Салочки на смерть.

В широкие аркообразные окна, обтянутые тонкой стальной рамой, проникал прохладный ветер, гонимый с моря и рыжие лучи заката поджигали позолоченное убранство в номере. Золотистая вышивка на кремовых обоях блистала пуще прежнего, казалось, нити зажили своей жизнью, рисуя на полотне новые изгибы прекрасных цветов. Суетливо трепетала прозрачная шторка и покачивалась атласная простыня, ветер гонял несуществующую пыль по полу, бело-золотая комната наполнилась пламенем, оповещая, что день близился к концу. День, кардинально поменявший перевес сил в мире, дважды дон Франко проиграл гонку за могущество, и ему могли объявлять мат, чего он боялся, наблюдая за красотой сгорающего Рима. Он не заметил, как чужие руки управляют всей системой безопасности, не смог разоблачить никого из группы Дариуса, который даже не покидал пределов своего номера. Глава SV за день поменял порядки в чужой стране, не выходя из комнаты, с одним жалким компьютером юноша менял судьбы людей, разрушал организации, не прикладывая к рук к чужому краху, оставаясь властолюбивым наблюдателем, чьи приказы подобны божественным. Дон, вспомнив взгляд дьявольски-рубиновых глаз, улыбку, обнажающую ряд острых, белых зубов, невольно задумался: неважно, куда попадет после смерти Дариус, Рай и Ад — он уничтожит их, если того возжелает, покинувшая бренное тело, душа. Преступник родился гением своего времени, Франко понимал: брось он все силы, чтобы убить мальчишку — ничто не остановит завершающий этап, люди, служащие ему — непременно продолжат дело лидера, доведут его до победного конца и пожмут лавры. Дрожь, холод, пронзивший тело миллиардами игл, говорил старику: ты проиграл, неважно, скольких людей бросить против Даруиса, даже, если он позвонит и даст добро на устранение жертвы, мальчишка — не погибнет, ведь заранее знает, что окружен врагами и продумал путь отступления задолго до того, как поселился в люксовом номере самого дорогого отеля Рима. Единственное, чего не знал Франко: какой будет последняя атака Короля Миров, он ведь никого не координирует, не отдаёт приказы, нежась в роскоши. Мысль о том, что юноша создал машину, работающую без его кнута, строгих приказов, душу дона разрывал неутолимый гнев и зависть, как человек, находясь всю жизнь заточенным в стеклянных стенах небоскрёба, умудряется добиться таких высот. Откуда у ярых ненавистников этого человека берутся причины заключать с ним сделку, сделку, в которой гарантировано не будет предательства, где каждый безоговорочно доверяет лидеру и почему фортуна не скидывает с трона того, кто упивается ей. Неужели, существует люди, способные переиграть удачу, судьбу, умеющие фатальную ошибку превращать в сокрушительную победу. Диктаторов свергают, для Франко это неопровержимая аксиома, тогда каким образом диктатор умудряется угождать чужой воле, а ненависть и страх превращать в восхищение, не используя радикальных мер и пропаганды. Сам старик чувствовал, что начинает восхищаться Дариусом, таким же смертным человеком, из плоти, с бьющимся сердцем и душой, у которой есть свои слабости, желания и непомерный груз. Почему Франко вдруг отождествляет врага с божеством, таким же далёким и влияющим на судьбы людей из тени, о подобном мечтал каждый опьяненный властью и амбициями, но не каждый выдерживал ответственность перед людьми и самим собой. Госсен потер покрасневшие от долгой работы глаза, яркие лучи, проникающие из окна на мгновение ослепили его, а прохладный ветер смывал волнение и усталость. На экране продолжали мигать окна программ и электронная версия операции, где у двух пунктов горел зелёный статус: успешно завершено. Юноша, отдав получив от Клауда отчёт об успешном побеге, отложил наушники, лениво потягиваясь на мягкой кровати, шёлковый плед и золотистыми узорами и обрамляющими кисточками, приятно ласкал кожу. Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса, юному координатору никто не смел мешать, позволяя раскрыть лидерский потенциал, способный избавить Госсена от прежней стеснительности и страха перед обществом и самим собой. Дариус уже давно не слушал приказы мальчика, вверяя спасение мира в фарфоровые ручки студента, прежде задавленного до степени полного отсутствия собственного мнения и неспособности адаптироваться к ситуации. Клауд, видевший дремлющие таланты, не мог их пробудить, какие бы беседы не проводил с лучшим другом, как бы не пытался вырвать из-под гнёта окружающих, но лидер SV виртуозно раскрыл Госсена за жалкий день, не применяя к нему ни давления, ни мягкости, будто заведомо знал ход мыслей юноши и незаметно подталкивал его к нужным решениям. Окрыленный своей первой победой, студент подскочил с кровати, не зная, как успокоить бешено бьющееся сердца, унять лучистый блеск в глазах, вызванный одной мыслью: «я — не балласт, не балласт», впервые ему довелось возможность управлять ситуацией, помогать своим товарищам, быть для них большим, чем красивое личико, нуждающееся в защите. Не удручал настроя факт, что показал Госсену его таланты ни лучший друг, ни родители, а враг, убийца его семьи, тот кто лишил его прежней жизни и всех её благ, подарил для него новую, ту, где мальчик волен решать сам, где он — не серое пятно в чужих глазах. Наверное, единственный, к кому Дариус не достаточно объективен — его возлюбленный, которого юноша оберегает от мира, как и Ланселот закрывает собой мрак противоположного мира от студента. Распахнув лёгкие двустворчатые двери с вырезанными узорами, Госсен закашлялся от резкого табачного дыма, чьи клубья пронизывали соседнюю комнату, как туманная дымка. Сесилеон валялся пьяный в широком, обшитым золотом кресле, закинув ноги на подставку с извилистыми ножками, в одной руке покачивался бокал с виски, а во второй — тлела сигарета, ещё одну он курил не вынимая изо рта, выполнив успешно свою миссию, информатор решил дело отметить победным запоем. Вексана, поддавшаяся порыву собственной незаменимости в миссии тоже не побрезговала алкоголем и, напившись быстрее собутыльника, откровенно соблазняла французского информатора, от речей которого не мог устоять никто. Полицейские, оттащив стеклянный столик подальше от товарищей, разместились на ковре и шёпотом досконально обсуждали каждое действие при штурме. — Я же сказал, что трахаюсь с женщинами только по работе! — Протянул Сесилеон на немецком, так контрастирующим с его акцентом. — У меня выходной! Нет! Не трогай рубашку! — Юноша пытался оттащить Вексану от своей шеи, нехотя застегивая вечно расстёгнутые верхние пуговицы. — Алло, Линг, милый, меня насилуют! — Жаловался преступник в наушник. — Отвали, алкоголик! Проспись! — Отрезал, раздраженный от боли в плече, сержант. — Я не буду разговаривать с тобой пьяным! — После от Сесилеона проследовала длинная, томная речь на французском, а по ухмылке на лице юноше очевидно, что рассказывает он о вещах весьма непристойных. Госсен с ужасом смотрел на открывшуюся перед ним картину, а Ланселот и Хаябуса откровенно не обращали на ситуацию внимания, не пытаясь остановить разбушевавшихся, пьяных товарищей. Прежде чем юноша успел подать голос, информатор внезапно сорвался с места, как джентльмен подал руку упавшей с подлокотника Вексане и торжественно объявил. — Ланселот! Вези меня! — Куда? — Подавив приступ смеха, хитро улыбаясь, вопросил вышеназванный. — Вернее, на чём? — На машине! — Сесилеон указал на дверь и шатающейся походкой направился к выходу, по дороге задев всю мебель и повалил на пол хрупкий торшер, который ловко подхватил рукой Хаябуса. — Меня обвинили в неверности! Да, я изменял, но на работе не считается! Убийца на откровенность приподнял угольные глаза к небу, поражаясь, как у алкоголика хватило ума обмануть дона Коза Ностра. Ланселот неспешно поднялся, приобняв, стоящего на ватных ногах, товарища за плечо и ловко обводя его вокруг, усадил на просторный диван, обаятельным взглядом посмотрев юношу в большие, гранатовые глаза. — В пьяном порыве не нужно идти на скандал, — бархатно шептал полицейский, от чего у Сесилеона на мгновение сжалось сердце, он остро чувствовал как добровольно отдаётся в цепи чужой власти. — Тем более, Линг ранен, я заметил это ещё утром, он верный и стойкий, поверь, я его стажировал в полицию, но в делах любовных он, как и подобает юноше, излишне противоречив и остро ощущает каждую эмоцию, подаренную ему в отношениях. Несколько лет он жил только работой, но стоило кому-то упомянуть Линга о личной жизни, он замыкался в себе, а о Франции и слышать не хочет. Информатор обречённо вздохнул, откинувшись на спинку дивана, он несколько секунд бездумно смотрел на сводчатый потолок, изучая лепнину и стеклянную мозаику, прежде чем начать разговор. — Я сбежал в день, когда Лингу вручали диплом. — Сесилеон удивился, услышав в собственном голосе нотки вины, сожаления, самолюбивая сущность и профессия вычернили из сознания юноши чувство стыда. — Оборвал четырёхлетний роман за одну ночь. Не думал, что интрижка с подростком дойдёт до сегодня. — Тебя это беспокоит? — Я просто не умею извиняться. — Информатор пьяно повёл плечами, Европа, каждый её город, воздух, люди — всё напоминало о сладострастном прошлом, днях, когда, казалось, преступнику не нужен мир и ночи пролетали бессчетно, в них забывались все грехи, будто их не существовало и так легко избавиться от груза прошлого. Несчастным Сесилеон себя никогда не считал, отрицательные эмоции обходили его стороной или он в принципе не воспринимал собственные муки, как нечто существенное, пребывая в постоянном состоянии лёгкой эйфории, заставляя самые отвратительные чувства превращаться в приятный, но в каждой ночи с Лингом хранилось что-то необъяснимое, к чему хотелось возвращаться, будто к наркотику или бутылке. Задумываться о чужих чувствах юноша не умел, несмотря на своё чёткое понимание настроений собеседника, он разбил мечты и сердца стольких людям, что попросту не считал чужую боль, как и собственную, важным, ведь для информатора эмоции — мимолётное явление. — В какой-то день я стал врагом номер один для всех европейских спецслужб, — продолжил Сесилеон после задумчивой паузы. — Я не мог бежать, не простившись, но и сказать прощай в доверчиво смотрящее на меня лицо — не смог. Обещание прийти на церемонию вручения я выполнил, Линг стоял там совсем один, ко всем пришли друзья, родители, а он растерянно смотрел на дождь, а я, как идиот, наблюдал со стороны, испугался, что влюбился, что уже не смогу уйти, попаду в тюрьму и улетел последним доступным рейсом в Китай. Я убедил себя, что поступил во благо его мечтам, но возможность забрать Линга с собой — была, я знал, какой семье он принадлежит, о всех её возможностях и о ненависти Линга к кровавым традициям своего клана. Если бы я знал, что влюблюсь в мальчика, с которым развлекаюсь, — усмехнулся информатор. — Я бы завязал с торговлей политическими ценностями ещё при первой встрече. — Я могу это считать как признание в любви? — Хитро улыбался Ланселот, выслушивая пьяные откровения. — Да. — Протянул преступник, развалившись на диване, а потом резко подорвался, поняв истину чужой улыбки. — Ты