Признать зверя

Соло стоит на пороге больничной палаты, не решаясь сделать шаг. Он не уверен, что готов. Что вообще хочет снова увидеть то, что скрывают накрахмаленные белые простыни. Его предупреждали. А теперь он ведет себя как невежественный подонок. И все же. Все же… В памяти всплывает встревоженное лицо Ильи. — Знаешь, я давно должен был тебе рассказать, но не знал, как ты воспримешь. До сих пор не знаю, но… — В чем дело? — не слишком заинтересованно спрашивает Соло, разомлевший после нескольких оргазмов. Они лежат в постели, кутаясь в посткоитальную негу, и вот теперь Курякин пытается все испортить своим напряженным тоном и излишними откровениями. — В общем, я… — Илья сглатывает, делает глубокий вдох, словно перед прыжком с обрыва в ледяную воду. — Я оборотень. И дальше — тишина. Такая оглушающая, что вот-вот лопнут барабанные перепонки. Может, он все-таки ослышался? Наполеон перехватывает настороженный взгляд Ильи, полный фатализма, ужаса и надежды в равной степени. Ошибки быть не может. Он сказал именно то, что Соло услышал. Его напарник и его любовник чертов оборотень. — И в кого ты превращаешься? — его голос звучит на удивление спокойно, наверное, сказывается шок. Или всему виной то, что он не может воспринять сказанное всерьез, потому что не сталкивался с подобным ни разу в жизни. — В волка, — отвечает Курякин хриплым тоном, все еще выжидая реакцию. А Соло не знает, как реагировать. В волка, значит. Он бы предположил, что в медведя. Но волк тоже подходит. И что ему дальше делать с этим знанием? Как оно изменит их жизнь? Ему что, теперь придется вычесывать блох из волчьей шкуры и слушать надрывные завывания каждое полнолуние? — Это ничего не меняет для нас, — говорит Илья, словно прочитав его мысли. — Просто иногда мне нужно будет исчезнуть, потому что, если не давать этой сущности волю, она может поглотить мою человечность. Я не хотел, чтобы ты беспокоился. — То есть, мне не обязательно знакомиться с этим… — он честно пытается подобрать корректное слово, но ничего достойного в голову так и не приходит, -… животным? — Я могу не превращаться при тебе, — кажется, русский уязвлен и даже обижен. Ну, а что он ожидал? Соло близок к тому, чтобы почувствовать себя зоофилом. Он не уверен, что вообще будет способен испытывать к Илье сексуальное влечение, если увидит его в образе волка. — Тогда давай притворимся, что этого разговора не было. Мне будет намного проще, если мы просто больше никогда не затронем эту тему, — подумав, произносит Наполеон, игнорируя уже более заметную обиду, повисшую в воздухе. Илья пока не осознает, но так будет лучше для них обоих, для их отношений. — Я буду знать причину твоих отлучек, но обойдемся без подробностей. Так, знаешь ли, можно и импотенцию заработать. — Как скажешь, — тихо отвечает Илья, ноздри раздулись, а линия челюсти заострилась, словно он вот-вот зарычит. — Прости, что так вывалил это на тебя. — Ничего. Все нормально, — с улыбкой шепчет Наполеон, проводя большим пальцем по скуле, чтобы разгладить это опасное выражение лица. Курякин прикрывает глаза на секунду, а затем заметно расслабляется, видимо, заставив себя примириться. Его худшие опасения не подтвердились. Хотя и самые смелые надежды на понимание тоже не оправдались. Соло целует его, ставя точку в этом неловком разговоре. С тех пор проходит не один месяц, и Илья ни разу не нарушает договоренность. Наполеон даже не вспоминает о том, что русский не совсем человек, так аккуратно тот проворачивает свои оборотнические делишки. Не вспоминает и особенно не задумывается. До этого момента. — О, мистер Соло, хорошо, что вы здесь, — деловитый тон врача выдергивает американца из омута неутешительных мыслей. — Я только что разговаривал с мистером Уэйверли, он велел сообщить вам, что вы можете забрать своего напарника уже сейчас. Мы извлекли пулю, зашили рану, вкололи ему обезболивающее и снотворное, проспит до утра. Это максимально допустимое медицинское вмешательство в данном случае, но, боюсь, даже оно может повлечь за собой негативные реакции. С оборотнями ничего нельзя сказать наверняка, и вообще лучше не вмешиваться в их регенерацию. Сами справятся