Спутанные карты

Are you, are you

Coming to the tree

Where they strung up a man they say murdered three.

Strange things did happen here

No stranger would it be

If we met up at midnight in the hanging tree.

Придешь, придешь

Ли ты к дереву,

Где они вздернули человека, который, говорят, убил троих.

Странные вещи произошли здесь

И не будет странным,

Если мы встретимся в полночь на дереве висельника.

The ruckus. The hanging tree

Сильный ветер дует в лицо, подхватывает и стремится унести с собой мой вязанный плед, в который я кутаюсь дрожащими пальцами. У него ничего не получается: я крепко цепляюсь в ткань на плечах, кожей чувствуя аккуратные ногти. Это было глупо: решить выйти на улицу в одной домашней одежде и прихватить только плед. Но мне нужно было быстрее оказаться на воздухе, почувствовать этот ледяной мороз, быстрее пустить его в свои легкие и мозг. В четырех стенах было слишком душно, мрачно, одиноко. Я открываю рот, глубоко вдыхаю. Печать глухо ворочается в позвоночнике, скребет кости. Делаю несколько шагов вперед и облокачиваюсь о невысокие перила, вытягиваю губы в форме «о» и выпускаю еле заметное облачко пара, быстро растворяющееся в воздухе. Ночь молчит. Даже ветер затихает. Сад укутан в свежий снег, на высоком заборе лежат белые нетронутые шапки. Я лениво веду взглядом по ровным дощечкам темно-зеленого забора, потом чуть выше — по стволам возвышающихся за ним деревьям, редким стенам и крышам других клановых домов. На языке все еще стоит привкус домашней гречневой лапши, традиционного праздничного блюда. Чай с мелиссой не смог разогнать его и после трех чашек подряд. Это был самый странный Новый год в моей жизни. Мне хотелось как можно быстрее оказаться в своей комнате, закрыть глаза и уснуть, чтобы не слушать воодушевленные речи Фугаку, счастливого Саске и Микото, старающейся веселиться со всеми и не переживать, что Итачи отправили на опасную миссию в канун праздника. Но как только я оказалась одна, залезла под теплое одеяло перед глазами появилось лицо Изуми. Бледное, обескровленное, мертвое. Меня сотрясает судорога, желудок неприятно воет. К горлу подкрадывается тошнота. Я запрокидываю голову, пытаюсь глубоко дышать, чтобы успокоиться. Итачи стал жестче после вылазки в ночь солнцестояния. В нем явно что-то окончательно сломалось, или он принял неизбежность грядущего. Но его методы изменились. Сегодня утром он без остановки показывал мне смерть Изуми, пока меня рвало, а из глаз текли слезы. Она умирала каждый раз по-новому, страшнее и ужаснее. Я не видела ее убийцу, я видела только как ее тело ломалось раз за разом, красивое лицо искажалось от боли и ужаса, глаза тухли, становясь стеклянными. Он нашел мое слабое место. Изуми стала для меня сестрой. Только с ней я чувствовала спокойствие. И понимала, что мы все преодолеем. Мне стало казаться, что я справлюсь. Пока этим утром Итачи не убивал ее десятки раз, требуя от меня молчания и отсутствие реакции. Я выравниваю голову, вглядываюсь в деревья. И замираю. На широкой ветке, над забором, стоит высокая фигура. В темных облегающих одеждах и с металлическими щитами на груди. Лицо скрыто керамической маской, пепельные волосы слабо колышатся. Я вижу в прорезях для глаз, как загорается красный огонек. Он блестит по-звериному опасно. Я напрягаюсь, чувствуя через это расстояние его мощь. Это он. Он следил за мной осенью. А теперь он здесь. Легально. После той ночи зимнего солнцестояния, когда шиноби Учиха проникли в архивы анбу, хокаге молчал день. Он дал клану отпраздновать свою победу. А на следующее утро ввел новые указы, оборвав любую власть и свободу. И самым унизительным стал постоянный конвой анбу. Это было преподнесено как забота о порядке и безопасности клана, во избежание недопониманий между гражданскими и шиноби. На каждом перекрестке, на каждой крыше, даже в полицейских патрулях теперь всегда был представитель власти хокаге. Бум. Я отрываю взгляд от высокой фигуры, пытаюсь определить откуда доносится глухой звон. Бум. Бум. Размеренный, никуда не спешащий, колокол начинает свой путь в сто восемь ударов. Обещая каждым следующим очистить души от пагубных страстей. Но этот гул только мрачным колпаком накрывает наш молчаливый союз двух одиночеств в этой ночи. Что это за техника. Почему его глаз горит таким же алым, что и шаринган? И это определенно не Учиха — Итачи единственный, кто удостоился привилегии служить в элитном отряде хокаге. Да и вряд ли гордость Учиха позволила бы ему следить за кланом и домом Фугаку-сама. Насколько же ты несчастен, что вынужден нести службу в такой светлый и семейный праздник, сторожить чужую семью как верный пес своего хозяина? Я вглядываюсь в его керамическую маску, впитывая каждую линию и изменяющуюся форму — вытянутую к носу и двум звериным ушам, золотая краска поблескивает в кривой линии пасти. Красный огонек на мгновение пропадает. А я беззастенчиво продолжаю смотреть, пока со стороны центра деревни продолжают доносится глухие удары колокола главного храма. Бум. Я сбиваюсь со счета. Это пятидесятый или семидесятый? Но звон кажется тяжелее предыдущих, долгим эхом расходящийся в моей голове и отзывающийся простым «слепота». Именно тот оттенок человеческой глупости, за который мы платим постоянной слежкой, надломленным счастьем и будущим разрушением. Учиха слепы в своей ярости. Коноха слепа в своей жестокости. Даже этот человек, стоящий на ветке и следящий за домом Фугаку, слеп, потому что думает, что маска и приказ делают его правым. Небо тихо низвергается хрустальными снежинками, аккуратно опускает их на землю и мои плечи. Их белизна неистово горит на бордовом пледе, отзывается морозом в моем позвоночнике. Я продолжаю смотреть в упор. Потому что знаю, что сейчас он ничего не сможет сделать. Он может только наблюдать, записывать, молчать и терпеть, но никак не переступать порог, вступать в словесные баталии и идти на контакт. Идеальный солдат неидеальной системы. Слепота. Сейчас это звучит как дар, которого я лишена навсегда. Я вижу слишком много, слышу и понимаю, складываю страшные пазлы из кусочков обрывочной информации. Бум. Бум. Бум. Последняя тройка ударов разносится по всей деревне, забирается во все щели и дыры, очищает души от грехов и дает разрешение вступить в новый год. Январь начинается тревожным привкусом на языке, перемешанным с гречневой лапшой и кислотой желудка. А еще безмолвным диалогом с незнакомцем, сидящим на цепи. И кто знает, когда эта цепь лопнет.

