работает эта реформа для тех, кто учился до нас? Мой кузен перешел на шестой курс и должен был выпуститься в этом году, но его заперли в девятом классе! Это как? Ирука останавливается и оборачивается к нам. На его лице появляется сложная, чисто чуунинская улыбка человека, который сам полночи разбирался в новых приказах Совета. Мы отдаляемся от класса 901 и окружаем учителя. — Администрация хокаге пересмотрела всю структуру, Ино, — спокойно отвечает он, пересчитывая детей взглядом. — Реформа коснулась каждого, кто не успел сдать экзамен на генина. Система сдвинулась по жесткой шкале, чтобы продлить обучение и дать старшим более серьезную боевую базу. Пока Ино продолжает задавать вопросы, я хмурюсь и пытаюсь сопоставить в голове эту сложную математику реформы. Второй курс стал третьим, их первый год обучения в старой Академии засчитали сразу за два. Третий курс теперь пятый, четвертый — седьмой и пятый — восьмой. Видимо, именно с седьмого добавляются новые дисциплины по продвинутому тайдзюцу и контролю чакры, факультативы для клановых детей. Шестой курс отделяет от выпуска целых три года. Им добавляют тактику, международное право, выявление и контроль стихийной чакры. — Ого… — тихо шепчет Сакура передо мной, ее пальцы судорожно сжимают лямку сумки, — значит, старшим добавили больше всего времени? Три года сверху? — Деревне нужны сильные лидеры, Сакура, — веско отвечает Ирука-сенсей, разворачивается и ведет нас дальше. — Мир меняется, и требования к шиноби растут. — По-моему, это просто издевательство, даттебайо, — громко бурчит Наруто и перепрыгивает через порожек. — Три года лишней каллиграфии? Да я бы с ума сошел! Саске, а ты чего молчишь? Твой брат Итачи вообще Академию в одиннадцать лет окончил, а нас тут собираются мариновать! Саске каменеет. Его лицо бледнеет, а кулаки в карманах брюк сжимаются так, что я слышу треск ткани. Наруто попал в самое уязвимое место его гордости. Сравнение с гениальным Итачи для шестилетнего Саске — соль на открытую рану. — Закрой рот, Узумаки, — цедит сквозь зубы он. — Клан Учиха станет лучшим при любых правилах. Десять лет или двадцать — я все равно буду сильнее тебя. — Давай проверим прямо сейчас! — Наруто резко разворачивается, а Ино тянет меня в сторону, чтобы не быть между мальчишками. Я отхожу к стене и скептически смотрю на Саске. Одноклассники, шедшие позади нас, проходят мимо, озираясь на замерших Наруто и Саске, но все равно спешат за Ирукой, не желая получать нагоняя. Киба, заметивший, что мы отстали, в несколько шагов оказывается рядом и показушно отдает честь, прерывая назревающую драку. — Эй, будущие хокаге, сенсей уже ушел в Оранжереи. Шевелитесь, а то нас запрут в библиотеки до ночи. И это срабатывает. Наруто показательно фыркает, а после отворачивается. Саске морщит нос и закатывает глаза. А Ино у меня над ухом хихикает с несостоявшегося выяснения отношений и повторяя, что учеба будет очень интересной. В Оранжерею ведет небольшой коридорчик с третьего этажа. Это отдельное стеклянное помещение в два уровня. В нем стоит душный влажный воздух, наполненный разнообразными запахами цветов и трав. Мы остаемся на широком балконе второго этажа теплицы, тянущемуся по всему периметру и имеющему рабочие столы и стеллажи со свитками. В центре Оранжереи расположены растения с длинными стеблями и крупными листьями, тянущимися к самому потолку. Ирука-сенсей ведет нас на первый уровень по винтовой лестнице. И я с любопытством мотаю головой, рассматривая всевозможные растения, привезенные из Стран Болота и Травы. У одного из угловых стеллажей я замечаю несколько полок с душистой мелиссой, ее листики нежатся в дневных лучах солнца. И делаю несколько шагов к ним, вдыхая полной грудью знакомый аромат. — Макото, не отставай! — звонкий голос Ино вырывает меня из легкого оцепенения. Я поспешно отхожу от стеллажа и прячу руки в карманах брюк. Наша неровная колонна движется дальше — мимо полигонов метания оружия, запертых лабораторий теории ниндзюцу и фуиндзюцу, додзё для отработки тайдзюцу и клановых факультативов. День плавно переваливает за полдень, смазываясь в бесконечный