и без нашей помощи. Его может лихорадить, в этом нет ничего страшного. Рана начала затягиваться, поэтому температура может повышаться. Это все неотъемлемая часть процесса выздоровления. Слова долетают как сквозь вату. Забрать? В каком смысле — забрать? Он же чертов волк! — Прошу прощения, — Соло обрывает размеренные разъяснения не самым вежливым тоном, — но почему он не превратился обратно? Почему он все еще не человек? — Оу, — брови доктора удивленно приподнимаются. — Он будет сохранять волчье обличье, пока не исцелится. Это защитная реакция любого оборотня. Звериная регенерация куда быстрее человеческой, так что организм выбирает наиболее подходящую форму. Инстинкт самосохранения и выживания. Думаю, с такой раной хватит и недели. Не самая серьезная травма для такого, как он. А что, есть какие-то проблемы? Я разговаривал с мистером Уэйверли, он сказал, что все в порядке и волку предоставят лучшие условия. И что все рекомендации следует передать вам и мисс Тейлер. — Нет, что вы, — бормочет Соло, с трудом скрывая неподдельный ужас, — никаких проблем. Раз мистер Уэйверли говорит, что все в порядке, значит, так и есть. Как мне его забрать? Не уверен, что смогу поднять эту… тушу. Он довольно тяжелый. — Вам и не придется. Мистер Уэйверли обещал прислать людей, которые отвезут оборотня в отель, — заверил доктор, и пустился в дальнейшие разъяснения, как ухаживать за… Ильей. Черт, ну как этот огромный серый волк, развалившийся без сознания на больничной койке с раной в боку, может быть Ильей? Его большевиком? Наполеона передергивает от абсурдности происходящего, от страха. Что за бредовый сон? Все, что случилось за последние сутки, кажется просто чудовищно нелепым сном. И Соло все еще лелеет надежду проснуться. Впрочем, с каждым часом надежда неумолимо тает, а долгожданное пробуждение не наступает. Соло наблюдает за тем, как раздражающе безэмоциональные люди Уэйверли сгружают накаченное транквилизаторами тело зверя на диван в его номере. Он кивает в ответ на их вопросительные взгляды, когда дело сделано, давая понять, что они свободны. Дверь хлопает, он остается со спящим волком наедине. Пока, по крайней мере, спящим. И что дальше? Что будет, когда волк проснется? Наполеон даже не знает, насколько Илья остается собой в таком обличии. А что, если звериная сущность возьмет верх, и он разорвет беспечного американца на маленькие кусочки? Почему Соло не подумал об этом раньше? До того, как позволил уложить потенциальную угрозу спокойно спать в своей гостиной. Пока опасный хищник выглядит довольно безобидно. Каждый вдох-выдох сопровождает безмятежное сопение, которое создает обманчивое впечатление уязвимости. А еще завораживает. Соло садится рядом, пристально следя за тем, как вздымается и опускается грудная клетка, как переливается блеском лощенная шерсть, как раздуваются ноздри волка. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что хочет прикоснуться. Он даже протягивает руку, но тут же одергивает себя, пугаясь собственных странных желаний. Вскакивает, стремительно удаляясь в спальню. Что еще за дичь лезет в голову? Слишком длинный, безумный день. Ему тоже не помешает поспать. Только сна ни в одном глазу. Это ли не доказательство, что он просто так и не проснулся, а весь этот бред чудится его нездоровому подсознанию? Ладно, глупый самообман. Но избавиться от наваждения, от нахлынувших воспоминаний уже не удается. Они наваливаются смутными образами, придавливая к постели неподъемной гробовой плитой. Выстрел в мозг, вспышка: подвал, усеянный трупами членов террористической группировки, на которую агентов навел Уэйверли. Они с Ильей справились на отлично, зачистили ячейку под ноль, и уже готовы были праздновать победу. Расслабились, идиоты. Один выродок, по случайности выживший, — что казалось невероятным, учитывая, с кем он столкнулся, — нашел в себе силы поднять оружие и даже прицелиться. Он метил в Наполеона, и если бы не молниеносная реакция Ильи, который успел закрыть его собой, то американский агент вполне мог пополнить ряды мертвецов в том подвале. Секунда — и выстреливший отправился на тот свет стараниями Соло. Курякин тем временем зажимал