что не отключил общий канал связи?! — Малыш Чжао, что скажешь? — Вопросил полицейский, проигнорировав агрессивный выпад товарища. — Я… — Сиплый голос Линга послышался в наушнике, видимо, уставший, измученный болью сержант сильно поразился словам возлюбленного и тем, как он поступил, в тайне придя на злосчастное вручение диплома, день, который юноша ненавидел столько лет, желал забыть, приобрёл новые краски. — Ненавижу тебя, алкоголик! Лжец, алкоголик!.. Приезжай и скажи мне это в лицо! — Посмотрим, как ты будешь меня ненавидеть через пару часов! — Возразил Сесилеон, продолжил свой пьяный поход до двери и внезапно остановился напротив Хаябусы, посчитав, что должен помочь своему хитрому товарищу наладить отношение с Госсеном. ‐ Пригласил бы даму на свидание. — Потребовал юноша у полицейского, указывая на развалившуюся поперёк кресла Вексану. На мгновение информатору показалось, что его тело пронзило замёрзшим лезвием, взгляд Хаябусы исподлобья, пустынная тьма в его глазах, застывшее фарфоровое лицо, на которое падали огненные тени. — Ланселот у нас джентльмен. — Слишком пугающе-тихо сообщил юноша, разрушая глазами неугомонного напарника, позволившего себе напиться в критический момент. — А я могу, например, перерезать тебе голосовые связки. Сесилеон, чуть не запнувшись о журнальный столик, где лежал планшет с множеством набросков на чертежах, опустился к полицейскому, удерживая хлипкое равновесие. Уверенность в себе под влиянием алкоголя разрывала все возможные рамки, а ощущение страха улетучивалось с колоссальной скоростью, информатор, переоценивший себя не мог и подумать о том, что Хаябуса действительно может его убить посреди номера на глазах у свидетелей. Последний же, когда преступник попытался что-то неразборчиво промямлить, резко схватил информатора под локоть и, перекинув через столик, швырнул на пол, коленом прижав тонкую шею. — Ну-ну, — хрипел Сесилеон, отодвигая чужую ногу от дыхательных путей. — Это же не для меня. — Он прогнулся в спине, упираясь на макушку и кивал в сторону застывшего в шоке Госсена. — Понимаешь? — Ты и под дулом пистолета в чужие дела лезть будешь? — Язвительно поинтересовался Хаябуса, сильнее прижимая жертву к полу. — У меня такая работа. — Ухмыльнулся информатор, подмигивая Ланселоту, что внезапно переменился в лице, превратив его в мраморную маску. Юноша стремительно подошёл и поднял пьяницу за воротник, буквально выталкивая из номера, зловеще, непоколебимо-властным голосом, бросил непонятно кому. — С тобой мы ещё поговорим. Идя по дорого обставленным коридорам, изобилующем золотыми узорами на обоях, оконных и дверных рамах, массивной лепниной на плинтусах и расшитые прочными нитями натуральные ковры, Ланселот пребывал в отвратительном настроении. Ни себе, ни Госсену он не позволял проявлять сокрытые в душе чувства, но стоило оставить мальчишку одного, как поголовно все знали о любви, быть которой не должно. Юноша ничего не имел против, что его личной жизнью интересуются и никогда не стеснялся положительно высказываться в сторону партнёров, однако, чувства к студенту он держал на замке от самого себя, а другие и подозревать о них не должны. Отчитывать пьяного Сесилеона, волочащего ноги, удерживающегося за крепкое плечо напарника, не имело никакого смысла, юноша не для личной выгоды пытался организовать романтический вечер. И винить Госсена было бы ошибочно, у мальчика категорически не хватает жизненного опыта, а люди, окружающие его — неуловимые преступники, давно перешедшие за грани допустимого и выудить у кого-то информацию ради удовлетворения собственного любопытства — не составит для них труда. Ланселоту оставалось лишь ругать себя за опрометчивость и несдержанность, ведь он украл первый поцелуй и любовь студента, прежде не знающего о могуществе ужасного чувства, слишком сильно притупляющего разум. Удрученно вздохнув, юноша вывел плетущегося информатора к подземной парковке, жёлтый свет с трудом освещал отделанное бетоном, многоуровневое помещение, переполненное дорогими автомобилями. Бесцеремонность Сесилеона выводила из себя, глядя на пьяную тушу, неразборчиво бормочущую, полицейский не мог поверить, что за жалким алкоголиком с наклонностями Жигало охотится большая часть спецслужб мира. Либо юноша действительно талантливо, либо дьявольски удачлив — Ланселот не мог разрешить мысленную дилемму, наверное, информатор со своей вульгарностью и прямолинейностью мог произвести впечатление человека, которого можно не воспринимать всерьёз, не беспокоясь за сохранность конфиденциальных данных, что Сесилеону могли озвучить по чистой случайности. Однако, что на самом деле скрывалось за искренностью преступника, ответа на вопрос не было, даже сейчас полицейский, наблюдая за пьяными поползновениями, сомневался, что Сесилеон не разыгрывал театр драмы одного актёра. — Какие вы молодцы, — в наушнике донесся игриво-скучающий голос Дариуса. — В критической ситуации находите время на развлечения. — Гляжу, заняться тебе нечем, раз бесцельно начинаешь разговор. — Не дружелюбно ответил Ланселот, заталкивая пьяное тело в машину. — Неужели, остался без компании? — Не слишком-то разгуляешься, когда твой номер оцепила кучка убийц. — Преступник перекатывался с одной части кровати на другую. — Хоть бы позвали на матч премьер лиги. — Специалист по информационной безопасности увлекается такой приземленной вещью, как футбол? — С издевательской усмешкой поинтересовался полицейский. Тихий рокот двигателя и ощущение движения вернули юноше крупицы хорошего настроения. — Смотреть на беготню двадцати потных мужиков, думаю, интереснее, чем разглядывать стены моего номера. — Дариус буравил взглядом расписанный золотыми узорами, багровый потолок. — Понатыкали камер слежения, а когда я их изолировал — эти идиоты теперь топчутся у моей двери. Даже снайпера наняли. — Юноша обернулся к окну и назло начал махать, затаившемуся на соседней крыше убийце, рукой, надменно улыбаясь. От услышанного Ланселот ядовито рассмеялся, осознавая, в какой абсурдной ситуации находится: глава SV, гений своего поколения, жалуется бывшему лейтенанту на скуку. Весь день напоминал юноше плохо поставленный спектакль, происходящие события переходили за грань человеческого понимания. Удивительно, как события двухлетней давности, связало людей, непричастных, несведующих о произошедшем, как люди, шедшие к одной цели столкнулись, противореча, борясь друг с другом ради того, чтобы в конце слиться в единый механизм и как один невинный юноша вдруг стал виновником противостояния идеалов и убеждений. Полицейский не мог поверить в подобное, слишком хорошее стечение обстоятельств, как и в то, что их действия могли быть прочитаны кем-то заранее. Неужели Дариус предполагал подобный исход, неужели планировал всю операцию от начала и до конца, исходя из всех возможных вариантов вмешательства в его план и какие ещё сюрпризы подготовил создатель Синдиката, насколько далеко он видит будущее. — Что, в номере люкс совсем нет развлечений? — Успокоив мысли, вопросил Ланселот, рассекая вечерные улицы Рима, что буквально искрят помпезностью и золотым светом чугунных фонарей. — Или ты просто не знаешь, как тратить свободное время? — Всё эти выезды на конференции и симпозиумы… — Лениво протянул Дариус, без дела слоняясь по огромному номеру. — Утомляют меня настолько, что мне приходиться беседовать с тобой. — Может найдёшь собеседника по уровню, например, Сесилеон, не способный и двух слов связать воедино. — Процедил полицейский в ответ на издевку, постукивая пальцами по рулю. — Уверен, вам будет интересно посплетничать о интимной жизни всех, кого вы знаете. — Ну и ну, — преступник цокнул языком, шелестяще просмеявшись. — А я хочу поговорить об этом с тобой. Лишь с тобой мы не говорили откровенно, даже Араи-тян передумал убивать меня. — Твоя жизнь не так ценна, как бы тебе хотелось думать. — За приятным бархатным тоном, Ланселот скрыл внутреннюю неприязнь к собеседнику. — Ошибаешься. — Самодовольно ухмыльнулся глава SV, сладко потягивая спину, всем видом демонстрируя молчаливым наблюдателям свою скуку. — Мои похороны в некоторых кругах возведут в разряд национальных праздников. Скажи, Ваше Величество, думал ли ты о том, сколько людей бы радостно смеялось, узнав о твоей кончине? — Мне посочувствовать или дать совет? — Развлеки меня. — Злой босс мафии не дал тебе привести в номер даже смазливого мальчика для утех? — С притворным сочувствием говорил юноша. — Кстати, о смазливых мальчиках. — Дариус проигнорировал вопрос, его забавлял пропитанный ядом диалог, даже через радиоволны он ощущал ненависть собеседника, злость, которую не скрыть даже за самыми идеальными манерами. — Я хотел бы взять твоего ненаглядного к себе на стажировку, когда все закончится. — Что?! — От неожиданности Ланселот чуть не потерял управление над машиной, резко надавив покоящейся ногой на педаль тормоза, едва ли не спровоцировав аварию. Каждое действие сопровождалось звонким смехом преступника. — Какую стажировку?! — Получается, ты согласен с тем, что Госсен — твой ненаглядный. — Продолжал издеваться Дариус, упиваясь чувством победы в их завуалированном споре за моральное превосходство, слабое место оппонента у лидера теперь перед глазами. — Я серьёзно. — Полным стали голоса продолжил юноша, разумеется, какой бы ответ он не получил: своего добьётся. — У меня есть все, что развить таланты мальчика. — В одиночку не можешь справиться со своими амбициями? — Зловеще, с открытой угрозой в голосе, прошипел полицейский. — Ценные кадры на дороге не валяются, знаешь ли. Я не только Дьявол во плоти, но и бизнесмен. — Дариус повёл плечами. — Личную неприязнь ради выгоды можно и отбросить в сторону, тем более, мое предложение — безобидная работа, с официальными документами, выплатами, страховкой, учётом налогов и бла-бла-бла. Или думаешь, что задроты в моем офисе стреляют так же хорошо, как стучат пальчиками по клавиатуре? — И зачем ты спрашиваешь об этом меня? — Лейтенант удивлённо выгнул бровь, видимо, от скуки у преступника совсем пропало чувство совести и здравого смысла. — Как зачем? — Громко выдохнул Дариус, по натянутому голосу очевиден немой вопрос: «И почему я должен объяснять столь очевидные вещи?». — Если бы я предложил работу после дела, вы с Араи-тяном удрали, как припадочные от меня подальше, поэтому я даю тебе время на обдумывание моего предложения: стоит ли отговаривать Госсена от перспективной работы или нет? Ты ведь понимаешь, что без твоего одобрения этот милый мальчик ничего не решит. Я прекрасно знаю, что ты опасаешься моих методов, у любого бизнеса две стороны и мне нет нужны втягивать наивных людей в тёмную сторону профессии. Даже не говори мне том, как у меня хватает совести приглашать на работу человека, чьих родителей я убил. Я планировал связь Госсена к себе задолго до встречи с вами. — Бросил преступник, успокаивая собеседника. — Я же и настоял на том, чтобы родители позволили таланту мальчика развиваться. — Госсен сам решит, как ему поступить. — Ланселот устало прикрыл глаза, остановившись напротив неприметного отеля в спальных районах города и, вытащив задремавшего пассажира, закурил. — Кстати, вам следует выдвигаться к месту назначения. — Напомнил преступник. — Люди Франко контролируют все транспортные пути, любой частный транспорт сейчас воспринимается, как потенциальная угроза. — Мы изначально собирались воспользоваться автомобилем. У нас есть человек, не связанный с мафией, проблем не возникнет. — Могу гарантировать прикрытие со спутника, на большее, в связи с целой толпой охраны, я не способен. — Печально вздохнул Дариус, а потом неожиданно крикнул неизвестно кому. — Эй, Франко, может развлечешь дорогого гостя футболом ну или хотя бы попросишь своих друзей не тереться ушами о мою дверь?! — Поменьше бы тебе самоуверенности. Не боишься, что наш разговор могли услышать? — То, что ты слышишь и то, что я говорю — немного разные вещи. Создать свой язык, а после программу, составляющую из набора звуков слова — совсем не сложно. — Преступник продолжал самодовольно ухмыляться, пока его не отвлёк стук в дверь. — О, крыса решила показать носик, пока-пока. — Протянул юноша надменно-слащавым голоском. — Надеюсь, ты не забыл, что от вашей операции зависит будущее экономики. — Скука… — Простонал Сесилеон, дожидаясь, пока товарищ докурит. — Пошли. Нервно отбросив бычок в сторону, Ланселот грубо схватил информатора за воротник кожаной куртки и буквально вволок его в неприятное здание с мигающей надписью. На ресепшене расселся грузный мужичок нетрезвого вида, с подозрением и явным презрением глядя на пришедших. — Maledetti frocio, accidenti! ¹ — Грубо прокричал он зашедшим. — Anche tu sei un frocio, grasso bastardo.