калейдоскоп коридоров, аудиторий, полигонов, правил и запретов. И когда Ирука-сенсей выводит нас на улицу, объявляя, что первый учебный день окончен, солнце медленно склоняется к крышам домов, окрашивая их в цвет спелой хурмы. Шумная толпа одноклассников рассыпается в сторону торговых улочек, а мы с Саске молча направляемся по пыльной дорожке в сторону окраины деревни. Ноги гудят от усталости после изнурительной экскурсии Ируки-сенсея, а спина Саске напряжена так, словно он находится на враждебной территории. Его маленькие пальцы до побеления сжимают свиток с расписанием, брови сведены на переносице. Я слышу, как он громко дышит и готовится заговорить. Все утро и весь день Саске сдерживал свое негодование и теперь, оставшись наедине со мной, без лишних ушей одноклассников, он готовится к этому разговору. Я скучающе очерчиваю дугу глазами, от одной крыши к другой, вслушиваюсь в шорох наших шагов, отдаленный гул оживленных улиц. Ветер легко кружит вокруг нас запахи просыпающейся природы, приправленные ароматами еды из открытых едален. Анбу все еще нет. Хотя я до последнего была уверена, что в Академии и деревне они будут следить за каждым моим шагом. — Почему она, Макото? Саске резко останавливается прямо посреди дороги, не доходя до ворот квартала десятка метров. Я не ожидаю этого от него, поэтому останавливаюсь лишь спустя секунды, вырываясь вперед и удивленно оборачиваясь. Он смотрит на меня своими ониксовыми глазами, в которых я различаю такую детскую, но уже пугающе концентрированную обиду. — О ком ты, Саске? — Ты прекрасно знаешь, о ком я! — его голос срывается на резкий, громкий шепот. Саске делает шаг ко мне, сокращая расстояние. — Яманака Ино. Ты села с ней за одну парту. Ты ушла с ней на перемене. Ты встала с ней в пару на экскурсии! Клан должен держаться вместе, Макото. Отец ясно дал понять: мы лицо Учиха в этой Академии. Ты должна была сесть со мной, со своим братом. А ты выбрала чужачку из менталистов. Почему? Я сощуриваю глаза. Меня колет осознание его одержимости. И если его забота последних месяцев была грубой и жесткой, не выходящей дальше наших встреч вечером дома, то сейчас он хочет оградить меня ото всех, сделать себя центром моего мира. — Я села там, где посчитала нужным для учебы, Саске, — мой голос звучит ровно, сухо, отсекая любые попытки помыкать мною. — Ино — сильный союзник. Нам предстоит учиться здесь десять лет. Замыкаться только друг на друге внутри класса — стратегическая глупость. Думаю, Итачи-нии-сан и отец согласятся со мной. — Мне не нужны союзники! Мне нужна моя сестра! — Саске делает еще один шаг ко мне. Его рука хватает мое запястье, больно сжимая. — Эй, молодежь! Чего шумим на весь квартал? С боковой дороги, огибающей высокий забор клановой земли и гражданские дома, появляется Шисуи. Он запускает пятерню в свои кудрявые волосы, растрепав их еще сильнее, и вклинивается между нами, открыто улыбаясь, но внимательным взглядом быстро сканирует наши выражения лиц. Шисуи кладет тяжелую ладонь мне на макушку, а затем аккуратно высвобождает мое запястье из цепкой хватки Саске. Мальчишка сразу же прячет руки за спиной, делая шаг назад. — Шисуи-сан! — Саске дергается, его лицо бледнеет от досады, но он упрямо не опускает плечи. Появление старшего Учиха его не отрезвляет, и яростный взгляд теперь переходит на Шисуи. — Скажи ей! Она в первый же день в классе бросила меня ради какой-то Яманака. Я тоже делаю шаг назад, наблюдая как Шисуи мягко, но непреклонно перехватывает предплечье Саске, уводя его из моего пространства. Его темные глаза на секунду задерживаются на моих, и у меня перехватывает дыхание. Он знает. В тайну мокутона посвящен еще один человек. Сердце ускоряет свой ритм. Я доверяла Шисуи до пробуждения мокутона, но его не было так долго, что теперь я не знаю, кто он и что в его голове. Хотя Шисуи легче разгадать, чем Итачи, который нес мою тайну в одиночестве… Нет. Знает кто-то еще. Тогда в лесу я слышала звуки, не похожие на лес. Я видела красный огонек, не похожий на звезду. Также светилась прорезь глаз в маске пса у анбу в канун Нового года. Это тот самый