сочащийся кровью бок и делал вид, что все просто отлично. Самонадеянный русский. Наполеон тут же подтолкнул его к лестнице, ведущей на поверхность, скорее к машине, пока шок не прошел, и он мог стоять на ногах, даже передвигаться самостоятельно. Очевидно, Наполеон не смог бы дотащить его на себе, если бы тот отрубился. Курякин шел бодро, и Соло даже купился бы, если бы не кровь, обильно струящаяся с уголка его рта, уже успевшая запачкать подбородок, и не объятые крупной дрожью пальцы, вцепившиеся в поддерживающее плечо. Впрочем, до грузовика, где их ждала Габи, они добрались довольно быстро и без осложнений. А вот дальше началось самое дикое. То, что навсегда сломало восприятие реальности Наполеона. Теперь он понимал: вероятно, дрожь, охватившая все тело Ильи, была вызвана тем, что тот упрямо старался предотвратить превращение, но все же не смог. Как только русский рухнул на пол кузова, контроль снесло окончательно. Организм, настроенный на выживание, решил, что волчья сущность лучше справится с такой раной и что нужно перекинуться, пока не иссякли силы. Истекающий кровью, дрожащий, как осиновый лист на ветру, Курякин вдруг сложился пополам. Кожа пошла пузырями, лопалась на глазах, и легко было различить хруст ломающихся костей, так хорошо знакомый любому действующему агенту. Человеческое тело стремительно превращалось в один большой ком фарша, запутавшегося в ткани напрочь испорченной экипировки. Лоскуты сырого мяса, сквозь которые можно было разглядеть белесые очертания позвонков, выстраивающихся в новый скелет, вдруг начали обрастать густой шерстью. Волосяной покров за несколько секунд обтянул новое туловище, закрыв обзор на внутренние процессы. Теперь кровоточила только рана на боку, где все еще сидела пуля. В остальном же перед ними развалился самый настоящий, вполне живой волк, который с тихим скулежом предпринял несколько отчаянных, но тщетных попыток подняться и выпутаться из ненужной более одежды, прежде чем закатить глаза и отключиться с тихим вздохом. Габи коротко и пораженно вскрикнула после такого впечатляющего представления, и это наконец привело Соло в чувство. Кое-как сбросив оцепенение, Наполеон сел за руль, оставив ошеломленную девушку приходить в себя, и они двинулись в сторону больницы. Боясь за свой рассудок, он больше не позволял себе смотреть на волка, до последнего убежденный, что Илья совсем скоро превратится обратно в человека, и можно будет выкинуть этот неприятный эпизод из головы. Что ж, он ошибся. Ему предстоит не меньше недели лицезреть зверя вместо Курякина. И с этой отравляющей всякий благодушный настрой мыслью вымотанный Соло наконец проваливается в беспокойный сон. Просыпается он оттого, что кто-то с кряхтением забирается на постель. Тут же открывает глаза, подскакивая на месте, и натыкается взглядом на серую морду, целенаправленно приближающуюся к его лицу. Волк. Наглядное подтверждение, что вчерашний цирк абсурда — это его новая реальность. Пока замерший Наполеон переваривает происходящее, Илья в волчьей шкуре не теряет времени даром: придавливает его всем весом к кровати, принимаясь крайне внимательно обнюхивать, осматривать, забираясь носом под одеяло и даже в полы едва запахнутого халата. — Эй, ты чего? Что ты делаешь? Илья? — Соло находится в откровенном замешательстве относительно намерений зверя, но предусмотрительно не смеет ему мешать. Внезапно волк отрывается от своего занятия, поднимает голову и смотрит прямо в глаза. Наполеон шокировано замолкает, теряясь под этим взглядом, — чертовски умным для животного, надо отметить. В этих золотых омутах столько беспокойства, настоящей тревоги, что сразу становится понятна причина такого странного поведения. — Ты проверяешь, не ранен ли я? Я в порядке, задело только тебя. Неужели ты не помнишь? — он тут же видит, как беспокойство в волчьем взгляде сменяется облегчением, даже легкой радостью. Невероятно, насколько просто оказывается его читать. Соло не уверен, что видел столько оттенков эмоций у Ильи-человека, а тут такой спектр, что как-то сразу отпускает. Зверя хочется утешить, убедить окончательно, что нет поводов для излишних переживаний. И сам не