² — Прошипел в ответ Сесилеон, медленно облизывая губы, прикрыв глаза, буквально впившись в работника пугающе-жадным взглядом. — Mi piacerebbe fotterti.³ — Заткнись и топай. — Потребовал полицейский, толкнув алкоголика в пустой коридор. — Прошу прощения, он перепил. — Бегло извинился юноша на английском, но, кажется, мужик его совершенно не понял, продолжая выкрикивать ругательства. — Cosa hai detto di mia madre?! ⁴ — Донеслось из коридора, после чего последовало неразборчивое мычание. Ланселот, взяв товарища в захват, зажал руку у информатора на руки, угрожающе шепча на ухо грубым, немецким говором, намеренно выкручивая юноше руки. В коридоре стоял запах сухого воздуха, пропитанного дешёвым табаком, на выцветшем ковре скопился пепел, разводы от различных жидкостей, ободранные обои, дешёвые картины морских пейзажей в пластмассовых рамках, скрывали дыры в стене, следы горения и прочие видимые недостатки. Половицы под ковром уныло скрипели от тяжёлых шагов, а двери подергивались, будто сейчас слетят с петель, из мутного окна в конце коридора, огражденного решёткой, просачивался жёлтый свет, на подоконнике стояла стеклянная пепельница, которую, казалось, не чистили несколько лет. Ланселот постучал в дальнюю дверь, оторопев от Клауда, что с широкой улыбкой набросился на шею гостя, словно подмененный, видимо, в плену у Синдиката Королю Воров пришлось пересмотреть свои приоритеты ни один раз. На узкой кровати обессиленно покоился Линг со свежими бинтами на обнажённом теле, рядом валялась окровавленная одежда, полупустая бутылка воды, водка и окропленные алым куски ваты. Сержант отвернулся от пришедших, пряча смущение за маской недовольства, невзирая на ухмылки вора и попытки пьяного Сесилеона добраться до чужого ложе. — Будешь? — Клауд указал на бутылку водки. — Я купил, чтобы обработать бедолаге раны, тут ещё осталось. — Я буду! — Облизнулся информатор, не зная чему радоваться больше: беззащитному любовнику или новой порции алкоголя. — Ну и чего стесняемся? — Юноша склонился над Лингом, обдавая его лицо резким перегаром. — Пьяные, не сдерживаясь, всегда выкладывают правду, поверь моему опыту… — Томно шептал Сесилеон, фактически касаясь сухих губ любовника своими. — Не прячь от меня глазки, милый, ведь только я знаю, сколько, где и как тебе нравится… — Я уехал, следи, чтобы никто не умер. — Предупредил полицейский Клауда, никак не реагируя на вульгарные речи преступника, что давно позабыл понятие приличия и ушёл. Король Воров удивлённо хлопал глазами несколько секунд, позавидовав парочке, ведь его избранник — черствее наждачной бумаги и холоднее арктических льдов. Непомерное чувство страха обрушилось на юношу, от осознания того, что уже завтра группа из трёх человек пойдёт на штурм военной базы, уже завтра на глазах Клауда будет вершиться судьба мира, столкнуться апостолы тьмы, и либо штиль, либо, сметающая все вокруг, буря. Вор рухнул на соседнюю кровать, обхватив голову руками, ведь появился ещё один повод для волнения: Хаябуса, внезапно занявший высокую нишу в свободной душе юноши. Более всего, Клауд переживал за Госсена, втянутого в самый эпицентр событий, острое чувство вины разъедало душу, ведь жажда наживы и ощущение собственной неуязвимости, в результате сыграли с Королём Воров жесточайшую шутку и рассчитывать на прощение он не имел права. Даже, если удастся избежать наказания, смерти, тюрьмы — чувство вины никуда не исчезнет, как бы юноша не извинялся, сколько бы раз не слышал, что прощен — сам себя Клауд простить не сумеет, отдавшись в руки самоедства. — Что такое? — Лукаво протянул Сесилеон, развалившись на ногах любовника перпендикулярно кровати. — Беспокоишься о завтра? — Думаю, как бы помягче намекнуть, чтобы ты не перегибал грань дозволенного. — Нагло улыбнувшись, бросил вор, стараясь отмахнуться от назойливых мыслей. — Я не рискну разгуливать по городу, кишащему мафией. — Я ничего не имею против, чтобы ты погрел свои ушки, слушая слезливые признание Линга… — Скажешь ещё слово, я зашью тебе рот. — Прошипел вышеназванный, больно сжимая информатора за бедро здоровой рукой. — Проспись, чёртов алкоголик. — Я думал у нашей группы больше нет секретов. — Сесилеон облизнулся, усаживаясь на пояс любовнику, нависнув над ним. — Стесняешься, как в первый раз. — Я понял ваш намёк, не продолжайте. — Клауд спешно поднялся с кровати. — Смотри, если убьёшь Линга — Хаябуса свернёт тебе шею за драгоценного коллегу. — Он неслышно открыл скрипучую дверь, исчезнут в коридоре. — Хорошо бы твой острый язычок чем-нибудь занять. Губы полицейского обожгло чужое дыхание, информатор обвел языком сомкнутые губы, намеренно издеваясь над нерешительным любовником. Линг рефлекторно сжался, залившись пунцовой краской, пристыженный взгляд он мечтал спрятать под белой подушкой, но родные руки крепко удерживали его за щеки. Юноша нелепо косился на бутылку водки, видя в ней единственное спасение от нарастающего жара и смущения, сердце вбивалось в грудную клетку, без алкоголя сержант даже не решался коснуться любовника в ответ, как бы мысленно не пытался оправдать свои поступки. — Нет. — Приказным тоном отозвался на намёк преступник, прильнув к обнажённой шее языком, оставляя влажную дорожку от ключиц до мочки уха. — Я хочу хоть раз увидеть тебя в постели трезвым. — Поэтому, — задыхаясь от смущения, говорил Линг. — Поэтому… ты сам пришёл ко мне пьяным?.. — Видишь, mon cher.⁵ — Бархатно шептал Сесилеон в губы любовника. — Спаивать тебя на протяжении четырёх лет переросло в плохую привычку. Разве забыл, как до совершеннолетия обращался ко мне на «вы» и стыдливо косил глаза каждый раз, просыпаясь со мной в одной постели. — Потому что… Потому что ты… — Исполнял все твои сокровенные желания, воплощал грязные фантазии в жизнь… — Юноша склонился к ушку Линга, языком играясь с мочкой, безболезненно оттягивая кожу. — Снимал с тебя оковы, ограничивающие тебя, давал жить, дышать, как сам того захочешь. Я никому не отдавался так, как тебе. — Особенно после того, что ты сделал на Эйфелевой башне! — От ужаса, полицейский закрыл лицо ладонями, пытаясь стряхнуть любовника с себя. — Как вообще после такого я могу тебе в глаза смотреть?! — Ты не был шибко против. Скажу больше, — информатор крепче вжал юношу в кровать, убирая с лицо любовника его же руки, чтобы насладиться картиной невинного смущения и ярости. — Тебе понравилось. — Тягуче-медленно проговорил преступник. Насупившись, тощий подросток, укутавшись в плотную ветровку, буравил взглядом темную стену, где игрались разноцветные огни прожекторов. Снизу, где толпились люди на танцполе, била по ушам оглушительная музыка и ритмично кружилась игра неоновых цветов. Отовсюду несло пресным запахом сладости, табака и коктейлей, сквозь музыку едва ли различались смешавшиеся в сплошной визг голоса. Второй этаж пустел, небольшое количество удобных столиков с мягкими диванами, пустовали, кроме одного, за которым мужчины с мрачными лицами полушепотом проговорились, смотря друг на друга так, будто ещё мгновение и пуля вопьется в лоб того, кто медленнее. Свет прожекторов попадал на лица, скрытые во тьме, хитрые, безжалостные глаза мужчин жадно блестели, порой, оба замолкали, оценивая оппонента, раздумывая в голове различные уловки, как бы заключить выгодные условия и не умереть. Рядом, с важным видом, восседал Зилонг, упорно создавая вид того, что понимает правила игры, на всякие слова крупного мужчины азиатской внешности, юноша величаво кивал, вызывая у маленького Линга приступ раздражения и неприязни к происходящему. Тягомотные разговоры о традициях Триады, перспективы объединения кланов под средством брака, вызвали о подростка приступ тошноты. Контракты, деньги, традиции, семья — все, что Линг слышал за свою жизнь, находясь в правящей касте Доу-му, ему насильно вбивали в голову любовь к тому, что ненавистно до боли в груди, до треска костей. Неслышно, за спиной одного из мужчин, выросла элегантная фигура молодого человека, на кончиках пальцев, не колыхаясь, держался поднос с тремя стаканами и бутылкой виски, причудливо светящийся в лучах прожекторов. На мгновенье Лингу показалось, что тёмный властелин, пленитель сердец со страниц любовных романов предстал перед подростком: изящная осанка, бледная, будто осыпанная мукой, кожа, идеально выглаженная белая рубашка, бабочка, пристальный взгляд алых глаз, благородная улыбка на кукольном лице — завладели всем вниманием мальчика. Заметив, как губы официанта растянулась шире, как он пристально смотрел только на Линга, машинально разложив заказ на столе, последний стыдливо отвернулся, тряхнув головой, чтобы избавиться от внезапного наваждения. Подросток, сын одного из лидеров Триады, не мог признаться себе, что давно смотрит на мужчин по-другому, ни как завещали древние Богини. На пришествие персонала, на реакцию мальчонки — никто не обратил внимания, все продолжили разыгрывать заинтересованность, будто не следовали формальностям и требованиям, которые сами же выдумали. Не заметили, как официант тонкими пальцами скользнул по поверхности стола, как бы проверяя на чистоту и задержался на мгновение, установив на внутренней поверхности прослушивающее устройство. Опьяненный чужой красотой Линг, искоса наблюдающий за прекрасным существом, сам не заметил подвоха, лишь один, созданный его разыгравшийся фантазией, намёк. — Отец, брат. — Стараясь придать голосу покорность, начал подросток, поднимаясь с мягкого дивана. — Прошу меня