Признать зверя

Едва зайдя в комнату, Соло чувствует — что-то не так. Волк лежит неподвижно на прежнем месте, только его мохнатый бок ходит ходуном от тяжелого дыхания. Тут же отставив тарелку в сторону и благополучно забыв о ее существовании, Наполеон медленно опускается на колени, касаясь безжизненной морды, задевая пальцами уши и поражаясь, насколько они горячие. — Черт, ему становится хуже. — И что нам делать? — испуганно вскрикивает Габи откуда-то сзади, заставляя вздрогнуть от неожиданности и Наполеона, и даже Илью. Тот вяло приоткрывает глаза, явно с трудом фокусируясь на окружении из-за лихорадки, и издает протяжный хриплый звук, похожий на жалкую попытку завыть. — Давай попробуем поменять повязку, — Соло пытается собраться и вести себя по-деловому, но он тоже понятия не имеет, что им делать. — От заживляющей мази точно вреда не будет. Надеюсь. Габи не требуется повторять дважды. Она мигом приносит все необходимое, устраиваясь рядом с Наполеоном возле измученного волка, и принимается снимать старую повязку. Как только начинается движение, Илья дергается недовольно, упорно пытаясь приподняться на лапах, так что приходится всерьез навалиться, чтобы удержать его на месте. Придавливая загривок интенсивными поглаживаниями, Соло шепчет настойчиво: «Тише-тише, потерпи, большевик. Потерпи немного». — Давай быстрей. Ему не нравится, — сообщает он, повернув голову к мешкающей Габи. — Тут все присохло. Послушно следуя указаниям поторопиться, девушка резко дергает бинт, заставляя волка с пронзительным скулежом извернуться в хватке Соло и вцепиться зубами в руку. — Твою мать. Габи шокировано смотрит, как по его пальцам стекает кровь прямо на шкуру волка. — Прости-прости! Но ты же сам сказал быстрее, — причитает девушка растерянно, и приходится злым взглядом напомнить ей, что ничего еще не закончилось и теперь в самом деле стоит ускориться. Соло молча продолжает придерживать волка, который только тихонько поскуливает. — Всё уже, всё, — отчитывается девушка, закрепив повязку. Илья больше не пытается подняться, тяжело дышит, но все же почти спокойно лежит на месте. Последний раз проведя по его загривку здоровой рукой, Соло встает и идет на кухню смывать кровь. Вода позволяет оценить причиненный ущерб. Пожалуй, стоит радоваться, что волк тяпнул несильно, прошелся вскользь на эмоциях, потому что такой челюстью он мог не просто насквозь прокусить, но и вообще без руки оставить. Наполеон всерьез задумался о том, как эффективно в такой звериной версии Курякин мог рвать на части врагов. Он и так был убийцей. Но еще и хищником. Обернув рану полотенцем, Наполеон вернулся в гостиную, где Габи встретила его с раскаивающимся взглядом и аптечкой. — Давай и тебе повязку наложим. Ты прости, надо было, наверное, не спешить так. Хотя бы смочить бинты теплой водой, чтобы не так резко рвать. — Ничего уже, — вздыхает Наполеон, протягивая ей поврежденную руку. — Дело сделано. Довольно споро справившись с кровотечением, Габи затягивает и обрезает бинт. — Надо влить в него бульон. И только теперь в голову приходит здравая мысль, что и бульоном со снотворным волка стоило напоить до того, как лезть менять повязку. Но что уж теперь. Соло снова подходит к зверю, уверенно ловит его поплывший взгляд. — Илья, — произносит четко, не смея разрывать зрительный контакт. — Илья, послушай меня внимательно. Это важно. Я знаю, тебе очень плохо, но сейчас тебе нужно будет выпить то, что я принесу. Хорошо? Волк моргает медленнее обычного. В глазах появляется осмысленность, он даже слегка приподнимает голову. Соло полагает, что это можно счесть хорошим знаком и аккуратно берет в руки позабытую миску с непростительно остывшим бульоном. — И только не кусай меня больше, ладно? — спокойно произносит Наполеон, как будто ему совсем не страшно, поднося блюдо к самой морде. Волк усердно лакает. — Молодец. А теперь отдыхай. Волк покорно роняет морду на лапы с тихим, пронзительным выдохом, полным вселенской усталости. Соло зарывается пальцами в его шкуру, успокаивающе поглаживая. Со стороны коридора раздается телефонный