***

Зимние дни летят как скоростной поезд, пропуская менее приоритетные остановки и задерживаясь на важных событиях, которых происходит крайне мало. По крайней мере те, о которых мне известно. Первый месяц нового года становится для меня удушающим, вязким и однородным. Я делаю одно и то же, живу по повторяющемуся циклу: проснуться, заварить чай, уйти в дальний додзё и просидеть там большую часть дня, пытаясь совладать с печатью, которая с приходом самых жестоких холодов зверствует все сильнее. Вечерами меня встречают либо Изуми, печально поджимающая губы и шепчущая свои светлые идеи, способные повлиять на детей и их мировоззрение, либо Саске, молча сопровождающий меня до дома Фугаку-сама, либо одиночество, позволяющее мне идти медленно, окольными путями, оттягивая до последнего возвращение в четыре ненавистные стены. И во всех вариантах мою спину прожигают внимательные глаза моих конвоиров. Они передвигаются бесшумно, их почти не видно, но они и не пытаются скрываться, имея полное право находится на территории клана Учиха. А ночами я не могу уснуть, впиваясь пальцами в лопатки, и зажмуриваюсь до ярких пятен перед глазами, потому что холод печати никуда не уходит и мелисса не может вечно его заглушать. Итачи я не вижу. С кануна нового года, когда ему назначили внеплановую миссию, он появляется дома всего пару раз, и то — сменить вещи, отчитаться Фугаку и снова отправиться на следующую. Микото это расстраивает, ее руки начинают чаще дрожать, а кожа совсем бледнеет из-за страха за старшего сына. Успехи Саске лишь изредка вызывают ее искреннюю улыбку, что неимоверно обижает его и злит. Я наблюдаю за его медленным обрастанием скорлупой озлобленности на брата, деревню, себя. И у меня нет сил помочь ему, удержаться, оставаться как можно дольше ребенком, без этой отравляющей ненависти. Мне бы самой удержаться. К концу января у Изуми готов план. Она вступит в оппозицию, войдет в круг приближенных Фугаку-сама, и сможет следить за ходом событий изнутри кланового бессилия. А если ей откажут, то она переключится на детей, еще не поступивших в Академию. Их умы сейчас мягкие, податливые, из них можно вылепить все, что угодно. И счет после зимнего солнцестояния начал идти на дни, а не месяцы. В моменты наших разговоров с Изуми в доме Айамэ-ба-сан, добродушно позволяющей нам проводить небольшие собрания у нее на кухне за горячим чаем и вдали от холодных взглядов анбу, я начинаю верить, что все может наладиться и что две девчонки, могут повлиять на целый клан. — Деточки, я видела столько войн и бессмысленных смертей, стольких глупцов, опьяненных жаждой власти и своей правотой. Но я также видела и свет, который несли храбрецы, жаждущие справедливости и мира. То, чем вы здесь занимаетесь — измена клану и будущее спокойствие деревни одновременно. Выбрав путь, вы не должны с него сходить. Честность и преданность своим идеалам — вот, чему неосознанно доверяют люди. Айамэ-ба-сан невысокая, ее лицо все в морщинах, седые волосы всегда стянуты в тугой хвост на затылке. Она ходит в неизменном кимоно бордового цвета и опирается на трость, потому что старая рана в правом бедре начала ныть несколько лет назад и так и не затихла. Ее старые глаза все еще лучатся ясностью, а тонкие пальцы помнят рукояти кунаев, сменившиеся на обычные вязальные спицы. Она редко комментирует наши разговоры, чаще просто хлопочет около нас, стараясь накормить всей едой, которая у нее есть, а после уходит отдыхать, оставляя нас одних. Ей не нужно видеть нас, чтобы чувствовать, что пустой дом наконец-то наполнен людским теплом. Ведь последние годы она проводит в затворничестве, потеряв единственную дочь во время третьей мировой войны. И только в ее доме я чувствую себя в безопасности, хрупкое умиротворение окутывает меня теплым одеялом, а печать затухает, оставаясь за стенами этих уютных комнат. В один из вечеров, когда мы засиживаемся дольше обычного, за окном воет внезапно разыгравшаяся метель, хотя утром была совершенно ясная погода. Поежившись и сильнее укутавшись в старую шаль Айамэ-ба-сан, я дую на горячую чашку чая и наблюдаю, как о стекло разбиваются комья мокрого снега. Изуми рядом уплетает за обе щеки домашнее печенье, внимательно разглядывая старую фотокнигу, которую перед нами положила старушка. Теплый свет ламп желтыми кругами ложится на вышитую скатерть и деревянные стены. — Это мой отец, — ее старый голос скрипит в такт с переворачивающийся страницей, — раньше наше родство было строжайшей тайной, я была рождена первенцем в патриархальном обществе, еще и от внебрачного союза. И перед богиней Аматерасу, это был наистрашнейший грех. Но прошло столько долгих лет, я пережила практически всех. И братьев с сестрами, и их детей, некоторых внуков… кроме Фугаку и его сестры. Я полагаю, этот грех искуплен, раз я пережила даже собственную дочь. Она указывает пальцем на высокого мужчину в окружении молодых юношей и девушек. У него растрепанные длинные волосы, надменное лицо и поза, спокойная и властная одновременно. Глаза сужены в опасном прищуре, губы застыли в надменной ухмылке. Даже сквозь фотографию, сделанную более полувека назад, от него разит немыслимой силой. — Он был могущественным, страшным в гневе. Был основателем нашего клана. Основателем Конохагакуре. Меня печалит, что его история стирается. Что уже никто не помнит, что именно Учиха стояли у истоков. И рука об руку с Шодай строили наш мир с нуля. Учиха были тенью, а