простить. — Склонив голову, юноша стремительно сбежал вниз по лестнице в самую гущу толпы. Натренированный, худенький мальчик, легко протискивался сквозь пляшущую, как безумцы, толпы, стараясь найти взглядом возбудившего болезненные желания официанта. Линг метался в стороны, ощущая, как душен в помещении воздух, как звук давит на уши и разгоряченные тела всякий раз касаются подростка, раздражение достигло того предела, что юноша выкарабкался на улицу через специально открытую дверь для курильщиков или тех, кому внезапно подурнело. В пустом, темном переулке одиноко стояла стройная фигура, с плеч спадал плащ, а сам незнакомец, в чьих руках тлела сигарета, будто заслушавшись чем-то, смотрел на мрачное небо. — Не обязательно приходить в места, которые тебе не нравятся. — Официант обернулся на пришедшего Линга, даже в массивной куртке подросток выглядел слишком худым. — Простите? — На ломаном французском ответил подросток, юркнув по нос в высокий воротник. — Ты не выглядишь счастливым. — Уже на китайском заговорил молодой человек, нагло расстегнув молнию, чтобы разглядеть поближе лицо внезапного гостя. — Думаю, ты хотел бы сейчас веселиться, а не сидеть в компании стариков, считающих, что весь мир им обязан. — Странный вы. — Дернувшись назад, недовольно пробурчал Линг. — С моей профессией научишься быстро распознавать чего стоят люди. — Незнакомец сладко улыбнулся, бесцеремонно разглядывая потенциальный источник информации. — Вы… Вы из спецслужб что ли?.. — Подросток заметно напрягся, скорее из-за пристального взгляда, чем он своего положения в обществе. — А я похож? — Игриво спросил официант, смахнув с глаз мальчика локоны сиреневых волос. — Вы на маньяка похожи. — Юноша сделал ещё шаг назад, оперившись спиной в стену, разумеется, наследник мафии хорошо подготовлен и в сражении вышел бы победителем. — Правда? — Невинно захлопал глазами молодой человек. — Маньяки наводят ужас на миловидных мальчиков, но ты, кажется, всего лишь обескуражен. Я — Сесилеон. — Изволил представиться начинающий информатор. — Чжао… Линг… — Выдавил из себя слова смущенный подросток, не в силах поверить, что так плохо контролирует свои чувства. — Хватит прятать глаза. — С беспокойством сообщил Сесилеон, убирая косую чёлку с лица собеседника. — Разве можно прятать такую красоту? Твои глаза, как два сверкающих аметиста. — Вы говорите странные вещи… — Линг покраснел от прикосновения прохладных рук, пугался и желал подобного бесцеремонного напора, от человека, что знает несколько минут. — Порой правда так и звучит. — Лучезарно улыбнулся преступник, понимая свою выигрышную позицию, чувствуя, как невинный подросток поддаётся чарам обаяния. — У тебя действительно удивительные глаза. Почему ты прячешься? Или от кого? — Вы вампир что ли? — Недоверчиво, притихшим голосом, вопросил мальчик. — Говорите так, будто читаете мои мысли… — У тебя все на лице написано. Я просто поддерживаю твой интерес. — И-интерес?! — Запинаясь, воскликнул Линг, суетливо метая взгляд в стороны, но, несмотря на открытую, продолжал стоять на месте, боясь упустить тонкую ниточку, оплетающую двух людей, боясь пожалеть о будущей печали и нехватки смелости. — Я… Нет, я просто вышел подышать воздухом. — Поэтому сквозь толпу выглядывала твоя головка? — Усмехнулся юноша детскому оправданию. — Ты ведь ищешь выход, ищешь свободы, я вижу, насколько тебе не хочется возвращаться за столик, как тебе отвратительно находится в компании «важных шишек». Они не поймут твоих желаний, амбиций, разрушат всё зачатки твоей мечты. Одна ночь свободы, ночь, где не будет запретов и правил, ты почувствуешь жизнь, ты не обязан подчиняться чужой воле. — А ваша работа?.. — Линг не мог противостоять соблазну, не мог отказать, его душа полностью заворожила красота незнакомца. — Работа не стоит прогулки с незнакомцем. — Сесилеон ухватил подростка за тонкое запястье, выводя из переулка к широким и ярким улицам Парижа. — Я… Мой отец… Я должен сказать ему, что отлучусь. — На одеревеневших ногах мальчик покорно следовал за увлечением, не подозревая, как плотно руки тьмы опутали его шею. — Тебе ли не знать, что он никуда не отпустит. — Яркий свет фонарей, летящие по ночным дорогам автомобили, изящные фасады зданий, мелодичный говор людей открылись перед Лингом. — Париж — прекрасный город, — Сесилеон обводил рукой пейзаж проспекта. — Я хочу показать тебе его весь… Хочу, чтобы ты почувствовал его бурлящую жизнь, его атмосферу, что пьянит любовью. Улыбнись, смотри: сколько дорог открыто пред тобой и по каждой ты можешь пройти, твоя жизнь не ограничена чужой указкой. — Легко говорить, когда чужая сказка вас не ограничивает. — Улыбка мальчика показалась информатору слишком печальной, конечно, его волновали сведение, а не тяготы судьбы незнакомого ребёнка. — А ещё легче тому, кто отбросил указку и избрал собственный путь. — Сесилеон вдруг развернул к себе спутника, любуясь искрящими глазами, перед ним будто липкий материал, из которого можно создать все то, что желает гниющая душа преступника: влюбить, подчинить, привязать, использовать. От пьянящего успеха юноша облизнул губы, чем сильно смутил Линга, чей аккуратный ротик замер, весенний ветер, пропитанный ароматом пыли и цветов, развивал густые, светло-сиреневые волосы мальчика. Информатор вспоминал давно забытое развлечение: манипулировать невинными душами, чернить их, разрушать, наблюдая, как ломаются все убеждения, реалии и жизнь несчастных, неудачно попавшихся на уловки обольстительного юноши. Подросток отвёл взгляд, он понимал, что добровольно становится игрушкой на одну ночь, добровольно идёт за глупым детским желанием, из вредности, обиды, пытаясь доказать, что имеет вес в мире, что волен получать удовольствие, как того хочет сам. С другой стороны, Линг боялся; боялся человека старше и опытнее себе, смущался любого ласкового слова, вымученной реакции на откровенные соблазнения, а главное: стыдился того, что ему нравится находится во власти чужих рук, что с ним могут сотворить мужчины, и, вероятно, сотворят. — Скажи, чего ты на самом деле хочешь? — Сесилеон не стал лишний раз смущать подростка, который чудом ещё не сбежал из паутины. — Хочу стать полицейским. — Сквозь зубы буркнул Линг, плотнее кутаясь в ветровку, спрятав, трясущиеся от волнения, руки в карманы. — И хочу свалить из Китая. — И, неужели, отец не одобряет твоего решения? — Информатор изобразил удивление, заглянув в телефон, на который передавалась запись переговоров членов Триады. — Отец только и знает: ты рождён для блага семьи, живи для её процветания, а мой туповатый братец ему потакает. — Раздраженно признался подросток, от клокочущей ненависти тело передернуло. — Из-за того, что мой братец безмозглый придурок, которой только и может драться, да кричать, мне придётся занять место отца. Не хочу. — Влиятельный дяденька, да? Когда сколотил состояние больше всего на свете боишься потерять его, оставить без достойного наследника, а на желания последнего — наплевать. — Сесилеон остановился у магазина, приобняв спутника за плечо, двусмысленно проведя подушечками пальцев по открытому участку шее. — Позволишь себя угостить? Бутылка хорошего пойла непременно скрасит вид на ночной Париж. Юноша пропустил Линга в полный стендов с алкоголем магазин, от обилия красивых бутылок разбегались глаза: элегантные этикетки, переливающееся в белой подсветке стекло, прохладный, свежий воздух. Казалось, подросток уже опьянел от разговора, как под гипнозом, он следовал за, плывущим меж полок, преступником, который не скупился на рассказы о сортах вин, о вкусе, выдержке, смутив своими россказнями на китайском одинокого продавца, вдруг испугавшегося, что ночных посетителей она не поймёт. — Вот это. — Линг, хлопающий глазами от свалившейся на него информации, ткнул в молочно-карею бутылку с шоколадным ликёром, попросту увидев на этикетке знакомый продукт. — Уверен? — Ликёр, избранный подростком выглядел весьма посредственно и стоил фактически ничего, но Сесилеон оказался не в силах отказать доверчиво смотрящим на него глазам. — Как можно отказать этому взгляду? — Перестаньте… — Несчастный, залившись земляничной краской, стыдливо отвернулся. — Не при людях же… — Эта леди. — Информатор кивнул в сторону кассира. — Не знает китайского. Чтобы я не сказал — это остается нашим секретом. — Юноша бодро схватил со стенда темную бутылку с серебряной этикеткой, направляясь к кассе, достав из переполненного деньгами бумажника крупную купюру, заставляя Линга задаться вопросом: откуда у официанта такие деньги? — Вы не официант. — Серьёзно сообщил подросток свою догадку, уставившись на собеседника требовательным взглядом. — Я никогда и не говорил, что работаю официантом. — Лукаво улыбнулся Сесилеон, укладывая покупки в чёрный пакет. — Тогда что вы делали в клубе? — Как и ты: искал дорогу, что мне по душе. Ты всё ещё уверен, что я маньяк, который сделает тебе больно? — Ласково спрашивал преступник, убирая падающую на глаза чёлку мальчика. — Вы очень странный. — Не страннее тебя, решившего пойти со мной. В ночное время берег Сены не пустел, завороженные огнями подсветки, белыми яхтами, стоящими у причала, туристы блуждали по набережной. Над искусственным водоёмом, закованным в белый мрамор, вокруг которого зеленели маленькие, плотные кусты, стриженные в форме капли, вздымались бьющие вверх потоки. На деревянных лавочках под листьями яблонь и вишен отдыхали влюблённые, наслаждались свободой и вином, молодые люди, со всех сторон сверкали вспышки камер, раздавался звонкий смех. Шелестели едущие вдалеке машины, ветер доносил с реки свежий воздух, где-то смешивались с шумом города звуки музыки, дышалось, так свободно, казалось, лёгкие лопнут от обилия кислорода. Брызги холодной воды разлетелись в стороны, газоны пахли свежей травой, широкая площадь перед Эйфелевой башней, по обыкновению, полна гостей, неустанно люди фотографировались, нежились на траве, бродили вокруг золотого фонтана, стоящего на мраморном пьедестале, откуда в пруд стекала по трубам вода. Искрила золотом стальная конструкция, возвышаясь над Парижем, величавая и одинокая башня, сплетенная из стали и стекла, сейчас, лишь она пустела, отдыхая от бурного потока людей, желающих насладиться городским пейзажем с высоты. Подножья Эйфелевой башни обросли цветущими парками, рассеченными гравиевыми аллеями с элегантными, чугунными заборчиками, извивающимися вдоль ровных газонов. За кронами деревьев виднелись золотые, сияющие подобно солнцу, купола соборов, по реке неспешно прогуливались яхты с толпами туристов, с восхищением смотрящих на ночное великолепие одной из главных достопримечательностей Парижа. Уверенным шагом, Сесилеон пересекал гранитный тротуар, изредка поглядывая за, несущимися под гигантской башней, машинами, попутно рассказывая юному спутнику обо всем. Манера речи информатора, его нежность и понимания, полностью усыпили бдительность Линга, он будто плыл по течению, будто сейчас воды Сены несли его на прекрасный остров, уголок, где никакие мирские невзгоды не достанут. Подросток не заметил, как преступник бросил охраннику на