понимая, что делает, он обнимает волка за шею, зарываясь пальцами в мех на загривке, и шепчет настойчиво: «Все хорошо. Хорошо. Успокойся, большевик. Я в полном порядке». Илья щурится, обмякает, вздыхает невыносимо трогательно. И Наполеон обнимает его сильнее, не может удержаться — чешет за ушами. Шерсть неожиданно мягкая, не такая, как у обычных волков. Не то чтобы ему доводилось прежде трогать хоть одного, но почему-то он представлял, что на ощупь меховая шкура должна быть гораздо грубее. Илья явно млеет от его манипуляций, прижимается теснее, тяжелый и горячий, — несравнимо с человеческим теплом, так, что сразу создается ощущение уюта. Соло еще некоторое время наслаждается этим, пока до него не доходит, что волк все-таки слишком тяжелый и горячий. Сухой нос утыкается куда-то в шею, выдох переходит в легкий жалобный стон. Да у него жар! Черт, он же ранен, и похоже потратил все силы на то, чтобы забраться на кровать и убедиться, что Наполеон цел и невредим. А теперь, когда запал прошел, лихорадка снова дала о себе знать. Проклиная себя за недальновидность, Соло аккуратно перекатил обмякшее тело зверя на соседнюю половину постели и накрыл одеялом. — Отдыхай, — последний раз погладил шелковистый загривок и под бдительным взглядом волка направился звонить Габи. Он не привык чувствовать себя настолько уязвимым, а щемящая нежность по отношению к зверю застала врасплох, так что срочно требовалась моральная поддержка коллеги-человека. Теллер влетела в его номер бешеным ураганом. Наполеон как раз успел одеться и сидел на диване, уткнувшись в газету, надеясь так отвлечься от всяких дурацких мыслей. Дверь в спальню, где дремал волк, была слегка приоткрыта, и теперь слишком шумная немка вполне могла стать причиной его пробуждения. — Тише ты, — осадил девушку Соло, прижав указательный палец к губам. — А где Илья? — Пытается спать, — он кивнул в сторону приоткрытой спальни. — Так что сбавь обороты. — Ты что, провел с ним в одной постели всю ночь? — глаза Габи удивленно расширились, будто в этом было что-то зазорное, учитывая, что она давно была в курсе их не слишком платонических отношений и вроде привыкла реагировать без лишних эмоций. Хотя, незнакомая форма, в которой на текущий момент пребывал Курякин, вызывала опасения в достаточной мере, чтобы стать помехой для совместного сна. — Нет, он был на диване. Утром пришел, — поняв, что его ответ мало что объясняет, Соло взмахом руки пресек дальнейшие расспросы. — Это неважно. Меня больше интересует, что мы будем делать ближайшую неделю? Есть какие-нибудь соображения? И что думает Уэйверли? — В отеле мы не задержимся, так что можешь начинать паковать вещи. Нас должны отвезти в какое-то уединенное местечко, чтобы волк никому не мозолил глаза. Вроде небольшой коттедж рядом с лесопарком. — Неужели кто-то всерьез считает, что в таком состоянии он захочет, а главное — сможет убежать в лес? — Это решение Уэйверли, ничего не могу сказать, — Габи пожала плечами. Ее взгляд, бесцельно блуждавший где-то за спиной Наполеона, внезапно замер, зрачки расширились, а изо рта вырвался задушенный вскрик. — Илья? Соло обернулся. Ну конечно, Курякин не мог пережить, чтобы его судьбу обсуждали без него, и явил свою любопытную волчью морду из-за дверей спальни. Как же ему все-таки было непривычно видеть русского в таком виде. И, судя по реакции Теллер, не ему одному. Застыв, словно статуя, девушка завороженно наблюдала за приближением зверя. Казалось, будто она впала в гипнотический транс. Впрочем, волка это ничуть не смутило, и он, пусть немного шатаясь, довольно уверенно подошел ближе и даже приветственно фыркнул. — Все еще не могу поверить, — сдавленным шепотом отозвалась Габи, отмерев. — Одно дело знать, что он оборотень, совсем другое — видеть вот так, вживую. — Ты говоришь это, словно его здесь нет. Он, вообще-то, все понимает, — сообщил ей Соло, уловив недовольство в зверином взгляде. Курякину явно не нравилось, что о нем говорили в третьем лице в его присутствии. — Конечно, ты прав, — тут же спохватилась немка, сумев справиться с шоком и взять себя в руки. — Прости, Илья, прости, пожалуйста. Волк снова фыркнул и слегка