звонок. — Я отвечу, — тихо произносит Габи, про которую Соло, честно говоря, на какое-то мгновение успел забыть, и выходит из комнаты. А он так и сидит на полу, гладит Илью, пока тот не засыпает. Когда дыхание волка слегка выравнивается и глаза оказываются плотно закрыты, Наполеон тихо встает и тоже выходит из гостиной в поисках Габи. Та предсказуемо обнаруживается на кухне, где увлеченно расправляется с остатками бульона. — Приготовлю нам что-нибудь посущественнее, — не такая уж и простая задача с его раной, но надо чем-то занять руки в любом случае, да и нормальный ужин никто не отменял. — Кто звонил? — Уэйверли. Сказал, что одному из нас придется вернуться к делам. Надо решить, кто останется присматривать за Ильей. Наполеон замирает. В голове мелькает подлая мысль, что вот он — выход из ситуации. Габи останется с Ильей, с Ильей-волком на секундочку, и Соло не придется в этом участвовать, лицезреть своего любовника в таком виде. А когда он вернется, все уже закончится. Русский станет самим собой, человеком. Идеальное решение. Лучше не придумаешь. Его оно полностью устраивает. Вот только вслух Наполеон почему-то говорит: — Я останусь. Габи кивает, как будто и не ожидала другого ответа. Ему бы её уверенность. Соло готовит облегченную версию ризотто из имеющихся в наличии продуктов. Они едят увлеченно, еще немного болтают ни о чем, старательно обходя резонирующую тему и отделываясь дружелюбными улыбками. После возвращаются в гостиную к спящему волку. Становится прохладно, не так чтобы значительно холодно, но Наполеон решает, что разжечь камин не помешает. Ему в любом случае нравится смотреть на огонь, слушать как мерно потрескивают дрова. Есть в этом что-то успокаивающее. А спокойствие ему сейчас необходимо. Через какое-то время Габи одолевает зевота, и она удаляется в свою комнату, вежливо пожелав доброй ночи. А Соло так и сидит на диване в гостиной, смотрит пристально на зверя, лежащего у огня. Переливы пламени скачут по его взъерошенной шкуре, завораживая. И вот, словно почувствовав пристальный взгляд, он медленно поднимает морду и поворачивается к Наполеону. — Проснулся? Волк закономерно молчит. Отблески огня пляшут в его глазах. И, наверное, в глазах Наполеона тоже. С трудом поднявшись, Илья подходит к нему и виновато кладет голову на колени. Косится на забинтованную руку, поскуливая в качестве извинение. Сердце неиронично пропускает удар, и Наполеон едва заметно усмехается сам себе, поглаживая раскаивающуюся морду здоровой ладонью. — Да ничего, большевик. Не смертельно. В голову приходит внезапная мысль, что в такой же ситуации Илья-человек мог в бреду и руку ему сломать, а тут Наполеон отделался всего лишь укусом. Болезненным, но все же не настолько выводящим из строя. Впрочем, русский остается верен себе в любой ипостаси, так же опасен. И так же очарователен в своем раскаянии. — Никак не могу привыкнуть, что это тоже ты. Дикость, понимаешь? — произносит Соло, не смея разрывать контакт с таким убийственно осознанным волчьим взглядом. Зверь приподнимает морду, снова по-человечьи кивая. О боже. — Как ты себя чувствуешь вообще? Лучше? Волк вертит головой озадаченно, будто прикидывая, примеряясь, прислушиваясь к ощущениям. А затем выдает очередной вызывающий диссонанс кивок. — Я рад. Помочь тебе забраться на диван? На этот раз ответ отрицательный. Со сдавленным скулежом он запрыгивает на диван сам. Такой дурной и такой упрямый, что нельзя не восхищаться. Соло осторожно располагает его голову у себя на коленях, возобновляя поглаживания. Дрова все еще атмосферно потрескивают, по комнате разливаются убаюкивающие отсветы пламени. Илья у него на коленях замер, щурится устало, пока неугомонные руки сами собой скользят по лоснящейся шерсти, стараясь подарить умиротворение. И все происходящее располагает к душевному стриптизу, как ничто и никогда в его жизни, так что Соло даже не видит смысла проклинать лишний раз свой несдержанный язык. — Знаешь, я думаю твои зубы достаточно острые, чтобы разделывать человечину, — с неловким смешком выдает Наполеон, ощущая особенно