входе десяток крупных купюр и тот, отключив все камеры, удалился, не заметил, как заходит в пустой лифт. Каждой клеткой Линг ощущал мистическую, пьянящую атмосферу города любви, проникаясь ей, отдаваясь полностью волшебной ночи, начавшейся случайно, начавшейся в объятиях врага. Ликёр по дороге опустел наполовину, Сесилеон не упустил шанса напоить мальчика до начала «культурной программы», слегка удивившись, что сын лидера Доу-му окажется настолько покладистым и до безумия привлекательным, и сдерживаться преступник мог с трудом. Едва ли лифт оторвался от земли, как Линг замер, столько новых эмоций переполняло сознание, а выпитый алкоголь усиливал их, тело подрагивало от эйфории и волнения. Информатор легко выудил бутылку ликёра из тонких пальцем подростка, сделав глоток, он бесцеремонно развернул мальчика к себе, жадно впиваясь в открытый рот. Сладкое пойло стекало по губам, опаляло горло, обмякший Линг от неожиданности прогнулся в коленях, тело предательски дрожало, а голос разума был слишком тих, чтобы вразумить хмельного от свободы хозяина. С невероятной нежностью Сесилеон целовал мальчишеские губы, жадно слизывал слюну и липкий ликёр, скользя руками по чужой спине, зарываясь в мягкие волосы, задыхаясь от удовольствия, вызванного покладистостью юного любовника, его неумелыми попытками обнять и поцеловать в ответ. Преступник слизывал капли ликёра с шеи и подбородка, позволил Лингу сбивчиво дышать, цепляться за свои плечи, стягивать болтающийся плащ, дрожать и умоляюще просить не останавливаться. Хоть подросток и боялся издать лишний звук, Сесилеон видел каждое сокровенное желание, отпечатанное на алом лице мальчика, застывшее на приоткрытых губах и искрящее в слезящихся глазах. Ловко информатор стянул мешающую ветровку, опаляя шею градом томительных, нежных поцелуев, хрупкое тело в руках преступника билось, как плененная птица, дрожало, жадно цепляясь за пустоту. — Боже… — Не в силах сдержать стоны, шептал Линг. — Пожалуйста… Что вы… — Верь мне. — Потребовал юноша, подхватил любовника за бедра и вывел его на пустующую смотровую площадку, откуда открывался вид на песочно-золотые улицы Парижа, на широкие проспекты с массивными зданиями, церкви, соборы, переливающийся неоново-белым Лувр, машины, людей, поезда, все, как на прекрасно выполненном холсте, чьи обитатели не видят греха, творящегося на высоте неба. — Со мной нет правил, нет оков… — Томно нашептывал Сесилеон, вжав мальчика спиной в остальное ограждение. — Перед тобой — твой мир, твои желания, страсти… Я исполню их. — Но… Я, вы… — Линг не мог поверить, что человеческое тело способно так изнывать от удовольствия, а душа — чувствовать настолько много, а сам подросток, окажется не способен сопротивляться тому, что окрестил неправильным. — Посмотри. — Преступник развернул подростка спиной к себе, воочию демонстрируя ему великолепный пейзаж, бьющий в лицо ветер и людей, над которыми влюблённые возвышаются. — Ты свободен, нет никаких проклятых традиций, нет осуждения со стороны, здесь ты и я под ночным небом, здесь начало твоего собственного пути, mon precieux⁶. — Впившись в основание шеи губами, Сесилеон сорвал мешающую куртку с расслабленных плеч любовника, руками зарываясь под футболку. — Живи, Линг, живи, как сам того пожелаешь, наслаждайся пьянящей любовью Парижа, наслаждайся мной. — Наслаждаюсь… — Отвечал на ласки подросток, благородно прогибаясь в умелых руках. — Я… Я хочу вас… тебя… пожалуйста, сейчас… — Разумеется, mon precieux, разумеется. Информатор не спешил, одаряя мальчика нежными поцелуями, на шее не осталось места, куда бы не добрались мягкие губы преступника. Сквозь ткань штанов, Сесилеон массировал набухший член любовника, продолжая издеваться над его шеей бесконечными ласками, его язык плавно скользил по коже к мочке уха, с которой преступник игрался, доводя несчастного Линга до дрожи и жалостливых всхлипов. Последний же цеплялся пальцами за перегородку, вертелся в чужих руках, вздрагивая, задыхаясь от каждого поцелуя, выстанывая сквозь зубы бессвязный бред. Открывшаяся перед ним картина, мельтешащие по площади люди, проезжающие машины и колоссальная высота, с которой подросток смотрел на мир, сводили с ума. Адреналин, смешавшийся с возбуждением и алкоголем, создавал неописуемую краску эмоций и ощущений, разгоряченное тело ласкал ветер, а тем временем поцелуи, будто магма, лились, обжигая нежную кожу. Линг уперся рёбрами о стальную балку, сводил ноги всякий раз, когда любовник слишком сильно сжимал его достоинство. Подросток скользил, готовый кричать, развратно выгибался назад, бёдрами толкаясь о чужой член, жмурил глаза, чувствуя, как горячие слезы стекают по щекам. Чудесными красками преобразился мир, воображение переполняли туманные образы, мальчик млел от мысли, от понимания того, как обращаются с его телом, что с ним будут делать на вершине Эйфелевой башни, фактически, на глазах у тысячи туристов, что не подозревают о существовании людей, наплевавших на преграды и мораль, бросившихся в омут наслаждения. Надломленные стоны, тяжёлое дыхание заполнило всё пространство, воздух обжигал, леденил, пьянил не хуже дешёвой водки. Волнами накатывало удовольствие, круговорот внутри Линг не мог остановить, как и собственные стоны, ведь при попытке зажать рот, Сесилеон, сорвав с шеи бабочку, связал тонкие руки подростка за спиной. — Кричи. — Просил информатор, избавляя мальчика от сдавившей его джинсовой ткани. — Не бойся, мир слишком огромен, чтобы услышать тебя… Дари мне свою благодарность, ведь я услышу, каждое твоё слово, каждую мольбу. От ощущения горячей руки на своем естестве, Линг резко прогнулся, держась на кончиках пальцах, из груди вырывались хриплые стоны, а конвульсии от удовольствия нарастали. Фактически обездвиженный, лишённый воли к сопротивлению, подросток таял в руках любовника, трясся от его бархатного голоса, от смеси французско-китайских фраз, адресованных единственному мальчику. Сесилеон погрузил длинные пальцы в пересохший от стонов рот Линга, исследовал ими полость, играясь с язычком подростка, что с любопытством обсасывал, прикусывал подставленные пальцы. — Это больно?.. — Неразборчиво промямлил Линг, когда наконец череда интенсивных ласк поумерилась и появилось возможность восстановить хоть каплю рассудка. — Если будешь слушать меня, удовольствие сменит боль почти сразу. С новым рвением информатор одарил мальчика градом долгих поцелуем, затрагивая все чувствительные места на тонком теле. Подушечками пальцем Сесилеон игрался с сосками, аккуратно массируя бугорки, намеренно не причиняя любовнику никаких болезненных ощущений, прежде ни с кем преступник не обращался настолько нежно, не жалея времени на прелюдии. Ему и самому нравилось наслаждаться видом невинного подростка, прогибающегося под ним на вершине Эйфелевой башни, слышать первые стоны Линга, видеть его смятение и желание. Смоченные в липкой слюне пальцы коснулись напряженной дырочки, сначала Сесилеон массировал колечко, не переставая осыпать оголенные участки мальчишеского тела медленными поцелуями. Горячее дыхание вызывало у Линга волну мурашек, от непривычных ощущений, он напрягся, но предавшее тело быстро расслабилось под напором ласк, мальчика касались везде. Зажатый между пропастью и горячим телом информатора, подросток не знал, куда себя деть, казалось, ещё немного и он превратиться в бесплотный туман, захлебнется от истомы, сойдёт с ума от прикосновений, щедро дарованных первым встречным. Связанные за спиной, начинающие затекать руки, усиливали эйфорию возбуждения, ощущение полного подчинения, зависимости, сводили Линга с ума, томительные поцелуи, рассыпавшиеся по шее и спине, горячие ладони, умело ласкающие самые сокровенные места. Подросток сильнее прогнулся, когда первая фаланга пальца оказалась внутри него, запутавшиеся в упавших штанах ноги, подломились, мальчик от бессилия рухнул рёбрами на холодный металл, едва ли, сквозь липкий туман, мог разглядеть пьянительный пейзаж ночного Парижа. Сесилеон приподнял голову мальчика за подбородок, повернув к себе, алая от поцелуев губы казались великолепнее свежих роз, лёгкий запах алкоголя и шоколада, информатор хотел вкусить, поглотить его до капли, как и любовника, безвольно прогнувшегося под ним. От жара поцелуя кружилась голова, бьющий, растрепывающий волосы, ветер ласкал разгоряченные тела, сводя на нет возбуждение, чтобы разбудить ещё сильнее, заставляя молодых людей ещё сильнее ласкать друг друга. Линг вздрогнул, когда влажный палец оказался глубже, горячие стенки нехотя раздвигались перед инородным телом, но исцелованное со всех сторон тело, горячее и дрожащее, дискомфорта не ощущало. Преступник орудовал прелюдиями настолько умело, что подросток изнемогал на грани возбуждения, трясся всякий раз от нежного шепота, доносящегося в губы и в следующее мгновение, задыхался от поцелуя, медленно, мокрого. Сесилеон добрался до заветной точки в теле мальчика, подушечкой единственного пальца, запертого в горячих стенках, он долго массировал простату, заставляя любовника содрогаться, едва ли удерживаться на невесомых ногах. Жадно Линг цеплялся за чужие губы, впивался в кожу до синяков зубами, шмыгая носом, лишь бы последние крупицы воздуха не покинули лёгкие, подросток не верил, что телу может быть настолько хорошо, что человеческий организм вообще способен выдерживать столько ощущений разом. Кожу будто полностью покрыла шёлковая пелена, пока внизу нещадно всё беспощадно ныло, требовало долгожданной разрядки, но под напором информатора Линг получал только новые волны удовольствия, что горячей сталью растекались по венам до самых кончиков напряжённых пальцев. Казалось, вечность продолжаются сладострастные пытки, а Сесилеон спешить не собирался, издеваясь над нутром мальчика, захлебываясь от жара и боли поцелуя, которым неумело одаривал его любовник, такой хрупкий и беспомощный, но уже показывающий свои зубки. Прекрасная картина открылась перед преступником: оторвавшийся от чужих губ Линг, жадно хватающий влажным ртом воздух, тонкое тело, изящно прогнувшееся под информатором, всякий раз дрожащее, хватающееся за холодную опору после очередного прикосновения к простате, ночное небо и золотой свет улиц, все вокруг, как иллюзорный сон, не доступный людям — сделаешь шаг перед и канешь безызвестным в пропасть. Но мальчик настоящий, живой, покорный и доступный, такой, что Сесилеон пьянел только от вида юного любовника, от угловатых изгибов его фигуры, томных стонов, дрожи и вздымающейся груди. Лингу не хотелось причинять боль, информатор, по крайней мере, был не в силах испортить доступное тело, посему, удивляя сам себя, столь долго сдерживал собственное возбуждение, напрягаясь от ноющей боли, ткани брюк, сковавшей его налившийся кровью член. Внутри мальчика оказался уже второй палец, но подросток, которого продолжали целовать в плечи, лопатки, шею, лишь слегка дернулся от неприятного ощущения сзади, продолжая задыхаться от своих же стонов, слабо дёргать связанными руками. — Не могу больше… — Болезненно вжимаясь рёбрами в стальную перекладину, Линг сам требовательно