Седжу — светом. Двумя людьми, носящими один титул хокаге. Только один был всегда на виду, другой правил из тени. И это был самый прекрасные союз и несколько лет. Пока у моего отца не помутился рассудок от этой власти: она сжирает изнутри, если ты не настолько силен, чтобы действовать из благих побуждений ради своих подчиненных. Он стал жестоким, безжалостным, безумным. Я медленно пью чай, сжимая холодными пальцами бока горячей чашки. И стараюсь не упустить ни слова. То, что Айамэ-ба-сан является такой значимой фигурой, становится для меня откровением. — Тьма всегда должна уравновешиваться светом. А свет должен сосуществовать со тьмой. Это непобедимый тандем. Страницы медленно переворачиваются одна за другой. На них запечатлены лица давно мертвых Учиха: женщин, детей, мужчин. На одной из фотографий морщинистая рука Айамэ-ба-сан задерживается дольше, неосознанно поглаживая пальцами выцветающие лица двух молодых мужчин — ее отца и второго, незнакомого мне, с мягкими чертами лица, доброй улыбкой и прямыми волосами. — Когда безумие охватило отца окончательно, он вызвал на бой своего близкого друга, того, с кем делил власть, того, кого любил и ненавидел до беспамятства. Хаширама победил. И проиграл одновременно, лишившись части себя. Его лес бушевал от горя, деревья вокруг Конохагакуре почернели, то и дело между домами пробирались черные, безжизненные корни. Изуми прерывисто вздыхает, придвигается ближе, чтобы рассмотреть лица мужчин. — Хотите сказать, что они были любовниками? И Коноха — это их общее детище? — Да, — Айамэ-ба-сан медленно кивает, по ее щеке бежит еле заметная слеза, утопает в вороте кимоно, — я плохо знала отца, моя мать перебралась на окраину сразу же после моего рождения, тогда в Конохагакуре не было четких разделений территорий, все были дружны и готовые прийти безоговорочно на помощь, не как сейчас — лишь бы потявкать из-за своего забора и отвернуться, когда сосед в беде. Я чувствую неловкость. Мы становимся свидетелями откровений, которых не просили, история основания деревни резко превращается в трагедию двух сердец. И я туплю взгляд, ковыряя пальцем край шали. — И как долго Хаширама прожил после смерти… вашего отца? — Его сила сожрала его слишком быстро, — качает головой Айамэ-ба-сан и прикрывает глаза, делая глубокий вдох. — Мокутон и так было сложно сдерживать из-за его противоречивых чувств к отцу. А после его смерти — он зачах за считанные года, иссох изнутри. А на месте его могилы вырос целый лес. Мокутон… сложно сдерживать из-за противоречивых чувств… Получается, даже у такого великого человека, как Шодай, не получилось усмирить мокутон. Чего же я тогда ожидаю от себя? Невозможного. — Это ужасно, обладать силой, которая убивает тебя, если ты кого-то любишь и скорбишь, — протягивает Изуми, ее глаза блестят от набежавших слез, и она сжимает ладонью морщинистую руку. Я закусываю щеку. Печать проворачивается ножом в позвоночнике от слов Изуми. — А где Сенджу сейчас? Если их предок был таким прекрасным политиком, основателем Конохи, и в их крови предрасположенность к мокутону и свету. Почему к власти пришел клан Сарутоби? — вопросы срываются быстрее, чем я успеваю себя остановить. Старейшина Учиха, придавшаяся воспоминаниям своего детства и юности — прекрасный живой источник информации. — После Хаширамы никто больше не пробуждал мокутон. А клан, как единица общества, не может существовать без своей кровной техники. Сенджу разбрелись по миру, кто-то основал свои кланы, кто-то просто затерялся в истории. Единственный клан, который смог прожить более полувека и является побочной ветвью Сенджу — Узумаки. Но и они подверглись зверскому истреблению. Представителей Сенджу и Узумаки можно пересчитать по пальцам, — Айамэ-ба-сан закрывает фотокнигу, сжимает пальцами ее края. — Сенджу могли бы быть несменяемой династией, ведь мокутон является одной из сильнейших способностей нашего мира. Но к сожалению, он утрачен. И единственный потомок Хаширамы — Цунаде уже не в том возрасте, чтобы продолжать род. Сенджу окончательно умрут вместе с ней. И Учиха останутся последними хранителями этой истории. — Это так печально. Многие величественные кланы просто умирают, потому что дети не успевают жить в перерывах между войнами и обзаводиться семьями для продолжения рода, — шепчет Изуми и закрывает лицо руками, ее плечи мелко подрагивают. — И меня так убивает, что наш клан проклят ненавистью и болью, чтобы пробудить нашу силу, которая должна защищать детей и стариков, защищать мир. То есть наш родоначальник был соправителем Шодай хокаге, а сейчас нас считают предателями и дикими зверями, которых нужно запереть в этом старом дряхлом квартале. Изуми не сдерживается. Она отрывает руки от лица и плачет в голос. Месяц напряжения, постоянных обсуждений, попыток найти наилучший безболезненный путь для восстановления доверия к клану, слежка анбу, несправедливость, немое осуждение деревни, отсутствие и отстраненность Итачи, депрессия матери, скудные низкоранговые миссии, — все это переполняет ее сердце, и самообладание дает трещину, кривую, острую, разрастающуюся каждое мгновение. — Я не хочу жить в этом мире. Печать жжется, реагирует на надрывный плач Изуми. Я смотрю на свои маленькие ладони, которыми должна утешать подругу, но вместо этого только сжимаю в кулаки, впиваясь ногтями в нежную кожу. То, от чего я желала отгородиться и не иметь ничего общего, уже случится в мою дверь. Война уже