отчетливо, как его пальцы вязнут в густой шерсти. — Странно, что ты ни разу не превращался на наших заданиях. Мог бы легко разодрать вхлам кого угодно. Или не любишь вкус человечины? В ответ волк только скептически щелкает челюстью, словно прикрывая так неловкую зевоту. — А что? Еще скажи, что я не прав. Илья клацает зубами более внушительно, и в этом неприхотливом, но угрожающем звуке отчетливо слышится: «Не по уставу». Соло усмехается снова, задевая шустрыми пальцами волчий нос. Еще какая-то чушь изо рта Наполеона плавно оседает в пространстве, но больше никаких выдающихся реакций от зверя получить не удается. Хотя он более чем уверен, что тот смиренно слушает, учитывая, как то и дело вздрагивают его уши, пусть и от ожидаемых рычащих комментариев он предпочитает воздержаться. — Если бы в нашу первую встречу ты обернулся волком, от меня бы сейчас, пожалуй, не осталось ничего. Я тоже везунчик, да? — с улыбкой произносит Наполеон, без задней мысли наклоняясь к голове зверя и целуя его в лохматую макушку. — Я и так знаю, что мне повезло. Не только потому, что я избежал в тот день жуткой участи столкновения с кровожадным хищником, но и потому, что я встретил тебя. Гортанный жалостливый всполох вынуждает тут же обнять волка покрепче и зарыться лицом в его шкуру, коря себя за излишнюю болтливость. — Я знаю, такие разговоры стоит отложить до момента, когда ты тоже сможешь в них участвовать. Но, черт возьми, последние сутки мне кажется, что я просто схожу с ума. Я не представляю, как ты с этим живешь, — шепчет он одержимо в серое подрагивающее ухо, не переставая обнимать своего Илью. Теплые лапы елозят по его коленям, пробивая до грудной клетки и создавая необъяснимое ощущение уюта. А к этому можно и привыкнуть, думает Соло устало. Он обнимает волка еще какое-то время, отчетливо ощущая, как обмякает звериная туша у него в руках. Волк снова засыпает, на этот раз прямо у него на коленях, придавливая к месту и не сказать, что в плохом смысле. Наполеон откидывает голову назад и любуется танцами отблесков пламени на потолке, неосознанно продолжая поглаживать притягательно мягкую шкуру. Мысли становятся сбивчивыми, и он сам не замечает, как проваливается в сон вслед за Ильей. Он просыпается спустя какое-то время от того, что тело затекло и от легкой прохлады из-за потухшего камина. Пробуждение, словно резкий нырок на поверхность, сопровождается значительной дрожью, тут же подрывающей волка. Тот вскидывает морду, смотрит оценивающе и со снисходительной медлительностью сбрасывает свои лапы с колен Наполеона, переваливаясь в сторону. Наконец-то можно встать и как следует потянуться, пытаясь избавиться от онемения и ломоты в теле. Такое себе удовольствие спать сидя, да еще и с этой меховой махиной на руках. — Надо идти в постель, — говорит он тихо. То ли сам себе, то ли Илье, как будто и без того не понятно. Соло делает шаг в сторону спальни, которую предварительно выбрал для себя в этом небольшом доме. Волк не шевелится, похоже, собираясь остаться на диване. Наполеон останавливается, смотрит пристально на Илью, который вздергивает уши непонимающе, и произносит то, чего сам от себя никак не ожидает: — И долго тебя ждать? Я что, по-твоему, должен спать один только потому, что ты не можешь превратиться обратно? Илья определенно хочет что-то сказать, но в силу отсутствия речи выдает только презрительный чих и медленно спускается с дивана, причиняя Наполеону боль одним видом того, насколько тяжело ему это дается. В спальне Соло уже не дает волку повторить свой бесполезный подвиг, подхватывая уверенно за грудь, чтобы помочь забраться на кровать. Тот удостаивает его лишь еще одним неразборчивым звуком, похожим на осуждающее клокотание. Наполеон усмехается добродушно, стягивая с себя штаны и рубашку, прежде чем улечься рядом с уже растянувшимся на постели зверем. — И как я вляпался в это с тобой, большевик? Волк предсказуемо молчит, смотрит только исподлобья нечитаемым в полумраке взглядом. Соло со вздохом закидывает на него руку и закрывает глаза, решив оставить эти мысли до