насаживался на пальцы, приподнимал бедра, мечтая скорее кончить. — Сделайте это… Быстрее, прошу… — Сбивчиво умолял подросток, возбужденным членом касаясь холодной перекладины, от чего, тело содрогнулось сильнее. — Возьмите… Возьмите меня сейчас… — Я же обещал, что не сделаю тебе больно… — Сквозь липкий туман донесся напряжённый, уставший от возбуждения, голос Сесилеона, что продолжал играться пальцами в нутре мальчика, заставляя несчастного скользить, дрожать и едва ли держаться на непослушных ногах. — Мне итак больно… — Измученно Линг попытался кивнуть головой в сторону сочащегося смазкой члена. — Здесь… — Если ты кончишь сейчас… — Прошептал информатор, горячим языком обводя контуры чужого ушка, свободной рукой опустившись в чужому достоинству крепко сжал у основания, заставив любовника резко выпрямиться, издав хриплый полувскрик и обессиленно упасть обратно на перегородку. — Тебе будет не так приятно ощущать меня в себе. — Пожалуйста… — Взмолился Линг, царапая рёбрами холодный металл, так контрастирующий с новым рядом горячих поцелуев, прошедших по тонким плечам. — Войдите в меня уже! — Такого требовательно-громкого вскрика преступник не ожидал. Внутренне Сесилеон ощущал радость ведомой ему одному победы, забавно было внушать неопытному подростку чувство иллюзорной свободы, будто, спустя много лет, возвращаешься к излюбленному занятию, вновь переживая радость первой победы с каким-то непонятный, усиленным удовольствием. Играть с чужими чувствами преступнику давно наскучило, но почему-то именно Линг напомнил о давнем увлечении, почему-то мальчишеские чувства хотелось топтать и подогревать одновременно, рушить, а после — вновь собирать из осколков, с интересом наблюдая, что выйдет в конце фальшивого романа. Тяжело вздохнув, Сесилеон вытащил из мальчика пальцы, достав из внутреннего кармана презерватив, остатками смазки, юноша смазал расслабленную дырочку и поспешил вовлечь любовника в очередной поцелуй. Преступник властно целовал подростка, не давая и шанса хоть как-то противостоять давлению, свободно игрался с податливым язычком, обсасывал припухшие губы, одновременно с этим головой надавил на проход, призывая разгоряченное тело подождать ещё немного. От внушительного достоинства, нехотя проталкивающегося в узкий проход, Линг впервые ощутил порыв резкой боли, от неожиданности, поднявшись на носочках до хруста пальцев, зубами вцепился в чужие губы, будто пытался оторвать кусок плоти. На аметистовых глазах высыпались слезы, что ветер смахнул с ресниц, мальчик, повернутый головой к лицу любовника, скованный лентой, не имел никакой возможности повлиять на ситуацию, и бежать ему некуда, ведь впереди ждали десятки метров пустоты. — Расслабься. — Прошептал Сесилеон, на мгновение перестав двигаться, он посмотрел в затуманенные глаза подростка, принимаясь слизывать с дорожки солёных слёз на щеках. — Позволь своему телу почувствовать наслаждение… Влажными руками юноша скользнул по впалому животу Линга, к груди, успокаивающе поглаживая кожу, игрался с бугорками сосков, стремясь вернуть мальчика в прежнее состояние перевозбуждения. Обжигающие поцелуи ластились по, успевшей замёрзнуть, шее, руками Сесилеон заново исследовал тонкое тело, массировал напряжённые мышцы, так и не двигаясь внутри любовника, дожидаясь новой порции стонов и дрожи. Организм Линга не заставил себя ждать, расслабленный алкоголем, весенним ветром и речами информатора, подросток сам качнулся на встречу чужому члену, отрывисто вздыхая. Ломкое тело извивалось в чужих руках, своих же, прочно связанных, мальчик не чувствовал, каждое незначительное касание отдавалось ноющей болью внизу, даже неторопливые, доставляющие дискомфорт, толчки Сесилеона организм воспринимал, как ласку. Всякая боль казалась незначительной в объятиях преступника, Линг чувствовал только острую нужду скорейшего оргазма и сам насаживался на чужой член, рвано толкаясь бёдрами, окончательно перестав понимать, где и с кем он находится. Свобода и наслаждение завладели подростком, он не пытался сдерживать стоны, своё разнеженное тело, разрываемое жаром и холодом, мальчик ничего не соображал, вскрикивая сквозь вздохи, после каждого толчка внутри, бессвязные фразы. Умоляюще Линг просил возлюбленного ускориться, выгнувшись перед ним спиной, позволив чужому тело навалиться на собственное, до боли вжать ребра в холодные балки. Сесилеон придерживал юного любовника за талию, играючи спускаясь к члену мальчика, ловкими пальцами игрался с сочащийся головкой, неторопливо, в отличии от толчков в безвольное тело, водил вдоль ствола, срывая с губ подростка очередные вскрики. Желая продемонстрировать Лингу всю сладость возбуждения, преступник то набирал ритм, то замирал, вбившись в горячее нутро до упора, каждый раз приподнимая на себя благодарно изогнувшегося подростка, сжимал мальчишеский член у основания, ощутив в органе пульсацию и не давал несчастному кончить. — Боже… — Линг мог удерживаться на ногах благодаря перегородке и паре рук, бесцеремонно играющих с его телом, во рту от стонов и ветра, сушащего глотку, не осталось и капли жидкости, лёгкие покидал последний воздух. — Пожалуйста… Я не могу больше… Не могу… Всё горит… Внутри… Подросток чувствовал, как мышцы сзади обхватывают чужой член, а внутри ни капли свободного пространство, будто все залито раскалённой смолой, обжигающей до головокружения. От мыслей и чувства, что тело полностью нанизано на чужое естество, от беспомощности и неспособности двигаться, Линг млел, не понимая, что ему приносит больше наслаждения: физические ощущения или абсолютная власть со стороны информатора. Сесилеон рвано вбивался в беспомощного мальчика, прильнув губами к розовому ушку любовника, поигрался с мочкой, чувствуя возбужденное напряжение чужого тела, ликуя от мысли, что по окончанию акта Линг рухнет без сил и посмотрит с такой благодарностью на своего мучителя, что самолюбие последнего взрастет куда выше, чем шпиль Эйфелевой башне — единственной свидетельнице разврата. Преступник, понимая, что из-за воздержания не сможет наслаждаться юной плотью, так сильно сжимающей его естество, слишком долго, позволил подростку кончить. Белая струя брызнула в ночную пропасть, несколько капель скатывались по металлическим креплениям. Тело Линга сильно ослабло, с протяжным стоном он рухнул на перекладину, сквозь туман смотря на, кажущуюся золотой, площадь, вяло вздрагивая от волн эйфории, подобных лёгкому биению тока. Подросток всё ещё слабо осознавал произошедшее, удерживаясь на ватных ногах, чувствуя в себе быстрые и ритмичные толчки, сокращение мышц и колющую боль по всему телу. Через несколько минут бессознательных вдохов, отданных информатору, который всё ещё двигался внутри Линга, последний ощутил как покидает его нутро член, как использованный презерватив летит вниз и наконец-то, подросток безвольно падает в руки Сесилеона: уставший и счастливый. Ноги путаются в штанах, мальчик не сразу осознает, что его руки свободны, стоит, не двигаясь, в жарких объятиях, пытаясь восстановить дыхание. Только через несколько минут затекшие конечности напоминают о себе болью, будто в мышцы и нервные окончания тысячи руки втыкают иглы. — Ты прекрасен. — Как сквозь завесу доносится голос Сесилеона, что натягивает на подростка джинсы, заправляет рубашку и, не поворачивая любовника лицом к себе, застегивает чужие пуговицы. — Ты заслуживаешь утопать в нежности, mon prеcieux. — Неторопливо юноша массировал хрупкие плечи Линга, разгонял в предплечьях кровоток, догадываясь, как тяжело мальчик после связывания. — Зачем блюсти формальности? — Слишком серьёзно вопросил подросток сбившимся голосом, сам повернувшись к объекту своей мальчишеской любви, и, поняв ошибку, рухнул на чужую грудь, ноги отказывались слушать. — Ах, ты жесток к себе, раз думал, что я оставлю тебя в таком состоянии после того, как получил, что захотел. — Бархатно сообщил Сесилеон и уселся на грязный пол, позволяя мальчику устроится у себя между ног. — Не хочется оставлять юношу с такими удивительными глазами. — Информатор вновь убрал косую чёлку с аметистовых глаз, наслаждаясь сохранившимися на ресницах каплями слез, отдающих золотистым блеском. — Ты же не против разделить со мной эту ночью полностью? — А после?.. Линг боялся обнадеживать себя любовью с первого взгляда, не хотел себе лгать и не хотел, чтобы другой человек из-за вежливости убеждал его о встречи, которой не состоится. Подросток прекрасно понимал суть любви на одну ночь и не пытался тешить себя грёзами. Сесилеон — лишь случайный прохожий в жизни мальчика, чьи слова, хоть и возбудили свободолюбивую душу, но вскоре исчезнут, как и воспоминания о сладкой ночи, о любви, которой Лингу уже более никто не подарит. — Ты ведь помнишь, что я ответил в ту ночь? — Сладострастные воспоминания сержанта развеял довольный голос Сесилеона, нагло устроившегося на бёдрах раненого. — «Даже если я исчезну, то обязательно буду приглядывать за тобой.» — Процитировал полицейский не без печали, пронзивший его твёрдый голос. — Ты солгал! Ты оставил меня в самый важный день! — Я всегда тебе лгал. — Беззлобно отозвался информатор, бросаясь словами, как незначительной мелочью. — Ты был готов жить и без моей опеки, идти по собственному пути, я избавил тебя от оков семьи, как и говорил. — Я не был готов! — Протестовал Линг, резко поднявшись, в надежде поравняться с любовником, но острая боль в плече и брызнувшая сквозь бинты кровь, вынудили юношу безвольно рухнуть на подушку. — Я любил тебя! Любил настолько, что готов был отказаться от всего, лишь бы остаться рядом, но ты бы не ответил мне взаимностью! Тебе всегда было плевать на то, что я чувствую, ты эгоист! И твоя идиотская манера флиртовать меня бесит! Думаешь, я не догадался, каким способом ты зарабатываешь?! Я скрыл это!.. А ты просто исчез и слова не сказав! — Но сейчас я здесь. — Очаровательно улыбнулся преступник, оскорбления давно перестали его задевать, но всё же слова любовника вынудили юношу стать серьёзнее. — Я разбираюсь в людях лучше, чем они сами в себе, поверь, ты бы сильно протестовал моей деятельности, если бы я попытался втянуть тебя. — Информатор прижал палец к чужим губам, не позволяя себя перебивать. — Ты, будущий полицейский, надеялся вернуть меня на честную дорожку и не пытайся со мной спорить. Мы оба не были готовы поставить свои чувства выше работы, у нас тогда были разные дороги, Линг. Но даже это — не главная причина. Не забывай, в какой семье ты рождён, Доу-му могло простить тебе уход, но не то, что ты связался с другой преступной организацией, нас бы убили обоих, возьми я тебя с собой. Знаешь, mon cher, страдал ни ты один, и сейчас я не хочу видеть в твоих глазах обиду. — Сесилеон склонился ниже, пряди чёрных волос упали на щеки сержанта и он ощутил лёгкий поцелуй с ароматом перегара. — Опять ты лжешь. — Линг отвёл в сторону смущенный взгляд, всё ещё не научившись трезвым принимать свою любовь. — Сейчас это бессмысленно. — Улыбнулся юноша, за подбородок повернув к себе застенчивое лицо. — После всего, чтобы было пора бы уже перестать прятать от меня свои