боднул Габи в бедро, говоря, мол, ничего страшного, не переживай. Девушка медленно протянула к нему руку, вопросительно приподняв брови. Тот кивнул, и она принялась гладить его по голове с пугающе блаженной улыбкой на лице. Сбылась мечта маленькой девочки — вот так запросто потрогать опасного зверя? Пусть это и был всего лишь Курякин. Хотя, так и не скажешь, кого стоит бояться больше: настоящего хищника или эту русскую машину для убийств, перекинувшуюся в волка с обманчиво дружелюбным взглядом? — Хорошо, что ты можешь ходить. Не придется тащить тебя на себе, — слишком оптимистично воскликнула Габи, прекратив ласку. Кажется, мандраж по поводу пребывания Ильи в образе оборотня так и не прошел до конца. — Только нам надо будет как-то вывести тебя из отеля, не распугав всех постояльцев. — Девушка поднялась на ноги и двинулась к выходу. — Я придумаю что-нибудь, а вы пока собирайтесь. Соло задумчиво кивнул ей вслед, вспоминая, где лежит заветная скрепка, чтобы вскрыть номер Курякина и забрать оттуда все вещи. Связываться с сотрудниками отеля в этом вопросе как-то не хотелось. — Скажи, пожалуйста, вот чего тебе не спится, а? Ты вроде как ранен? — укоризненно произнес Наполеон, обращаясь к недовольно прижавшему уши волку. — Еще порычи на меня. А ну марш отдыхать! Изобразив на морде выражение презрения, Курякин с кряхтением принялся выполнять установку. Только ему никак не удавалось нормально забраться на диван. Сколько же времени он в таком случае залезал на значительно более высокую кровать? Соло кольнуло каким-то невероятно острым отголоском совести. А он-то думал, что уже давно окончательно и бесповоротно избавился от этого чувства. Отнюдь… — Тише ты. Дай помогу, — выдохнул Наполеон, подходя ближе, чтобы придержать невыносимо тяжелого зверя хотя бы за живот и облегчить его муки. Спустя несколько мгновений, Илья оказался на диване, разлегся вальяжно, скрестив лапы, и уткнулся в них мордой. Наполеон еще раз окинул волка взглядом, отмечая, насколько уставшим и осунувшимся тот выглядит. — Может, тебе воды дать? — наконец спросил он, получив в ответ лишь неразборчивое утробное бурчание, которое можно было трактовать и как «спасибо, обойдусь», и как «дошло-таки, тупица». В самом деле, ослабленный организм оборотня не получал толком никакой живительной подпитки, кроме медицинских препаратов, уже больше суток. Соло порыскал взглядом по номеру и обнаружил стеклянный кувшин с широким горлышком. Наполнив его водой, тут же сунул волку под нос. Курякин немного повыделывался, высказал что-то грубое и наверняка матерное на своем волчьем, но в итоге все же просунул морду внутрь и принялся увлеченно лакать прохладную влагу. Так-то лучше, самодовольно подумал Наполеон и пошел собирать чемоданы в ожидании возвращения Габи. Спустя несколько часов девушка снова появилась на пороге номера с сообщением, что их уже ждет машина. Теперь она пришла не с пустыми руками. Широкий грубый ошейник и длинный поводок моментально приковали к себе внимание. Илья поднял морду, весь ощетинился при виде этих собачьих атрибутов, предостерегающе зарычал. Тейлер замученно вздохнула. — Не спорю, идея так себе. Но нам нужно создать хотя бы иллюзию безопасности. Ну не может волк свободно разгуливать по отелю и тем более по улице. Надо показать, что ты ручной. Радуйся, что намордник не принесла. Габи сделала шаг ближе. Соло настороженно следил за тем, как по мере ее продвижения напрягается зверь. Шерсть на загривке уже встала дыбом, уши поджались, горловой рокот усиливался. Ну не укусит же он ее в самом деле? Не укусил, но сопротивлялся рьяно, не позволяя застегнуть ошейник на своей шее. Немка мучилась минут десять, прежде чем сдаться. Их противостояние было таким бурным, что Илья едва не навредил себе, и стон боли, прорвавшийся сквозь рык, когда тот не слишком удачно извернулся, заставил девушку отступить. — Не поможешь? — Тейлер раздраженно дернула плечом, сверля Наполеона осуждающим взглядом. — А я-то что сделаю, если он против? — Придумай что-нибудь, — она швырнула ошейник и поводок Соло в руки. — Делай, что хочешь, но эта штука должна оказаться на нем. Поморщившись и с опаской покосившись