утра. Пробуждение оказывается довольно предсказуемым. Несколько уверенных толчков в плечо, и Наполеон тут же распахивает глаза, сталкиваясь взглядом с Габи. Они оба молчат, первым делом тщательно осматривая лежащего рядом с Соло на постели волка, затем Габи выдыхает и тихо произносит: — Я уезжаю. — Я понял, — ободряюще кивает Наполеон. — Прости. Просто не хотела исчезать внезапно, — поясняет девушка, все еще подозрительно косясь на дремлющего зверя. Соло не может удержаться, бесстрашно проводит пальцами по сонной морде Ильи под напуганным взглядом Габи, ласково поглаживая. Черт возьми, что он пытается ей доказать? Она и так знает… Всё с ними и без того ясно. — В общем, если что, звони Уэйверли, — добавляет Теллер, поспешно ретируясь. — Конечно, — шепчет он едва слышно, завороженно разглядывая внезапно раскрывшийся волчий глаз. Они оба лежат неподвижно, вслушиваясь в звуки дома, пока за Габи окончательно не закрывается дверь. — Что ж, утро, — бормочет Наполеон, вскакивая с постели и ускоренно находя свою одежду. Господи, ему теперь не меньше недели жить только с Ильей. С Ильей-волком… И что делать дальше? Илья лишь лаконично щелкает зубами в ответ. Черт возьми. — Полагаю, нам стоит позавтракать, — выдыхает наконец Соло, отбрасывая прочь лишние мысли и концентрируясь на проблемах насущных. На кухне все еще остался бульон с предыдущего дня, раз они с Габи предпочли более полноценный ужин. Но хватит ли этого сегодня волку? И чем вообще кормить Илью в текущем состоянии? Волк кривится при одном виде кастрюли на плите и возмущенно чихает. — Ну и что тогда, какие варианты? — он задумчиво изучает подготовленные для них запасы. — Могу предложить мясо. Наполеон извлекает приличный кусок стейка, рассматривая его со всех сторон в попытках осмыслить, каким образом с ним следует поступить. — И что мне с ним сделать? Мне его приготовить? Пожарить, сварить или в этом обличие ты больше любишь сырое? И как тебе, в тарелку положить? Или что вообще? Илья что-то кряхтит, вероятно, оскорбительное, и едва не закатывает глаза, за секунду разрешая все затруднения: просто вцепляется зубами в кусок и вырывает у него из рук. Волк с неподдельным энтузиазмом разгрызает мясо, протаскивая его по полу при каждом рывке, едва не виляет хвостом. При виде этой картины Наполеона пробирает с трудом сдерживаемый смех. — А я-то все переживаю, что как-нибудь задену твое человеческое достоинство, — он усмехается добродушно. — Но на самом деле ты просто большой глупый пес. Волк только фыркает равнодушно в ответ, слишком увлеченный едой. И на душе как-то сразу становится легче и радостнее. Собственно, а чего такого? Илья жив, он выздоравливает, у него все в порядке с аппетитом. Подумаешь, превратился в волчару с повадками домашней собачки. В конце концов, это временное явление. И какая-то пружина раскручивается в груди, позволяя дышать свободнее, и Соло только теперь осознает, в каком все это время находился напряжении. Он усмехается снова, продолжая наслаждаться видом того, как целеустремленно Илья расправляется с мясом. В голове созревает твердое намерение воспринимать ближайшее время, отведенное волку на реабилитацию, как внезапный отпуск. Только они вдвоем, пусть Илья и не совсем Илья. Какая разница? Если Наполеон не может воспринимать его в такой форме, можно ли вообще считать настоящим хоть что-то между ними? Осознание, насколько мелочным и поверхностным он был в своих суждениях ранее, накрывает с умопомрачительной силой, заставляя испытывать отвращение к самому себе. Скривившись от этих мыслей, он возвращается в гостиную, позволяя волку насладиться трапезой в одиночестве. Интересная их ждет неделька, в самом деле. Так много всего следует переосмыслить. Соло сидит на диване, погруженный во все радости самобичевания, когда Илья соизволяет присоединиться к нему. — А тебе идет быть волком, большевик, — произносит Наполеон внезапно для самого себя, не в силах игнорировать красоту вальяжного звериного шага. Поступь твердая, уверенная, будто никакой кровоточащей раны на боку и в помине нет. Илья смотрит