прекрасные глаза. После старого Рима, злато горящего каждый вечер, радующего своей помпезностью и богатством туристов и влюблённых, наслаждающихся прогулками по брусчатым улицам, мостовым и садам, подобным райским оазисам в каменной пустыни, показывались высотные здания, стеклянный, жадно принимающие лучи заходящего солнца на своей поверхности. После старых улиц, воздух в новый районах, таких привычных человеческому глазу, казался несказанно чистым, между стеклянными панелями зеленели деревья, раскидывались между проспектов полосы парков. Широкие дороги переплетались между собой, сквозь просвет между домами можно обнаружить густые скопления деревьев, разделяющие сплошные, бело-красные кварталы, сотканные жилыми зданиями. Почти одинаковые ряды домов, стоящих друг против друга, отделанные плитами разной расцветки, составляли сейчас пейзаж из окна автомобиля. Иногда попадались кварталы маленьких аккуратных домики в два этажа, растянувшихся на весь горизонт, их разделяли тонкие улочки и асфальтированные тротуары, за крышами покачивались кроны деревьев. Дариус ценил практичность выше помпезности, эстетики, изящества, которым так славился Рим, все же в родном Берлине хоть и присутствовала роскошь, но в ней прослеживалась некая строгость, присущая менталитету самой страны. Показался мост, выстроенный из огромных песочного цвета монолитов, не привлекающий взор высокими арками, сводами или скульптурами у подступов, неброское строение просто выполняло свою функцию. За рекой раскинулись широкие дороги, извивающиеся, обводящие здания, соединённые множеством корпусов в единое целое, напоминающее деталь конструктора. Огромный лесной массив, вздымающийся в гору укутывал гигантский, ярко горящий белыми огнями в лучах заката, стадион «Олимпико», обнесенный по периметру крыши стальным каркасом, вокруг которого сияли голубоватые огни прожекторов и подсветки, встроенной в стены и крышу. Близ сияющего чистой белизной ореола возвышались несколько небоскрёбов, напоминающих Дариусу о родном офисе, такие бездушные стеклянные здания, сужающимися шпилями разрезали небеса, демонстрируя людям всю их ничтожность перед будущим. Песчинками в сравнении со стадионом и небоскребами казались, укрытые в лесных объятиях, дома, расстилающиеся у подножья зелёной горы. В преддверии матча все мосты, соединяющие город и стадион, были полностью покрыты автомобилями, около всех входов и касс, наверняка сгущалась толпа фанатов. Дариус даже не поверил: его действительно пригласили на футбол, видимо, фантазия Франко была слишком скупа, чтобы придумать для врага более изощрённое развлечение. Автомобиль остановился, слившись с единым потоком таких же, терпеливо ожидающих очереди на проезд, людям только и оставалось смотреть на, пылающий белоснежно-огненным, стадион. Дариус со скучающим видом рассматривал быстро приевшийся пейзаж, встреча с врагом не колыхала непробиваемое спокойствие, сплетённое с надменностью. Откинувшись сзади, юноша позволил себе наглость закурить, едкий запах табака и вишни быстро наполнили салон, от чего водитель брезгливо поморщился, принося главе SV наслаждение, ведь нет картины лучше, чем попытки легкозаменяемого персонала показать свою значимость, которой не существует в их среде работы. Из-за того, что автомобиль стоял табачный дым совсем не собирался покидать салон, витая редкими клубами под мягким, облепленным бархатом, потолком. Каждый жест, выражение лица, ленивые манипуляции руками, чтобы поднести коричневую сигарету к губам, Дариуса олицетворяло его безразмерную скуку, ни Франко, ни его людей, ни возможной смерти юноша не боялся. Разбавляла душевный покой мысль о свержении дона с вершин Олимпа, и звучала она ещё более иронично, ведь преступник был на подступах к стадиону с аналогичным названием, конечно, неплохо было бы сбросить Франко с трибун, но их игра куда более изящная, скрытая от лишних глаз за рукопожатиями, улыбками и бумагами. Томительное закончилось вместе с последними лучами римского солнца, ночь надвигалась на город, но никакой тьме не поглотить яркие огни, в особенности, вокруг Олимпико, где, казалось, каждый сантиметр источает свет. Шумные крики толпы, яркие аксессуары фанатов, собирающихся в группы, праздная атмосфера, так подходящая знойной Италии, самому городу, живущему в особенной атмосфере. Рёв с трибун просачивался даже на улицы, такие же, переполненные возбужденными людьми, беззаботными, шумными, дождавшимися вечернего представления: семьи, пары, огромные компании и одинокие души — все смешалось в единую гущу разных цветов, пластами стоящих друг против друга, казалось, ещё секунда и на просторной площади, кажущейся такой маленькой в сравнении с белыми стенами, нависшими над землёй, начнётся бойня. Только охрана бесстрастно стояла у входов, будто не замечая длинных очередей, гогота полубезумной толпы, фраеров, искрящих цветным дымом, что катались по асфальту. Дариус лишь мельком мог разглядеть творящееся воодушевление, его почти сразу провели к закрытым, отдельным от общих рядов кресел, взрастающих друг над другом, трибунам для особых гостей. Абсолютно прозрачное, невидимое глазу, стекло отделяло важных гостей от шумных фанатов, открывая вид практически на всю площадь излишне яркого газона, расчерченного белыми линиями. За границей белой полосы, где начиналась гудроновая дорожка и заканчивалась трава, нетерпеливо расхаживали тренеры, другой персонал, неизвестный Дариусу, операторы почти неподвижно стояли на своих местах. Даже сквозь толстые стекла, прочные стены доносился восторженный людской гул, когда команды двумя прямыми змейками, отличающимися только цветом, появились на поле. Преступник задумчиво смотрел на игроков, гордо вставших в одну линию, некоторые стояли в сопровождении детей, и все они с важным видом смотрели на заполненные трибуны, слушая, смешавшийся в один крик, голос толпы, аплодисменты, флаги, гербы команд, номера любимых игроков на огромных плакатах, поднятых людьми. Юноша в упор не различал футболистов, лишь, когда услышал мелодию немецкого гимна, понял, что команда, поющая в жёлтом — немецкая, но куда яснее виделась причина, почему Франко пригласил его на матч. Дариус даже мысленно обругал себя, что не заметил на боковой стене огромное табло, где белым шрифтом на черном фоне огласили названия команд: DORTMUND × ROMA.⁷ — Если вы хотели показать мне нечто с сакральным смыслом. — Властно проговорил юноша, усевшись на своё кресло. — То могли бы выбрать способ изящней, мистер Понтедра. — Ваше растерянное выражение лица стоило того. — Как победитель, заявил Франко, вызвав у врага лишь ядовитую усмешку. — Вы так теряетесь, видя что-то, на первый взгляд, простое. — Простое? — Дариус с фальшивым удивлением вскинул брови, обратив свой взор на поле, казалось, хаотично бегают футболисты, какие-то замирают, неспешно следуя в отдалении, другие, будто обожженные, несутся вперед, сталкиваясь друг с другом, толкаясь, скользящими движениями уходя от напора соперника под живой крик толпы. — А я считал, что профессиональный футбол требует аналитических способностей и быстрой реакции. Держаться на высоте — в принципе непросто. Франко проигнорировал высказывание, он заинтересованно наблюдал за игрой, деловито поглаживая усы, с долей фанатизма, преступник смотрел, как его команда — в сине-красной форме отбегает дальше к своим воротам, переходя в глухую оборону. Мужчина плотно сжал губы, когда мяч пролетел над штангой итальянской команды, нервно сжимал в руке стакан виски, позабыв про назойливого мальчишку, удивленного, что босс мафии действительно пригласил ненавистного врага смотреть футбол. — Вы так нервничаете. — Изображая волнение, заметил Дариус, со скучающим видом наблюдая за непонятными ему действиями, за рокотом толпы, как по сигналу, реагирующей на опасные моменты близ широких ворот, где в стороны, как на пружинках, покачивался голкипер. — Неужели, мы не смогли купить матч для демонстрации? — Что?! — Слишком эмоционально выпалил Франко, когда судья яростно свистел, показывая вверх жёлтую карточку, казалось, мужчина никак не реагировал на валяющегося на земле игрока, получившего во время нападения сильный удар в область колена. — Купил матч, какая глупость! Зачем смотреть на игру, когда заранее известен победитель?! — Если исключить фактор удачи и эмоциональную составляющую людей, то определить победителя будет довольно легко. — Объяснил преступник, скука вновь одолевала его, бесстрастный взгляд прошёлся по игрокам, чьи фигуры виднелись с высоты. — Боруссия выиграет. — Вероятно-вероятно. — Согласно кивнул Дон, начисто позабыв с кем ведёт беседу. — Как цинично и бесчеловечно вы оцениваете мир, делая ставку в том, в чём не разбираетесь. Вы забываете, что здесь, на поле, решает человеческий фактор, а не холодный расчёт. Для вас не существует мира дальше, чем вид из окна офиса. Видя слишком много и бесстрастно, вы забываете о главном: мистер Ринцивилло — вы человек, и как бы вы не пытались убедить себя в непоколебимости перед человечностью, вы не станете бездушным Дьяволом. — Более вас я имею право на бесчеловечность. — Юноша поднял широкий стакан и услужливый персонал молча наполнил ёмкость древесной жидкостью. — Мне нужен талант, а на личность и я никогда, — подчеркнуто заявил Дариус, отпивая холодный виски. — Не доверю вести дела тому, кто не способен это сделать. Последняя фраза имела другой, куда более личный смысл, ведь вырвавшись из порядков Коза Ностра, преступник мечтал истребить начисто то, что ненавидел всей душой. Он давал людям то, чего они заслуживали, ведь юноша давно смирился с мыслью, что его империя рухнет вместе с ним, принудительное правонаследование — Дариус презирал. Людей, какими бы они не были, глава Синдиката видел настоящими, со всеми преимуществами и изъянами, забирая под опеку тех, кого считал нужных и спокойно выбрасывал на произвол судьбы кадров, не способных выдерживать требования лидера. И слова Франко юноша отрицать не мог: верно, он прощал всё одному Грейнджеру, такому одинокому, истерзанному и запавшему в самые недра черной души, что, как дьявольские путы сковало журналиста в вечный плен. Дариус действительно позволил себя заиметь слабость, справиться с которой было делом сложным, и сидя плечом к плечу с врагом, преступник, глядя и футболистов, рьяно сражающихся за победу, вдруг осознал, как дорожит любовником. Скучная игра идеально демонстрировала завуалированное противоборство двух сторон, юноша уже не был сторонним наблюдателем, невидимой тенью, что двигает на доске фигуры, Дариус всегда был и будет непосредственным участником, чьи козыри когда-нибудь будут побиты. — Никто не имеет право на бесчеловечность. — Заверил Дон, внезапно, под рёв трибун, сорвался с места, принимаясь громогласно ругаться на итальянском — в воротах Roma оказался мяч, немецкие игроки бросились друг на друга с объятиями, а все вокруг звенело от восторга и ярости, источаемой людьми. — Как вашу фразу разрушил невинный гол. — Ядовито прошелестел Дариус, задумчиво наблюдая, как в небольшой водоворот закручивается виски в стакане, поддаваясь