на недовольную морду зверя, Наполеон все же поднялся с места. Медленно приближаясь, он сосредоточился на том, чтобы наладить зрительный контакт, в попытке донести мысль о неизбежности происходящего. Он присел рядом и принялся ласково гладить серую морду, которую Илья все еще воротил, шепча: «Прости, но так надо. Ты же сам все понимаешь, правда? Ну, пожалуйста». Едва уловимый проблеск потенциального смирения, на секунду появившийся в золотых глазах зверя, внушил уверенность. Соло настойчиво продолжил уговаривать строптивца и так увлекся, что похоже заставил Габи почувствовать себя лишней. — Вас оставить наедине, мальчики? — язвительно раздалось за его спиной. Наполеон хмыкнул. — Ей уйти? — совершенно серьезно спросил он Илью. Что значило: сделаем, как захочешь. То, что ты сейчас зверь, не значит, что мы не считаемся с твоим мнением. Но ошейник и правда необходимое условие. Волк наклонил голову с некоторым недоумением, что Соло расшифровал как: да какая разница, проблема-то не в Габи. И правда, проблема была вовсе не в ней, но Тейлер все же не выдержала. — Я подожду вас внизу, — с ярко выраженным раздражением выдала девушка и зацокала каблучками по направлению к выходу. — А вы заканчивайте флиртовать и займитесь делом. Дверь многозначительно хлопнула. — Кажется, она до сих пор не может простить, что ты предпочел меня ей, — протянул Наполеон, рассеянно перебирая пальцами гладкую шерсть. Волк фыркнул, а Соло подумалось, что это одна из тех откровенностей, которую он скорее всего не стал бы озвучивать при Илье-человеке. Надо же, как он оказывается расслаблялся рядом с этой мохнатой версией большевика. — Так что? Ты позволишь? — он приподнял ошейник в ожидании вердикта. Волк протянул что-то неразборчиво хриплое, но все же кивнул. Бережно пропустив руку зверю под горло, Наполеон обвил мощную шею кожаной удавкой и постарался затянуть не слишком туго. Вслед за ошейником шел черед поводка. — Очень надеюсь, что ты меня за это не загрызешь, — с истерическим смешком произнес Соло, прежде чем его пристегнуть, на что волк лишь закатил глаза. Они медленно шли по коридору отеля, притягивая к себе любопытные, порой изумленные взгляды. Илья значительно прихрамывал из-за раны, поэтому у них даже не было возможности ускориться, чтобы сбежать поскорее от такого пристального внимания окружающих. Наполеон в принципе чувствовал себя полным идиотом и немного грязным извращенцем. Это для окружающих он вел на поводке волка — считай, огромную собаку, только более дикую, что хоть и было необычно, все же оставалось в рамках приемлемого. Но он сам-то ни на секунду не забывал, что это — Курякин, его вообще-то напарник и любовник. И вот он вальяжно прогуливается с ним на поводке. А что самое ужасное — откуда-то изнутри выплыло постыдное самодовольство, мол: смотрите, зеваки, какой я бесстрашный укротитель, сумел совладать с опасным зверем! От самого себя становилось тошно. Спустя мучительную бесконечность, они все же вышли на улицу к машине, где их ожидала Теллер, нетерпеливо раскачиваясь на мысках туфель. Илья стоически выдержал ее полный триумфа взгляд, явно касающийся ошейника, и безропотно забрался в поданный автомобиль. Он вообще недурно справлялся со своей ролью, а Соло никак не мог избавиться от желания просить прощения. За всю эту унизительную ситуацию, за собственные не самые достойные мысли. Через час они уже были на месте. Всю дорогу волк тихо-мирно лежал на сидении с закрытыми глазами, никак не выражая своего отношения к происходящему. Наверное, сказывалась слабость из-за раны, так что ни Наполеон, ни Габи не смели тревожить его лишний раз. Только когда машина подъехала к обещанному коттеджу, Соло осторожно коснулся головы волка, сообщая, что пора вставать. Нетвердой походкой Илья добрался до входной двери и, едва зайдя внутрь, рухнул на ковер возле негорящего камина. Наполеон вздохнул. Бегло оглядев встретившую их гостиную, решил оставить тщательный осмотр жилья на потом и заняться делом первостепенной важности. Он опустился на колени рядом с волком и принялся расстегивать ошейник, не упуская при этом возможность зарыться пальцами в шелковую шерсть и наконец-то