анбу, от которого несет опасностью и озоном. Наставник Итачи. — Саске, маленьким Учиха не идет быть такими ревнивыми буками… Голос Шисуи доносится до меня сквозь призму собственных мыслей. Взгляд расфокусируется. Я пропала. Когда секретом владеют более двух людей, это перестает быть секретом. А я ведь всего лишь хотела жить. — …все сделала правильно. Шиноби должен обрастать связями вне клана. К тому же Яманака — прекрасные менталисты. Если ты будешь на нее так шипеть, она вообще откажется от тренировок с тобой. — Я не… — Саске замолкает и впивается в меня пронзительным взглядом. А я мотаю головой, борясь с желанием рассмеяться и зарыдать одновременно. — Ладно, — Шисуи обнимает нас за плечи, прогоняя все мои мысли, и я наконец-то снова вижу мир четким. — Итачи и Изуми устроили целый пикник на обрыве, чтобы отпраздновать ваш первый день в Академии. Туда сейчас вся школьная банда подтягивается. Идем быстрее, пока всю еду не съели. Я послушно иду за Шисуи, который ведет нас окольными путями через жилые дворы, а после мы оказываемся на лесной тропинке. Закатное солнце мягко касается верхушек деревьев оранжевыми тонами, уступая место восходящей луне и вечерней прохладе. Лес встречает нас сыростью, запахами смолы и расцветающей природы. И я прикрываю глаза, интуитивно продолжая свой путь. Гомон голосов и потрескивающийся костер я слышу раньше, чем деревья раступаются и позволяют увидеть открытое пространство утеса, под которым расстилается квартал и деревня. Здесь уже собрались двадцать или тридцать детей возрастом от шести до одиннадцати лет — все те, кто сегодня пошел в Академию, чтобы узнать, что учеба продлевается на несколько лет из-за новой реформы хокаге. У меня перехватывает дыхание. Яркие искры пламени летят в чернеющее небо и жаром встречают нас на поляне. Младшие дети носятся, смеются и громко голосят, постарше — либо объединены в небольшие группки, либо помогают Итачи и Изуми. Я вижу, как Тайко таскает бревна вместе с другими мальчишками, расставляя их вокруг костра в импровизированный круг под руководством Итачи, склонившегося над костром. Несколько девчонок во главе с десятилетней Хазуки расстилают брезентовые коврики и перекидываются фразами с веселой Изуми. В квартале мы редко пересекаемся вот так — без оглядки на ранги отцов, миссии и успехи. Открыто и непринужденно. Обычно мы проходим мимо друг друга с отстраненными кивками вместо приветствия, запертые в собственных амбициях и гордости. Но сегодня… сегодня эта новая реформа и вечная слежка анбу сжимают нас в кулак, заставляя на одну ночь забыть обо всем и просто побыть детьми. Изуми крутится у костра, ее лицо покраснело от жара, а в руках она держит поднос с печеньем. При виде нас, она облегченно выдыхает. — Наконец-то! Шисуи, где ты их ловил? — звонко кричит она. — Идите к нам, Итачи только закончил разводить огонь! Я улыбаюсь шире. Эмоции Изуми быстро заполняют меня, вытесняя тревогу, и я первой иду к ней, уворачиваясь от носящихся детей — они пытаются выбрать наиболее удобное бревно, чтобы и к еде поближе, и к теплу, и к старшим. Саске в какой-то момент оказывается впереди меня, радостно садящийся на место рядом с Итачи, которое тот специально берег для младшего брата. Его плечи наконец-то расслабляются и бледное лицо отпускает хмурая маска братского собственничества. Я сажусь поодаль от братьев среди компании Хазуки, щебечущей о мальчишках Нара и Инузука. Изуми опускается рядом, протягивая мне чашку с горячим чаем. Мелисса окутывает меня своим свежим лимонным ароматом, и я делаю большой глоток, наслаждаясь обжигающим теплом. Мясо шкворчит на углях, картошка уютно потрескивает в золе, а закатные цвета постепенно разбавляются сумраком и первыми звездами. Вокруг костра завязывается беседа, не затрагивающая политику и новую реформу — легкая беседа об Академии. Словно дети шиноби становятся обычными детьми на этот вечер. — …да я тебе говорю, нам просто повезло! — одиннадцатилетний Тайко перекидывает из руки в руку запеченную картофелину, смешно дуя на пальцы. — Наш Токума-сенсей в анбу служил, у него шрам через всю щеку! Он сегодня на