лёгким колебаниям его рук. — Ведь ни я, ни вы с человечностью и моралью не считаемся. Просто я выбираю таланты, а вы личность, убеждая себя в том, что вы поступаете правильно, помогая ближнему. — На лице юноше застыл дьявольский оскал, мало похожий на улыбку, рубиновые глаза зловеще мерцали в белом свете ламп, переливаясь ярче драгоценного камня. — Занимательная игра — футбол, как я и говорил, исключая человеческий фактор и удачу — фаворит очевиден, единожды выигранная партия обернётся сотней поражений. Разумеется, преступник говорил не о статистике противостояния футбольных клубов, где строгие числа сводились в один к десяти, а о той маленькой удачи, из-за которой Франко посчитал, что мир ему подвластен, бездумно объявив войну сопернику, которого не способен обыграть дважды. Лениво Дариус поднялся со своего кресла, не удосужившись выслушать ответ собеседника, зловеще бросил: — Три один в пользу Боруссии. Можете сделать ставку. — И покинул VIP-ложе, оставив Дона дрожать то ли от злости, то ли от страха перед тем, как уверенно, будто ясно видит будущее, говорит преступник. Шумные улочки Рима оставались позади, его золотые огни, объятые густым лесом, живым даже осенью, виднелись в зеркалах автомобиля, несущегося по широкому шоссе навстречу тьме. Огни пригородов, белый свет фонарей, разделяющих автобан, фары летящих навстречу машин, уводили успокаивающий мрак ночи, напоминая о творениях людских, которых может и не стать: долгие труды человеческого прогресса нуждались в защите. На стальных каркасах над шоссе возвышались рекламные баннеры, дорожные знаки. В отделении можно разглядеть колыхающийся свет других дорог, постепенно расходящихся в противоположные стороны, изломы кольцевых съездов, как трубки, торчали из широкого автобана каким-то странными, совершенно ненужными ворсинками. Рельеф превращался в одну смутную картину светящихся окон в тканях провалах, ярких надписей придорожных кафе, тянущихся массивным гигантом складских помещений, каждый пуд земли был заполнен творениями человеческих рук. В салоне стоял шум от встречного ветра, прохладный от скорости и вечера воздух трепал волосы, безжалостно бил по изнеможённым лицам, не давая усталости вкусить своих жертв. Тонкие нити дыма устремлялись в щель водительского окна, Ланселот лениво курил, рефлекторно держа руль одной рукой, чуть выворачивая механизм в сторону, когда машина перестраивалась на соседнюю полосу для обгона. Монотонно юноша переставлял ногу между газом и тормозом, предвкушая почти семь часов поездки, если вся трасса будет свободна от пробок, но эта была лишь дорога, чтобы добраться до границы итальянского полуострова к берегам Сицилии, дальше — начнётся настоящая игра на выживание. Последние фигуры, брошенные Дариусом на смерть, люди, исполняющие самую опасную и кровопролитную часть операции, уставшие после побегов и непрерывной работы с самого утра, хранили мрачной молчание. Только Вексана, пьяная развалилась за заднем сиденье седана, пыталась завязать разговор с Хаябусой, которому, чтобы пьяная женщина не слишком мешала, пришлось уступить пассажирское место впереди. Взяли женщину на случай, если Коза Ностра будет тщательно контролировать въезды в Сицилию, а Вексану в лицо не знал никто, только вот сама девушка выражала желание остаться в Риме, чтобы не упустить возможности встретиться с Леомордом, благо, последний не знал о посвященности сестры в смертельные игры. — Госсен, ты понимаешь, что тебе придётся увидеть? — Когда Вексана уснула, Хаябуса нарушил тяжеловесную тишину. — Не просто увидеть — совершить. — Понимаю. — Неестественно тихо отозвался юноша, приобнимая руками дрожащее тело. Конечно, студент понимал, в какой омут ему придется погрузиться с головой, увидеть добрый и приветливый мир с обратной стороны, неотвратимо стать его частью, но Госсен не был готов, яснее всего он понимал, что в решающий момент ему не хватит смелости спустить курок. Сердечная мягкость превышала здравый смысл, юноше хотелось закрыть глаза, забыть последнюю неделю скитаний, голода и страха, как продолжительный кошмар, выхода из которого не найти, но кошмар, именуемый жизнь — продолжался. Убить мог не каждый; студент не мог, он был из того типа людей, что способны переступить через себя, но не способные перейти дорогу другим людям, предпочяа погибнуть, чтобы более живучая и адаптированная тварь продолжала ходить по земле. Госсен рожден тем светлым существом, кого поэты восхваляют, кому дают имя настоящей любви, человека, которому не безразличны другие, человека, рожденного для жизни в утопии. — Не беспокойся. — Бархатно-спокойно сказал Ланселот, лишь по плотно сжатым на руле пальцам можно проследить внутреннее напряжение полицейского. — Тебе не придётся убивать. — Мы не в той ситуации, чтобы тешить других напрасными иллюзиями. — Покачал головой Хаябуса, наблюдая за скоплением звезд на небосклоне. — Защищая близкого от тьмы, ты сам делаешь его беззащитным перед этой тьмой. — Ничего не могу с собой поделать. — Мягко улыбнулся полицейский, отбросив тлеющую сигарету лететь, ведомую потоком ветра, вдоль дороги. — Зачем вешать на душу другого грех убийства, когда он этого не заслуживает? В этот раз я справлюсь, — юноша незаметно прикусил внутреннюю поверхность губ. — Я не позволю безвинному умереть и запачкать свои руки в крови. — Как скажешь. — В словах убийцы, казалось, нет ничего кроме холодного равнодушия, но Хаябуса более всех понимал, что друг нуждается лишь в тихом согласии и вере, а юноша всегда верил в способности Ланселота, не подвергая сомнению решения коллеги, хоть те порой и походили на воплощение безумия. — Я смогу себя защитить… — Лгал Госсен сам себе, надеясь убить себя, что и он чего-то стоит. — У тебя другая задача. — В голосе лейтенанта ни грамма колебаний, даже пальце на руле расслабились, автомобиль плавно скользил по ночным дорогам, отрываясь на высокой скорости всё дальше от Рима. — Куда более сложная и важная, чем штурм. Неважно, скольких придётся убить, без тебя и твоего трезвого разума наша работа будет напрасной. Не каждый человек способен убить и сохранить рассудок, даже видеть смерть тяжело, особенно, когда убивать идут твои товарищи. — Но на территории врага тебе придётся решить: ставь ли свою жизнь выше жизни врага или позволить убить себя. — Леденяще прошептал Хаябуса, не питая к наивному мальчишке сентиментальной жалости. — Мы не гарантируем, что защитим розовые двери, за которыми ты прячешься от мрачного мира, ты уже погружен, и в решающий момент ты должен понимать, что враги не такие благодушные, чтобы щадить тебя. — Я знаю. Госсен прятал за волосами испуганные глаза, в лицо жестокой реальности взглянуть не хватало сил, чувства в сознании притихли, не осталось ничего кроме обволакивающего страха перед неизбежным, даже вопросы о выдержке союзников отошли на второй план в ситуации, когда юноша сам должен продемонстрировать выдержку. Несколько своей смерти боялся студент, сколько потерять других, лишить других привилегии жить, идя наперекор барьерам законов и морали, своим убеждениям. — Не знаешь. — Властно отрезал убийца, прожигая профиль Госсена тяжелым взглядом. — На кону не только судьба мира, но и жизнь человека, которого ты любишь и если по твоей вине он умрёт. — Хватит. — Приказал Ланселот, через зеркало заднего вида столкнулся взглядом с товарищем. — Я не умру, и ты не умрешь — никто не умрёт. Студент от требовательного тона, от воздуха, застывшего в салоне, ощутил порыв ненормального страха, а вместе с ним и успокоение, ведь слепо верил в непобедимость своего возлюбленного, но верил лишь неопытный юноши, оба полицейских же трезво просчитывали шансы, отталкиваясь от всех возможных факторов. Гарантий на выживание Хаябуса штурмовой группе не давал, риск того, что Госсен попросту окажется не способен под воздействием страха и сомнений исполнить задачу — слишком велик, убийца не тешил неземных надежд, ясно понимая, какого человека за ручку ведёт в Ад, оставалось поставить всё на свои навыки и способности товарища, что Ланселот, как и всегда, останется хладнокровным, не позволив влюбленности затуманить разум. Худшее, что случалось с лейтенантом — связано с любовью, это чувство, природу которого Хаябуса слабо понимал, безжалостно отнимало отточенную логику, расчет и хладнокровие, что завтрашним днём будет нужнее кислорода. Седан торопливо проезжал сквозь путы пригородов и поселков, раскинувшихся вдоль дороги, лишь в лесополосе, когда тьма ночи объяла пассажиров, позволив им насладиться тишиной ночи и, казалось, волшебной поездкой к морскому побережью, можно было ощутить иллюзорное успокоение. Неторопливая мелодия, доносящаяся из динамиков, шелест шин о асфальт, едкие вспышки встречного света и прохладный ветерок, просачивающийся сквозь щель всякий раз, когда Ланселот решал покурить — стали недолгим, но приятным спутником на поездку. Организм Госсена, желающий спастись от стресса, погрузил мальчика в бездонный сон, лишенный красочных картин, кажущийся мимолетным, но в реальности такой долгий и глубокий, что реальность забывается и пробуждение превращается в блаженство. Полицейские хранили строгое молчание, каждого терзали личные думы, озвучивать которые не требовалось, ведь и без слов оба молодых человека понимали — предел близко, борьба за выживание безжалостно высасывает волю к жизни и после которых передышек — вновь бросает в пекло, подвергая куда более жестоким испытаниям чем прежде, закаливая и уничтожая человеческий предел. — Уверен, что справишься? — Слишком тихо вопросил Хаябуса, но этого его голос звучал ещё более холодно. — Должен. — Иллюзорно спокойно ответил Ланселот, периодически оборачиваясь на сбивчивое сопение студента, что сейчас казался несчастным и безвредным, внутреннее задыхающимся от леденящего одиночества. — Если потеряем Госсена, весь наш путь окажется бессмысленной тратой ресурсов и положения. Второй раз мы не выстоим против Синдиката, ты сам этого опасаешься. — Верно. У каждого причины слишком личные, чтобы проиграть. — Согласился убийца, оценив состояние товарища за рулём как чрезмерно уставшее. — Тебя подменить? — Ты выглядишь не лучше меня. — Лейтенант очаровательно улыбнулся, прикрыв глаза, остро ощутив тяжесть собственных век, после чего юноша мог лишь усмехнуться: переутомленные преступники едут на штурм военной базы, выступая в небольшой группой против могущественной мафиозной организации. — Будет у тебя ещё время побыть за рулём, если я окажусь не в состоянии вывести нас после окончания операции. Я хочу быть уверен в твоей боеспособности, когда мы прибудем, один из нас должен быть в превосходной форме, полуистощённые оба — мы успеха не добьёмся. — Ты не защитишь его, если по дороге доведешь себя до предела. — Выразил опасения Хаябуса. — Вести машину не так утомительно. Поспи. — За бархатной мягкостью голоса Ланселота скрывался не оспоримый приказ, а за непринужденной улыбкой — томительное беспокойство. Ночь обещала быть такой же тихой, как и пассажиры в салоне, позволившие себе небывалую роскошь сна, что временно убережет от тягот реального мира.