сказать вслух то, что вертелось в голове все время поездки: — Прости за эту гадость. Это просто отвратительно, — он брезгливо отбросил собачьи атрибуты в сторону, тут же принимаясь разглаживать слегка топорщащийся мех. Илья вроде не имел ничего против таких бурных ласк, но и ответа никакого не дал, спрятав морду в лапы. Устал? Плохо? Голоден? В самом деле, время обеда они безнадежно пропустили, а позавтракать так и не довелось. — Я приготовлю что-нибудь, а ты давай, регенерируй усерднее. Ну наконец-то, хоть какая-то реакция. Волк поднял морду и выразительно клацнул зубами. И что бы это могло значить? Соло вопросительно изогнул бровь. На что Илья вдруг уткнулся сухим носом ему в ладонь, будто с благодарностью. — Черт, большевик, да что же ты творишь? — разом накрыло уже поутихшим стыдом за отвратительно самодовольные мысли, которые ранее настойчиво вертелись в голове. А волк решил добить внимательным взглядом исподлобья, в котором явно читалось извинение за то, что он не может превратиться обратно и позаботиться о себе самостоятельно. Какая чушь. Ранение сделало Илью таким сентиментальным. «И не только его», — гаденько шепчет внутренний голос, и Наполеон чувствует, что окончательно запутался в собственных мыслях и эмоциях по поводу всей этой невозможной ситуации. Он последний раз гладит зверя по голове и поднимается на ноги, собираясь все же провести хотя бы беглый осмотр их нового пристанища и добраться до кухни. Он возлагал большие надежды на предусмотрительность Уэйверли, который наверняка должен был позаботиться о том, чтобы забить полки достаточным количеством продуктов. Иначе он решительно не представлял, где в этой глуши разжиться съестным. Пока вода закипала в небольшой кастрюле, Соло все никак не мог перестать думать о произошедшем. Вот так знаешь, что оборотни существуют, но пока не увидишь собственными глазами, удается успешно притворяться, будто их и нет. А теперь… И что теперь? Он смотрит на беззащитную, уродливую тушку курицы и вспоминает лоскуты мяса, оборачивающие собой паутину из костей и сухожилий в момент трансформации Курякина. — Готовишь что-то вкусное? — резко раздается за спиной, и Наполеон невольно вздрагивает, моргает, заставляя видение рассеяться, оборачивается на голос. Габи увлеченно дергает носом, разглядывая разложенные на столе продукты. — Куриный бульон для Ильи, — выйдя из оцепенения, Соло решительно вспарывает ножом грудину птицы. — Не уверен, что в таком состоянии у него найдется аппетит на что-то тяжелее. — Так и тянет сказать что-нибудь про волчий аппетит, но и ты без того выглядишь так, как будто укусишь меня, если я буду пытаться шутить на эту тему. Соло вздыхает. Вся эта ситуация задела его куда сильнее, чем он мог ожидать. — Понимаешь, я никогда не сталкивался с таким. — Ты хочешь сказать, он никогда при тебе не обращался? — в глазах Габи искреннее удивление, даже, пожалуй, шок. — Никогда. С мучительным хрустом под ножом расходятся куриные кости. Наполеон снова замирает, содрогнувшись. Какие же свежие воспоминания, и как же тяжело от них отвлечься. — Только не говори, что ты тоже узнал только после ранения, что он, ну… — Габи ведет плечами, так и не решаясь озвучить свою мысль. — Нет. Конечно, нет. Он сказал мне. Просто я просил при мне не обращаться. — Почему? Разве тебе не было любопытно? — да её в самом деле не остановить. В вопросе столько искреннего живого интереса, что Наполеон даже не знает, как адекватно среагировать. Но в итоге выбирает самый оптимальный вариант: — Еще скажи, что тебе понравилось смотреть, как у него кости вылезают наружу? — Это было жутко, — Габи дергает плечами, потупив взгляд. — Но я в какой-то степени рада, что все-таки увидела. Избавилась, знаешь ли, от некоторых романтичных представлений о самом процессе. — Считаешь, оборотни — это романтично? — с грустной улыбкой уточняет Наполеон, продолжая измельчать несчастную птицу. — Ты сталкивалась с ними прежде? — Ну не то чтобы сталкивалась. Была у меня в детстве подруга, уверяла, что она потомственный оборотень, — фыркает Габи. — И в кого же она превращалась? — деловито спрашивает Соло, закидывая останки мертвой птицы в кипящую