началась. Просто не настолько масштабная и громкая, чтобы ее сразу же заметили. Она гнусным образом обезоруживает по одному, доводя до отчаяния. Боже, я просто хочу исчезнуть, закрыть глаза и больше не быть в этом страшном мире. — Изуми, — мой голос хрипит, а по каналам чакры льется колючий мороз, — завтра ты сделаешь все, чтобы Фугаку поверил в твою преданность и желание изменить наш мир. Мы начнем делать то, что в наших силах. Если потребуется, мы добьемся правды от Итачи и заставим его быть на нашей стороне. Возможно, про Итачи я слишком уверенна. Плач затихает, Изуми трет свои глаза и щеки, размазывая слезы по лицу. Ее нос покраснел, губы судорожно ловят воздух. — Макото права, — Айамэ-ба-сан кивает, снова берет в руки фотокнигу. — Вы столько дней приходите ко мне, обсуждаете мир во всем мире, простраиваете планы на месяцы вперед. А сейчас — распускаетесь и заливаетесь слезами. Деточки, вы выбрали путь, так следуйте ему. Подняв голову и стойко выдерживая все испытания. Это ваш путь шиноби, — она поднимается, стул скрипом отодвигается назад, — несите его с честью. Я не для того рассказала вам эту историю, чтобы вы захлебывались в жалости к самим себе. Жестокие слова бьют похлеще куная, и Изуми выпрямляет спину, отрывая руки от лица. Ее щеки заливает стыд, а глаза наполняются взрослой решимостью. — Я сделаю это. Завтра. И на следующий день она правда это делает. Приходит к Фугаку-сама лично, ее пускают без вопросов к его кабинету в резиденции Полиции. Видимо, непоколебимая решимость в девичьих глазах становится для них красноречивее любого ответа. И Фугаку-сама принимает ее сразу же, не отчитывая за отсутствие предварительной записи и важности дел, которыми он занимается в данный момент. То, что молодое поколение Учиха хочет участвовать в советах и решение дальнейшей судьбы клана, для него как бальзам на душу. Я же весь день провожу в тягучем ожидании. В какой-то момент печать настолько сильно начинает ворочаться в позвоночнике, что от боли перехватывает дыхание, и я дышу медленно, редко, чтобы не тревожить спину расширяющимися легкими, лежа на прохладном полу додзё в полном вакууме. Там меня и находит Изуми. С подрагивающими руками и победной улыбкой. Ей удалось убедить Фугаку-сама в своей преданности и готовности помогать клану. И теперь в наших руках есть карта, дающая право посещать собрания и изнутри знать о планирующихся мятежах. Последующие недели проходят в затишье. Изуми постоянно пропадает по мелким поручениям полиции. Ей приходится вступить в ее ряды по настоянию Фугаку-сама, и девушку практически сразу вписывают в графики вечерних патрулей ночного караула квартала, из-за чего наши маленькие собрания в доме Айамэ-ба-сан становятся невозможными. Изуми будто проверяют на прочность, закидывая различными задачами, обязанностями и регулярными тренировками. Но это малая плата, которую она может заплатить в нынешних реалиях. На крышах домов будто становится больше анбу. Либо мне только кажется. Но я постоянно, каждую минуту и каждую секунду, ощущаю на своей спине чужой взгляд. И порой их становится несколько, они прожигают, оценивают, ждут. Мне не нужно поднимать головы, когда я бреду по улицам квартала, чтобы знать, что на крышах будут поблескивать керамические маски зверей. И мне не нужно смотреть в лица соклановцев, чтобы видеть их недовольство, раздражение, уязвленность. Это унизительно. Постоянная слежка, контроль за предками основателя деревни. Учиха должны поклоняться, с ними должны считаться, а не сажать в прозрачную клетку вечного конвоя. Боже, что за мысли? Я резко останавливаюсь, промозглый песок под ногами громко шуршит. Я слишком много думаю о той истории, которую нам рассказала Айамэ-ба-сан. Я сама начинаю верить в правильность действий Фугаку. Мне нужно на воздух, мне нужно выйти за пределы этой гнетущей атмосферы безвольности. Я осматриваю дома, у которых так резко остановилась. Высокий красный забор, мелькающий в просветах между деревянными стенами, намекает, что я у окраины квартала. Меня и деревню разделяют пару метров и ворота. Мы же можем выходить в деревню. Такого запрета не было. Последние два месяца Учиха вели себя показательно правильно: ни единой стычки с анбу, ни единого нарушения новых указов. Я ведь могу… покинуть пределы родовой земли? Всего на час или меньше. Просто посмотреть на других людей. На их омерзение и ненависть. Я не буду привлекать внимание. Я натягиваю капюшон на голову. Спина моей черной куртки чистая, однотонная. Красно-белый веер вышит на предплечье правого рукава, но если идти ближе к домам и не поворачиваться к людям этой стороной, его будет совсем не видно. У ворот стоят двое полицейских, вытянутых как струна. С холодным выражением лица, в идеально сидящей форме и широком хаори поверх, защищающем от ветра и снега. Они окидывают меня взглядом. И лишь хмуро кидают вслед «не задерживайся». Я только киваю в ответ, пересекая деревянный настил, разделяющий квартал и деревню. Шаги глухо отбивают ритм по дереву, а после вязнут в серой кашице поддтаившего снега и грязи. И гул десятского голосов и звуков вторгается в мою голову. Я иду полупустыми улочками, тянущимися параллельно главным улицам. Здесь люди встречаются редко, а если и появляются, то им совершенно не интересно, кто я и почему мое лицо скрывает капюшон. Это равнодушие разъедает и успокаивает одновременно. А когда я выхожу на нужную мне улицу, кипящая на ней жизнь спокойно принимает