недоуменно, прищуривается, наклонив голову, и фыркает недоверчиво. — Что? Может я и не в диком восторге от всей ситуации, но оценить-то способен. Волк подходит ближе, тараня мягко его колено своим лбом, мол «не говори глупости, ковбой», и на лице Наполеона неизбежно снова появляется улыбка. — Ну и чем займемся? — спрашивает он, потирая руки. — Хотя вариантов у нас не так уж и много. Не в той ты физической форме. Двусмысленность фразы повисает в воздухе, вынуждая тихонько чертыхнуться. Взгляд бегает по гостиной в поисках идеи, как сгладить эту неловкость, но ничего подходящего не находится. В итоге все равно приходится столкнуться взглядом с Ильей, который смотрит на него неотрывно, как на последнего идиота, и решение приходит само собой. — Не хочешь сыграть в шахматы? Не знаю, правда, как мы будем это делать, но, подозреваю, это моя единственная возможность у тебя выиграть. Нельзя упускать такой шанс. Поспешно поднявшись, он идет в комнату, где лежат так и не распакованные вещи Ильи. В считанные секунды находит доску и возвращается обратно, раскладывая ее на журнальном столике. Волку не требуется отдельное приглашение, он уже активно пытается забраться на диван, с чем Наполеон ему охотно помогает, даже не собираясь обращать внимание на упрямое ворчание, доносящее глухим рокотом из глотки зверя. — Итак, предлагаю следующее решение проблемы, — вещает Соло, убедившись, что волк удобно устроился рядом с ним. — При твоем ходе я буду быстренько пробегаться пальцами по фигурам, а ты подашь мне какой-нибудь сигнал, что надо остановиться. Гавкни как-нибудь, ты умеешь? Волк издает очередной странный горловой звук, в котором сквозит обида. — Вот, отлично, тоже подходит. А на какое количество ходов и в какую сторону ходить, это ты мне уж как-нибудь покажешь. Надо попробовать. Думаю, разберемся, — кивает Наполеон сам себе с особой убежденностью, заканчивая расстановку фигур на доске. Игра проходит крайне увлекательно, несмотря на все неудобства. Илья правда сильно злится и то и дело смотрит на Соло, как на умственно отсталого, но с этим вполне можно работать. Не сказать, что Наполеона это вообще как-то задевает. Даже когда шерсть на загривке собирается в складки, обнажаются клыки, предупреждая о недовольстве, он лишь усмехается добродушно в ответ. Сердитое возмущение и глубокомысленные раздумья, бороздами искажающие лоб волка, по мнению Соло, выглядят крайне очаровательно, вопреки всякому здравому смыслу. Нужно что-то посерьезнее, чтобы суметь напугать его теперь, потому что вся абсурдность ситуации, когда его любовник вынужденно и долгосрочно обернулся диким зверем, каким-то чудесным образом начала приживаться в его опешившем рассудке. — Что? Ну не смотри на меня так. Ладья или конь? Ты уж определись! — скалится Наполеон, уже нарочно донимая Илью, потому что ему нравится наблюдать за тем, как тот бесится, чувствовать нетерпимые толчки под локоть и даже вздрагивать от неожиданности, когда в рукав вцепляются раздраженные зубы, чтобы направить руку в нужную сторону. — Ладно-ладно, как скажешь. Не надо так нервничать, — с наигранным негодованием восклицает Соло, наконец обхватывая пальцами нужную фигуру, и принимаясь издевательски водить ею по клеткам, выбивая из волка эпизодический, скорее всего матерный скулеж. Но, несмотря на все свое человеческое преимущество и манипулятивные ухищрения, каким-то невероятным образом Наполеон все равно в итоге проигрывает. — Что ж, шах и мат мне, — с утрированным вздохом объявляет он, заваливая собственного короля по указанию настойчивых тычков волчьего носа в руку. Илья гордо рычит, обозначая свою победу, а Наполеон не может удержаться и тянется, чтобы обнять его за шею и погладить эту наглую, самодовольную морду. К такой рутине вполне можно и привыкнуть. После первого дня в груди поселяется ощущение, что самый сложный рубеж пройден, и Соло невольно расслабляется, начиная получать непосредственное удовольствие от происходящего. Вихрь разрозненных, хаотичных в своем беспокойстве мыслей окончательно затихает в его голове, а Илья в звериной форме