первом же уроке тактического маневрирования сказал: «Если кто-то прольет тушь на парту, заставлю слизывать языком». Вот это я понимаю суровость. — Ой, напугал, — Хазуки рядом со мной фыркает и тянется за печеньем. — Нашу группу отдали чуунину из клана Абураме. Мацу-сенсей зовут. Он всю лекцию по травологии простоял неподвижно, засунув руки в карманы, а его жуки-кикайчу ползали по доске и сами выстраивались в иероглифы! Нам даже записывать было не надо, просто смотри и запоминай. Саске, а у вас кто? Ирука? Саске, сияющий от близости Итачи, вскидывает подбородок. — Да. Ирука-сенсей. Он строгий, но справедливый. Заставил Наруто извиняться перед всем классом за то, что тот опрокинул стул. — О-о-о, — протягивает Тайко, возвращая внимание к себе. Он справился с очисткой картофелины и теперь наслаждался ее поеданием. — Ирука тот еще зануда. Но говорят, что вопросы двух его учениц заставили его знатно попотеть над ответом. Да, Макото? Я удивленно приподнимаю брови и перевожу взгляд от кружки на Тайко. В его глазах пляшут смешинки. — Я просто хотела знать правила этой игры, — тихо отвечаю я, делая глоток. — Чтобы понимать, сколько свитков придется исписать за эти десять лет. — Свитков? — мальчишка взрывается громким хохотом. — Да мы эти свитки к пятому курсу пустим на костры, если реформа не отменится. Мы не можем так долго просиживать штаны за партой. — Вот именно, в конце этого курса мы должны были выпуститься и пополнить ряды Полиции, — поддакивает ему девчонка с двумя косичками и с челкой набок, она кривит губы, стискивая кулаки. — А они засадили нас на еще целых два года. И вместо одного, нам ждать целых три года выпуска. — «Десять лет. Именно столько мы вам даем, чтобы вы окрепли, чтобы познали не только искусство боя, но и ценность связей, истории и созидания. Коноха — это одна большая семья», — невесело цитирует десятилетний Исаму, поправляя круглые очки и подбирая колени ближе к груди. — Теперь точно, клетка захлопнулась над нашими головами. — Мой отец такой скандал сегодня устроил… — Моя мать ходила в администрацию Академии, но ее не пустили! — …а мои старшие братья… Детские возмущенные голоса срастаются в единый гул, в котором перестают различаться слова — только обида ядовитыми путами сковывает всех, заставляя некоторых вскакивать на ноги и кричать громче. Я вздыхаю. Атмосфера вокруг накаляется сильнее, чем на собраниях старших Учиха. — Народ, — Шисуи встает на ноги, пытаясь хоть как-то успокоить разбушевавшихся детей. — Народ! Тихо! Но его никто не слушает. Я закрываю глаза, массируя виски. Внутри разрастается напряжение, болью колет макушку. Голову начинает разрывать. Сегодняшний день, такой насыщенный на эмоции и события, на новые лица и имена, железным жгутом перетягивает и сдавливает мозг. В уголках глаз выступают слезы, и я стискиваю зубы, стараясь не вслушиваться в детские обиженные голоса. Так хорошо начавшийся вечер превращается в балаган. Внезапно все затихают, а лицо опаляет сильный жар. Я распахиваю глаза, замечая как пламя возвращается обратно в костер, послушно потрескивая ветки и выпуская редкие оранжевые искры в небо. Итачи опускает руки, явно применивший только что какую-то технику, он молча садится обратно, пока Саске восторженно на него смотрит, разинув рот. Изуми рядом со мной выдыхает и натягивает улыбку, поправляя край черного хаори. — Вы так тоже сможете к концу обучения в Академии, — медленно произносит Итачи, серьезно обводя ониксовыми глазами притихших детей. — Я понимаю ваше недовольство, но поймите и вы, что вам дарованы лишние годы спокойной жизни, которых не было у ваших предшественников. Защищаешь указы хокаге, участвуешь в акциях против власти, шпионишь в анбу ради отца. Итачи, ты каждый раз поворачиваешься новой стороной ко мне. Его слова заставляют задуматься каждого на этой поляне, и критика новой реформы больше не звучит этим вечером. Сначала неуверенно, затем смелее возвращаются незамысловатые разговоры о дисциплинах, учителях, одноклассниках, гражданских девочках, запавших на мальчишек Учиха. И все наконец-то расслабляются, позволяя себе быть просто детьми.