меня. Люди продолжают смеяться, громко переговариваться, выбирать продукты посвежее. Тихая война внутри клана Учиха никак не трогает их, это капля в обыденной жизни деревенских, не знающих больше, чем им позволяют узнать газеты. И им совсем не интересен ребенок, остановившийся выбирать сладости у яркой лавки. Замечаю на крыше соседнего здания блик: быстрого взгляда хватает, чтобы уловить знакомый образ анбу. Среди обычных людей его чакра ощущается сильнее, давит меня, отрезвляет мысли колким запахом озона. В квартале слишком большая концентрация чистой силы Учиха — чужая чакра теряется в ее океане, поэтому свежесть и привкус металла не преследуют меня среди домов клана. И я чувствую, что он смотрит и видит меня. Я задерживаю взгляд на прилавке с разнообразными пакетиками сладостей. Через пару часов наконец-то состоится первая попытка разговора с маленькими Учиха: у Изуми выходной, который она собирается потратить на детей, а после мы пойдем к Айамэ-ба-сан. И чтобы сделать нашу небольшую лекцию интереснее, чем скучные лекции в Академии, мы думали принести сладости. Что же выбрать. Леденцы? Печенье? Обычные конфеты? Что вообще едят дети шиноби помимо такояки и моти? Тянусь к пакетику с ярко-красными леденцами, но рука замирает, когда совсем рядом раздается звонкий, почти кристальный смех. — Ой, смотри, Шикамару! Еще одна ворона вылетела из гнезда! Я не оборачиваюсь. Я помню этот голос. Яманако Ино. Она стоит всего в паре метров, и от нее пахнет весной, цветами и абсолютной, непробиваемой уверенностью в своей правоте. — Посмотри на ее куртку, — продолжает Ино, в ее голосе проскальзывает недоброжелательность. — Она даже лицо прячет. Наверное стыдно, что их теперь пасут как стадо овец, да? Я медленно поворачиваю голову. Капюшон сползает, обнажая мои золотистые волосы и бледное лицо. — Стыд, это когда ты не можешь защитить своих, Ино-сан, — мой голос звучит тихой издевкой на суффиксе имени. Мы погодки, она это знает, и на меня ее титул химе клана Яманака никак не влияет. — А когда тебя запирают в клетку только за то, кем ты родился… это называется страх. Я перевожу взгляд на Шикамару. Он не смеется, смотрит на меня внимательно, пытается что-то найти в моих глазах и хмурится в немом вопросе: как ты? Я не определено веду плечом, и он поднимает взгляд выше, туда, где за моей спиной притаился анбу. — Идем, Ино, — в его голосе нет привычной апатии, — здесь становится слишком холодно. Даже для февраля. Я не провожаю их взглядом, быстро отворачиваясь к прилавку, только прислушиваюсь к шуму их удаляющихся шагов. Пальцы подрагивают, когда я отсчитываю нужное количество монет, лицо остается неподвижным. Губ касается легкая благодарная улыбка, когда продавец протягивает мне пакет с яркими леденцами. Путь назад кажется короче. Гул деревни затихает, сменяясь привычным клановым безмолвием. На воротах стоят те же двое полицейских. Они провожают меня тяжелым взглядом, но ничего не спрашивают. И я ускоряю шаг, чтобы скрыться хотя бы от них. Потому что знаю, что анбу следует за мной по пятам. В библиотеке Учиха пахнет старой бумагой и сухостью. В дополнительном помещении, сбоку от зала со стеллажами и свитками, первой меня встречает Изуми. Она выглядит уставшей после ночного дежурства — под глазами залегли тени, но когда ее взгляд натыкается на пакет с леденцами, лицо светлеет. — Ты принесла их, — она шепчет, забирая пакет из моих рук. — Дети уже собрались. Изуми отходит в сторону, открывая вид на небольшое помещение с бумажными окнами, торшерами с тусклым светом и шестью детьми, сидящими на татами, поджав под себя ноги. В их глазах еще нет шарингана, нет боли и ненависти — только настороженность. Маленькие Учиха, которые через несколько лет станут либо участниками мятежа, либо жертвами катастрофы. Меня охватывает паника. Мелкая дрожь бьет руки. Я выхватываю взгляд Изуми, ища поддержки. Она понимает все быстро и цепляет на лицо широкую улыбку. — Смотрите, что нам принесли! — Изуми вытряхивает на низкий столик гору ярких пакетиков. Леденцы рассыпаются с сухим, праздничным стуком, и в глазах детей наконец-то вспыхивает обычное любопытство, вытесняя настороженность. Изуми садится в центре импровизированного круга, поправляя полы любимого хаори, и жестом приглашает всех придвинуться ближе. Я остаюсь стоять поодаль, прислонившись спиной к стене. Встреча с Ино все еще отдает холодом в теле. Мокутон сонно ворчит. — Я сказала вашим родителям, что цель нашего занятия — культурное просвещение и налаживание связей между ровесниками. Ведь вы следующее поколение, которое отправится через год или два в академию. И очень важно наладить ваше общение до того, как вы окажетесь за пределами квартала, — Изуми улыбается, и я вижу, как она профессионально держит лицо. — Давайте поговорим для начала, почему Учиха всегда были сердцем деревни. Она берет один ярко-красный леденец и протягивает его мальчику, сидящему слева от нее. — Знаете, почему леденцы такие сладкие? Потому что их делали люди, которые хотели подарить кому-то радость. Наша сила — такая же. Она дана нам не для того, чтобы нас боялись. Она дана, чтобы мы могли защитить этот вкус сладости для каждого жителя Конохи. Я слушаю ее и чувствую, как внутри все сжимается. Слова Изуми — такие светлые, такие правильные — кажутся мне сейчас бесконечно хрупкими на фоне того, что я видела сегодня. Она искусно строит замок из песка. И никто не замечает уже приближающийся