перестает шокировать вовсе. В какой-то момент он уже и не может вспомнить, почему когда-то был так категорически против лицезреть волчье воплощение своего любимого человека. Мечущийся и вечно ищущий привычную опору разум начинает воспринимать зверя как нечто привычное спустя пару дней, а пожирающие достоинство чувства вроде стыда и презрения к самому себе неминуемо рассасываются, оставляя только легкую улыбку при виде внимательного, испытующего взгляда золотых глаз по утрам и в течение беззаботного дня. Тепло на кончиках пальцев, когда он снова и снова гладит шелковую шкуру безобидно ворчащего зверя. Ощущение трогательной благодарности, когда волчья морда безмятежно устраивается у него на коленях. Так или иначе, Наполеону нравится проводить время с Ильей даже в таком виде, пусть их распорядок дня и не может похвастаться особым разнообразием. Они размеренно поглощают подготовленные для них в доме запасы. Все мясные продукты отправляются в рацион волка, пока сам Соло целенаправленно балует себя блюдами из ингредиентов, которые не особенно зверю по душе. Его кулинарные таланты не оставляют причин для жалоб, потому что при должном старании даже простые макароны со специями и овощами можно превратить в шедевр. Впрочем, он так и не удосужился провести беседу с Ильей на тему того, что тот способен поглощать в такой форме, но показательная расправа со стейком в первое утро и общие знания о хищниках не оставляют лишних сомнений: если есть выбор между мясом и всем остальным, он очевидно выберет мясо. Так что, с этим аспектом особых проблем не возникает. Дальше незатейливая культурная программа, например, та же игра в шахматы с преднамеренным доведением несчастного Ильи до белого каления, жалобных завываний и злобного рычания, пока он не обретет закономерный покой, снова обыграв Наполеона. Из остального арсенала развлечений: редко ловящий что-то приличное и по большей части изрыгающий помехи телевизор, кряхтящий пылью граммофон с ограниченным набором пластинок, пара десятков подернутых плесенью книг, которые они оба успели прочитать много лет назад. А еще пахнущий хвоей даже через щели в окнах лес на заднем дворе, который явно сводит с ума волчью натуру. Некоторые вещи удается сочетать. Можно играть в шахматы под веселую мелодию, периодически перебивающуюся мерзкими скрипами и жужжанием под напором иглы, или слушать забавное ворчание Ильи под мерное шипение телевизора. Можно читать вслух хорошо знакомые книги из скудной библиотеки предоставленного в качестве временного убежища дома или достать что-то поизысканнее из нутра собственного чемодана. А лучше из чемодана Ильи и на русском, чтобы опять же читать вслух, сидя в кресле, и посмеиваться удовлетворенно в ответ на очередное гневное рычание из волчьей пасти, сопровождающее каждое фонетическое несовершенство. — Я не верю, что все настолько плохо. Ты ругаешься после каждого предложения, большевик! — протестует Наполеон, многозначительно захлопывая книгу. Илья прижимает уши и смотрит осуждающе, на морде отчетливо читается назойливое желание исправить все допущенные ошибки, но текущий набор голосовых связок, увы, никак ему не позволяет. — Не сомневаюсь, как только ты сможешь говорить, меня ждет длинная и жутко занудная лекция о том, что я делаю не так, — улыбается Наполеон, с энтузиазмом снова открывая книгу, где нужная страница специально была придержана большим пальцем. — А пока не могу удержаться и, пожалуй, продолжу. Илья рычит тихо, предупреждающе, сверлит острым взглядом, но Соло лишь заливается смехом. — Ничего, ты справишься. Я в тебе не сомневаюсь, — отвечает он бесстрашно, потому что возмущенный, чихающий нецензурными ругательствами волк — одно из самых притягательных зрелищ на свете. Наполеон запрокидывает голову и вздыхает наигранно, словно его замучили эти пререкания, стараясь скрыть свое необъяснимое довольство происходящим. Потому что, на самом деле, теперь он все чаще думает, что иметь в любовниках оборотня-волка вполне себе не только терпимое, но и крайне замечательное в своей удивительности обстоятельство.