воду. — Говорила, что может обернутся лисой. Но я ни разу не видела этого вживую. Даже ни разу не видела ее в животном обличье. Так что, может, она просто выдумала это, чтобы произвести впечатление. Оправдывалась, что родители ей запрещают. И что, если узнают, откусят хвост. Смешно, правда? — ерзает на стуле Теллер, явно не готовая к деликатным вопросам по поводу достоверности своей истории. Но, несмотря на всё, Соло всё же смешно не было. Впрочем, задавать неудобные вопросы он тоже не собирался. — А ты никогда не интересовался оборотнями? — спрашивает вдруг девушка после затянувшегося молчания. — Не особенно. А ты, я смотрю, эксперт, — хмыкает Соло, добавляя в бульон найденные в шкафчиках специи. — Увы, не эксперт, — с некоторой обидой отзывается Теллер. — Но хоть какие-то книжки о них читала. Бывает, что эта мутация проявляется только в пожилом возрасте, так что теоретически даже мы с тобой однажды можем оказаться оборотнями, — в голосе Габи легко было различить постепенно прорезающийся, неподдельный энтузиазм. — Неужели тебе совсем не было интересно, какие они бывают, как живут? — Нет, представь себе, не было, — резко одергивает Соло, размеренно помешивая содержимое кастрюли. — Мне было достаточно знать, что они существуют. Это как калеки — глухи или слепые. Ты знаешь, что такие люди есть, что у них свои проблемы, но не вникаешь в суть, пока сам с этим не столкнешься. Понимаешь? — произносит он, отступая назад и снижая градус, чтобы бульон не начал выкипать. — Или как разбираться в породах собак. К чему мне это, если я не собираюсь заводить собаку себе? — Что ж, собака у тебя сама завелась, — со злой издевкой отзывается Габи, и Наполеону очень хочется ударить её по губам, но он, конечно же, не позволяет себе такого. — Вон лежит за дверью. — Ой, помолчи лучше, — шипит он сквозь зубы. — Да что такого? — хлопает ресницами Габи и складывает ладони в жесте неоспоримой невинности. — Я вот всегда в детстве хотела себе щеночка. — Ага, вот только щеночек за дверью может перекусить тебя пополам, — отвечает Наполеон так, будто не имеет ни малейшего представления о том, что у них в гостиной лежит целый волк, который действительно может сотворить нечто непоправимое. Габи неожиданно становится серьезной. — Я и не спорю. Мне ни за что не удалось бы с ним справиться. А тебе да. Он с тобой становится совсем другим. Хорошо, что я это вовремя поняла, — говорит она тише, кусая губы. — Просто хочу, чтобы ты знал, я не против того, что вы вместе. И да, иногда я веду себя не очень тактично и все еще немного завидую, но со своим поражением я давно смирилась. Надо быть полной дурой, чтобы пытаться лезть между вами. Тем более, — она переходит на более шутливый тон, — вы чертовски хорошо вместе смотритесь. Даже когда ты его в виде волка сегодня выводил из отеля… М-м, то еще зрелище. — Опять твои романтичные представления об оборотнях? — на всякий случай уточняет Соло, накрывая кастрюлю крышкой. Габи игриво улыбается и кокетливо ведет плечами, не отвечая ничего. Проходит достаточно времени, чтобы варево в кастрюле превратилось в нечто съедобное, и Соло незамедлительно наполняет глубокую тарелку бульоном, добавляя туда также содержимое выданной доктором склянки. — Что это? — вопрошает Габи удивленно, не отводя взгляда от его рук. — Снотворное, — отвечает Соло спокойно, отставляя пузырек куда подальше. — Врач сказал, что ничего более серьезного ему давать не стоит, а полноценный сон точно не повредит. — Почему бы просто не дать ему это выпить? — Габи, — с тихим вздохом отзывается Наполеон, смиряя девушку укоризненным взглядом. — Я понятия не имею, как влить волку в глотку снотворное. Даже если это Илья. Но если ты полна идей, как это сделать, то не смею тебе мешать. С бескомпромиссной настойчивостью Наполеон двигает в ее сторону бутылочку с остатками снотворного. Габи скептически ее осматривает. Морщится брезгливо и смотрит на него в ответ так, будто это именно сам Соло во всем виноват. Потом выдыхает резко, и её взгляд ощутимо смягчается и даже теряется как-то: — Нет уж, ты прав, твой способ лучше, — произносит она, облизнув губы. Что ж, так и было запланировано.