прилив. Изуми продолжает рассказывать о том, как Шодай хокаге выращивал деревья, чтобы дети могли играть в их тени. О том, что Учиха — это те, кто разжигает костры в холодные ночи, чтобы согреть путников. Дети слушают, затаив дыхание. Они едят леденцы, и на их лицах расцветают робкие улыбки. На мгновения библиотека наполняется ясным светом, торшеры больше не выглядят тусклыми. Но тишину, которая должна была быть уютной, разрезает тонкий, детский голосок. Это Широ, самый младший. Он держит в руках обертку от конфеты и смотрит не на Изуми, а на меня. — Макото-тян, — говорит он, и в его голосе нет той уверенности, с которой говорила Изуми, — а если мы — сердце деревни, то почему за воротами дома на нас так смотрят? В помещении становится холодно. Изуми замирает, ее улыбка на долю секунды превращается в маску. Она не успевает перехватить вопрос. — Сегодня на рынке… — продолжает Широ, а остальные дети внимательно следят за ним, — я слышал, как одна тетя сказал, что мы «проклятое племя». Макото-тян, что это значит? Почему они нас бояться, если мы хотим дарить радость? Я кожей ощущаю взгляд Изуми. Она смотрит с немой просьбой: солги им; сохрани этот момент еще хоть ненадолго. Мокутон внутри меня замирает, он ждет моего слова. Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг к кругу сидящих детей. — Они боятся не нас, Широ, — мой голос звучит сухо, без приторной сладости, — они бояться того, чего не понимают. Я сажусь рядом с ним, и дети инстинктивно подаются назад, чувствуя исходящий от меня холод. — Изуми-нэ-сан права: наша сила дана нам, чтобы защищать. Но иногда… иногда люди забывают, что защитник и палач выглядят одинаково, когда в их руках кунай. Поднимаю взгляд на Изуми. Она бледна. Она понимает, что я только что разрушила ее сказку. Но я не могу иначе. И в повисшей тишине, я отчетливо слышу как на крыше кто-то меняет позу на более удобную. — Мы сердце, Широ, но иногда сердце болит так сильно, что все остальное тело начинает его ненавидеть. Наша задача — пережить эту боль. И не превратиться в то, чем они нас называют. Изуми быстро берет Широ за руку, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Макото-тян хочет сказать, что быть шиноби — это сложно! — она нервно смеется. — Давайте продолжим? Кто хочет еще леденец? Но дети больше не тянутся к конфетам. Они смотрят на меня. И в их глазах, еще не знающих шарингана, впервые прорастает то самое зерно, которое я так боялась увидеть. Зерно сомнения, которое я собственноручно посадила. Библиотека пустеет медленно. Дети уходят притихшими, зажимая в руках несъеденные конфеты. Широ оборачивается в дверях, бросая на меня быстрый, испуганный взгляд, и этот взгляд режет меня острее любого куная. Когда дверь закрывается за последним ребенком, на библиотеку опускается физически ощутимая тишина. Тусклый свет торшера выхватывает только наши силуэты. Изуми не кричит. Она молча собирает пустые обертки со стола, ее движения резкие, дерганые. Она долго молчит, а потом роняет одну фразу, от которой у меня внутри все обрывается: — Ты украла у них надежду, Макото. Я продолжаю стоять у стены, все еще чувствуя колючий холод в каналах чакры. — Я дала им правду, Изуми. Она пригодится им больше, чем твои сказки о добрых Учиха. Изуми резко оборачивается. Ее лицо бледное, в глазах — не ярость, а глубокая, выжженная печаль. — Им по пять лет! — она переходит на свистящий шепот, чтобы звук ее голоса не ушел дальше этой комнаты. — Пять! У них и так за окном анбу, у них отцы приходят домой с миссий чернее тучи. Мы — единственные, кто мог подарить им хотя бы час веры в то, что мир их не ненавидит. А ты… ты просто села и сказала им, что они — сердце, которое все презирают. Зачем? Я хочу ответить что-то едкое. Хочу сказать про Ино у прилавка со сладостями, про постоянную слежку и этот запах озона на крыше, про то, что проклятое племя — это не выдумка, это реальность. Но слова застревают в горле. Я смотрю на Изуми и впервые за этот бесконечный февраль вижу не важный актив, который я подослала к Фугаку, а девушку, которая пытается спасти человечность. А я… своей усталостью, своим отчаянием, своим знанием, просто раздавила ее старания. Мокутон внутри затихает, оставляя вместо себя только глухую пустоту. — Я… — мой голос дает трещину. Я опускаю голову. — На рынке я встретила Яманако Ино. Она сказала, что мы воронье в клетке. Что нас пасут, как овец. Изуми замирает. Гнев в ее глазах медленно сменяется понимание. Она делает шаг ко мне, но я инстинктивно отстраняюсь. — Я просто хотела, чтобы они были готовы, — шепчу я, впиваясь ногтями в ладони. — Чтобы их не ударило также больно, как меня сегодня. Но ты права. Я… я перегнула. Я забыла, что они — не я. Изуми вздыхает. Она подходит и все-таки кладет свою руку мне на плечо. В этот раз я не дергаюсь. Ее тепло кажется мне сейчас незаслуженным даром. — Ты не можешь нести на себе всю тяжесть боли мира, Макото-тян. Иногда нужно позволить леденцу быть сладким. Без всяких подтекстов. Я киваю, чувствуя, как по спине пробирает запоздалая дрожь. Я ошиблась. Мой расчет на горькую правду оказался просто попыткой выплеснуть собственную обиду на детей. — Прости меня, — говорю я так сильно, что даже самый лучший анбу не мог бы меня расслышать. Изуми сжимает мое плечо. — В следующий раз сказку дорассказываю я. А ты… ты просто сиди рядом и ешь конфеты. Обещаешь? Я поднимаю на нее глаза и через силу выдавливаю слабую улыбку. — Обещаю.

