Архитекторица

Звонок сокрушается звяканьем. Придерживаясь за лестницу, поднимаюсь, выпрямляю спину и гляжу на наручные смартчасы. Они, будто застывшие, показывают 05:23. В квартире ни зги не видать, ничто не тревожит тяжёлого воздуха и повисшей таинственности. Некто, стоящий за дверью, напористо трезвонит. — Иду я, иду! — не понимаю, кричу или шепчу, ибо слышу перво-наперво гул, а не собственный голос. Недосып вперемешку со стрессом иногда напоминает о себе сильнейшей мигренью и заторможенным мировосприятием. Зачастую, когда приступы обостряются насколько, что темнеет в глазах, говорю всем находящимся рядом друзьям: «Давайте присядем, а то думалку обесточили». Поначалу подобные происки смешили знакомых (я даже предполагал, что этой фразе суждено стать крылатой в узких кругах), но не тут-то было: семейный врач настоятельно посоветовал обследоваться в областной больнице, ибо, на его взгляд, я рискую лишиться рассудка. Мелодия, напоминающая ускоренный «Свадебный вальс» Мендельсона, вновь и вновь проносится волной по погружённой в тишину квартире. Слышу стук. Некто начал скрести чем-то острым по наружной облицовке двери. Не осознавая опасности, открываю. — Доброе утро! — смущённо здоровается незнакомая девушка. Мысли сумбурятся в подсознании. Они кружатся вокруг облика нежданной гостьи. Я ожидал увидеть кого угодно, а не стройную, высокую, худую блондинку, будто бы сошедшую с глянца. — Здравствуйте… Чего Вам? — руки непроизвольно тянутся к заспанным глазам и причёске, облизанной коровой. — Извините за вчерашнее, — заикаясь, проговаривает красотка, — точнее, за сегодняшнее. Я не наркоманка! Те уроды напоили меня какой-то гадостью, — по её лицу тончайшими ручейками струятся слёзы. — Не понимаю. Что произошло вчера? Что сегодня? Девушка, Вы, по-видимому, ошиблись квартирой. Услышав неукоризненный упрёк, незванная гостья за долю секунды заскочила в приоткрытую дверь, в которую несколькими часами ранее ломилась едва не изнасилованная безымянница. Войдя на кухню, подхожу к окну. Обезлистевший тополь машет веткой, словно приветствуя меня, своего присного приятеля. Дерево знает обо мне многое, ибо видело меня и грустным, и самым счастливым. Обычно убиваю время, сидя за подоконником, на котором стоит ноут. Покосившаяся ветка, иногда стучащая по оконному стеклу барабанной дробью, слышала и смех, и горечь в моём голосе в дни, когда доводилось созваниваться по «Скайпу» как с малознакомыми людьми, так и с друзьями. Полагаю, она, если бы имела возможность побеседовать, непременно заглянула бы на чашечку вкуснейшего чая и поведала бы обо всех сокровенных тополиных тайнах. Желание спать развеялось, как туман на заре. Слышу породнившийся трамвайный грохот, оповещающий о начале нового дня. Любуюсь алым рассветом. И вновь звон пролетает по кемарящей квартире. — Ёлки-моталки! Подойдя к двери, открываю её. Вижу перед собой ту самую красавицу. В её руках небольшое лукошко, сверху накрытое вышитым полотенцем. — Извините… Как Вас зовут? — её манера речи напоминает разговор провинившегося ребёнка. — Вот, — её руки протягивают корзинку, в которой лежат вкусности, дожидаясь своего часа, — возьмите, — роскошные волосы стыдливо выползают из-под жёлтого обруча, скрывая краснеющее лицо от чужих глаз. Я в приятном смятении. Начинаю улыбаться, но не понимаю до конца, как должен повести себя при подобных обстоятельствах. Девушка, не видя взаимности, осторожно ставит лукошко, украшенное нарисованным плюшевым мишкой, ближе к половому плинтусу и слегка испуганно убегает с глаз долой. — Милочка! — кричу ей вослед, но она уже захлопнула входную дверь. Каждый новый миг дарит душе приятные ощущения. Нагнувшись, подбераю корзину с пола. Под полотенцем таятся ароматные пирожки (с пылу с жару). Вхожу в свою однушку, шаркаю на кухню, засим приступаю к трапезе. Вкуснейший пирожок тает во рту. Внезапная мысль спровоцировала приступ зазрения совести. Задумываюсь о том, что поступил невежливо. Воспитание шепчет: «Верни немедля!» Так и поступаю. Встаю из-за кухонного стола и иду к соседней двери. Стучу в неё. — Да? — открывая её, спрашивает девушка. — Че… — Извините, — всучиваю ей её же лукошко, — тороплюсь на работу. Всего наилучшего! — попрощавшись, молниеносно убегаю в дом. В течение дня не вспоминал о произошедшем, ибо думал только о наступившей пятнице-кутёжнице.