***

Первый рассвет весны встречает меня завывающим ветром, ласкающим покатую крышу, холодом в костях и бессонницей. Я ворочаюсь всю ночь, отказываясь верить в то, что сегодня я выйду за пределы квартала более, чем на час, буду взаимодействовать со сверстниками и буду настолько близко к резиденции и хокаге, что даже стороживший и денно, и нощно меня анбу не имел права подходить на такое расстояние. И отказываясь верить, что это последние две недели мира, что на весеннее равноденствие назначена кровавая дата восстания. О готовящихся планах я узнала пару дней назад, когда ночью Изуми ввалилась в мое окно, споткнулась о стопку книг и обессиленно повалилась на пол. Она обещала больше не плакать, не жалеть себя, но то, что она узнала на совете, заставляло ее безумно трясти головой, тело била крупная судорога, легкие не успевали циркулировать воздух и она задыхалась на моих коленях. Фугаку-сама устал терпеть, Учиха устали, они хотели власти, хотели доверия, хотели нормальной жизни без надзора. И восстание, где априори будет кровь и смерти, должно помочь им завоевать доверие деревни. Идиоты. Я лежу на спине с открытыми глазами, руки раскинуты в стороны, костяшки правой руки касаются дерева пола. Взгляд прикован к потолку, серому в рассветном свете, пробивающимся сквозь бумажные оконные рамы. Печать в позвоночнике мелко зудит, резонирует с холодом, который просачивается в комнату с улицы. В голове рисуется образ молчаливого анбу. Который наверняка стоит на ветке ближайшего дерева и следит за спящим домом. Одинокий, замерзший, прикованный к джинчуурики-фальшивке с силой Шодай хокаге. Он практически всегда рядом, очень редко его сменяют другие — девушка с русыми волосами или невысокий поджарый мужчина. Но они настолько редко появляются, что я не могу вспомнить, какие керамические маски скрывают их лица. Не противно ли ему самому следить за ребенком на протяжении этих месяцев? Он для моей защиты или до моего первого выброса убийственной силы? За окном раздается еле слышимый шорох, затем свистящий инородный звук и створка моего окна беззвучно отодвигается в сторону. В комнату проникает свежий воздух и Изуми. Она в форме полиции, плотно обтягивающей ее фигуру, волосы собраны в высокий хвост, на челке блестит роса. В полумраке ее лицо кажется высеченным из мела. — Они перенесли, — выдыхает она, опускаясь на колени около моей постели. Ее голос — надтреснутый шепот, который едва перекрывает шум крови в моих ушах. — Фугаку-сама принял решение пару часов назад. На совете. Я рывком сажусь, закрывая ноги и живот одеялом. Печать внутри делает болезненный оборот. — Равноденствие? — спрашиваю я, уже зная ответ. — Да. Деревня захлебнулась бы кровью под звон весенних ручьев… но вчера поздно вечером вернулся Итачи с отчетом анбу. К нам едет делегация Кумо. Они будут заключать мирный договор, Макото. Большой политический спектакль. Изуми нервно сжимает и разжимает пальцы. Ее колотит: не от холода, а от осознания, по какой тонкой кромке мы прошли. — Фугаку понимает: мятеж во время визита чужаков — это самоубийство не только для клана, но и для страны. Он не хочет править пепелищем. Поэтому… — она сглатывает, — у нас есть год. Выступление отложено до следующей весны, Итачи… настоял на этом, потому что шум вокруг договора и новых реформ хокаге должен утихнуть. Год. Так много и так мало одновременно. Я медленно закрываю и открываю глаза. В голове резко становится совсем пусто. Один день мы можем не думать о том, что будет завтра. Один день. — Давай подумаем о стратегии завтра, сегодня просто поживем, — я подаюсь вперед, касаюсь пальцами ее руки, нервно сжатой в кулак. — Иди домой, отоспись, у тебя вроде свободный день. Проведи его с матерью. Изуми выдавливает из себя улыбку, в ее глазах проскальзывает вековая усталость, затравленность, и она исчезает в рассветном воздухе также тихо, как и появилась здесь минутами ранее. С громким выдохом я резко принслоняюсь спиной к стене позади. По комнате разносится глухой удар, лопатки обиженно ноют. А я лишь чувствую, как тяжесть знания готовящегося заговора сползает с моих плеч, оставляя легкость и растерянность. Этот месяц четко обозначил границу между нами и советом Фугаку. Четко обозначил, что мы бессильны, что теперь я немой наблюдатель, а Изуми — исполнительница будущего греха, не такого ужасного, как мои самоуверенность и слепота, обрекшие ее стать палачом для невинных. А то, что во время восстания будут литься реки крови не только военных, я не сомневалась. Какая же ты глупая. Правда думала, что твои шестилетние руки могут что-то сделать? Твоя участь сейчас — молчать и терпеть. На глазах выступают злые слезы, и я стискиваю зубы, мотая головой и растирая глаза. Печать жалит холодом. Но осознание бессилия жалит еще больнее. Может быть, мне было бы намного легче оставаться и наблюдателем этого мира? Не вмешиваясь в давно написанную историю. Я бы просто существовала и перетекла из одного события в другое. И меня бы не трогала боль этого мира. За стеной раздается шорох. Я замираю настолько, что слышу как шуршит постельное белье, как Саске вскакивает на ноги, как наверняка натягивает новую форму для первого дня в Академии. Мой взгляд скользит по дверце шкафа, на которой висит на белой вешалке мой комплект формы, состоящей из широких брюк с резинками на щиколотках, и укороченного хаори до линии нижних ребер, из ткани глубокого синего цвета. Из горла вырывается то ли вздох, то ли хрип, и я поднимаюсь на ноги. Отражение в зеркале словно смеется надо мной, когда я завязываю волосы в незамысловатую прическу, оставляя золотистые пряди отросшей челки свободно ниспадать на глаза. Через бледную кожу век проступают фиолетовые вены, глаза горят ярко, белки с покрасневшими капиллярами, губы поджаты. А на плече нашивка с гербом Учиха, которую пару дней назад пришила Микото. Я выгляжу старше своего физического возраста, но все равно остаюсь беспомощным ребенком. Цепляю подсумок на пояс и выхожу из комнаты. Есть совершенно не хочется, поэтому я только быстро завариваю чай с мелиссой, плотно закручиваю крышку металлического термоса и выскальзываю на веранду. Первые лучи мартовского солнца окутывают меня, греют замерзшие щеки и нос. Я прикрываю глаза, вдыхая весенний воздух ртом. — Рано встала, Макото, — слева раздается тихий голос Итачи. Я медленно поворачиваюсь в его сторону, не дергаюсь от неожиданности, но сердце делает кульбит и мокутон ворчливо просыпается внутри — Итачи для него, как катализатор. — Хотя, судя по твоим глазам, ты и не ложилась. Он сидит на деревянном полу веранды, сложив ноги в позе лотоса и уткнувшись макушкой в стену дома. Взгляд его черных глаз осматривает меня с ног до головы. — Итачи… не знала, что ты уже вернулся, — ложь слетает с моих губ легко, — как прошла твоя миссия? — У Изуми было тяжелое ночное дежурство, — он пропускает мой вопрос мимо ушей, поднимается на ноги и смеряет взглядом, а мне приходится поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Она так спешила поделиться новостями, что забыла о бдительности. Слишком много шума для ночной гостьи. Мое сердце, выровнявшее ритм, снова подпрыгивает, и я чувствую, как оно исступленной птицей бьется в горле. Он знает. Знает, что она была здесь десять минут назад. Знает, о чем мы говорили. Итачи делает шаг ко мне, наклоняется к моему уху, и я чувствую мертвенный холод исходящий от его формы анбу. — Играть в спасительницу клана — опасное развлечение для первокурсницы Академии. Постарайся, чтобы ваши сказки о мире не стали слишком громкими. Или даже я не смогу убедить отца, что это просто детские игры. Он выпрямляется и едва заметно поднимает уголки губ. Я настороженно слежу за каждым его действием, стараясь как можно меньше дышать. — Будь умницей сегодня в Академии. Вечером жду тебя в додзё. Посмотрим, чему ты научилась за два месяца самостоятельно. На языке остается неприятный горький осадок, когда я наблюдаю, как Итачи скрывается в глубине дома, оставляя меня одну. Пальцы предательски подрагивают, когда я открываю термос и делаю жадный глоток чая. Аромат свежей травы и лимона успокаивают, теплом проносятся по горлу, желудку, расходятся к руками и ногам. Я облегченно выдыхаю и поднимаю взгляд на редкие деревья и крыши соседних зданий, которые отделяют от меня небольшой сад с просыпающимися растениями и кустарниками. Натыкаюсь на пустоту. Анбу нет. Я делаю несколько шагов вперед и удивленно верчу головой, прочесывая каждый выступ, каждую крышу, каждое дерево. Никого. Он наконец-то взял выходной? Или хокаге настолько доверяет Итачи, что отозвал своего пса на время его присутствия в доме? Значит ли это, что Итачи играет двойную роль? Ему доверяет и Фугаку, и Сандайме. При этом последний ввел большое количество ограничений для Учиха, но позволил анбу оставить пост, когда Итачи вернулся с миссии. Я хмурюсь, меня накрывает неприятное, липкое незнание. Не понимаю. Итачи, кто ты в этой игре? Он сдает планы анбу Фугаку, но скрывает то, что мы с Изуми пытаемся влиять на детей. Участвует в революционных действиях против власти, но молчит о мокутоне. А зачем тогда нужно было его отправлять на эти длительные миссии? Есть кто-то третий? Шум сёдзи за спиной бьет по ушам, рушит опустившуюся тишину, которую прерывал лишь отдаленный гул просыпающегося квартала. На веранду выходит Саске, громко топает. — Макото, ну где ты там застряла? Итачи сказал, что ты уже… Он обрывает себя на полуслове, так и не донеся ногу для следующего шага. Его задиристое лицо меняется мгновенно: рот чуть приоткрывается, а глаза округляются. Я вижу, как его взгляд лихорадочно бегает по моей синей форме, по бледному лицу, по светлым волосам, горящим золотом в лучах солнца. На щеках мальчишки проступает густой, неровный румянец. Секунду он просто стоит, растерянно моргая и вдыхая носом воздух. Я оборачиваюсь к нему полностью и неуверенно клоню голову вбок с немым вопросом. Саске резко дергается, его лицо каменеет. Глаза сужаются, загораются неизвестным мне огоньком. Дотронешься — и твоя плоть обгорит до самых костей. Он делает шаг ко мне и хватает за предплечье, движение дерганное, неосторожное, бесцеремонное. Сквозь плотную ткань хаори чувствую его пальцы, крепко вцепившиеся в мою руку. — Идем, — Саске сводит брови на переносице и тянет меня за собой. Мы проходим сквозь коридоры дома, и он отпускает меня только перед выходом, чтобы было удобнее обуться. А после он снова хватает меня за запястье, сдавливая так сильно, что мокутон предостерегающе рычит, готовый высвободиться и вырвать меня из рук мальчишки. Я утыкаюсь взглядом в его темный затылок, застилающий весь мир вокруг, пока мы идем по главной дороге клана до ворот, разделяющих нас и деревню. Небо светло-голубое, такое нежное и холодное, его изредка пересекают птицы с громким щебетом, уносятся вдаль, далеко-далеко от нас. Около ворот стоят двое полицейских, подбадривают и желают нам хорошего первого учебного дня, дают наставления. Саске серьезно кивает, что-то отвечает им. Я же молча стою рядом, изучающе смотря то на одного молодого мужчину в форме, то на другого, и совершенно не вслушиваюсь в их разговоры. В висках бьется единственное: Наруто. Я не забывала о брате-близнеце ни на день, потому что каждый день вижу в зеркале его черты. Редкие разы, когда мы пересекались на улицах деревни, оставили в памяти яркие образы и осознание, что мы слишком похожи, чтобы это можно было списать на обычную случайность. Справа происходит какое-то движение — замечаю краем глаза. По деревянному настилу звенят чужие шаги. Высокий юноша двигается к нам на встречу, до этого он тоже молча стоял, прислонившись спиной к столбу ворот, и я не обратила на него внимание. А сейчас мне хочется ударить себя за невнимательность и рассеянность. — Ну и чего у вас такие кислые лица? В первый день Академии полагает радоваться, а не выглядеть так, будто вы идете на собственные похороны. Голос Шисуи вторгается в мои мысли, как яркая вспышка. И я быстро моргаю, запрокидывая голову, чтобы пересечься взглядом. Его кудрявые волосы растрепаны больше обычного и длиннее, закрывают уши и шею, на лице широкая, открытая улыбка — та, которая согревает даже в самые пасмурные дни. Сердце сжимается. И я неосознанно сама начинаю улыбаться, меня накрывает его запах сырой травы, солнца и дома. — Шисуи-сан! Саске выпрямляется, его хватка на моем запястье слабеет, он практически расцепляет пальцы. И я невзначай тянусь рукой в противоположную от него сторону, мягко вырываясь из оков. Это не укрывается от взгляда Шисуи, но он никак не меняется в лице, только наклоняется и накрывает мои плечи своими теплыми, мозолистыми ладонями. — А ты, кнопка, совсем замерзла без меня? — он щурится, и я вижу, как его взгляд сканирует мои синяки под глазами, тонкую кожу щек, напряженную линию рта. — Пока меня не было, тебя что, назначили главной по серьезности в этом клане? Я чувствую, как по плечам разливается тепло от его прикосновений, как трещит ледяная корка, покрывающая мою кожу изнутри. — С возвращением, семпай, — шепчу я, чувствуя, как мокутон, только что готовый грызться с этим миром, сворачивается клубком словно котенок. — Держи, — Шисуи отпускает меня и вкладывает в мою ладонь маленькую фигурку птички из светлого дерева. — Вырезал в стране Волн, пока ждал в засаде. Думал, что она будет напоминать тебе: даже если тебя заперли в клетке, у тебя все равно есть крылья. Главное — не забывать, как ими махать. Я сжимаю фигурку в ладони. Дерево теплое, живое. — Пойдемте, — Шисуи вклинивается между нами, слегка сутулится и пытается приобнять нас за плечи, но получается это неуклюже из-за разницы в росте. — Я провожу вас до самой Академии. Хочу видеть лица учителей, когда ее порог переступят самая красивая химе и самый хмурый защитник Конохи. И в этот момент, под громкий, искренний смех Шисуи, я вдыхаю полной грудью и широко улыбаюсь.