Шаг 1
10 ноября 2019 г., 14:32
Джей прогнулся назад, потянулся кончиками пальцев к далеким ветрякам на вершине и медленно, на выдохе, выпрямился. Опустив руки в намасте, подмигнул краешку солнца. Сколько раз он говорил Нилу: не нужны никакие психотерапевты, когда есть море и горы. Пара часов ходьбы с рюкзаком за плечами — и любая хандра пройдет, а потом и лишние килограммы сдуются. Больно смотреть, как с каждым годом фигура друга все сильнее расплывается, а взгляд тускнеет. Но Нил засел в своем мегаполисе. И ладно бы карьеру делал — нет, просто боялся любого шага в сторону от привычного. Трусил.
Конечно, Джей не желал другу той встряски, которая перевернула его собственную жизнь, выкинув из политической круговерти на это не тронутое суетой побережье. Но иногда так хотелось просто отобрать у Нила все антидепрессанты и вышвырнуть их в окно, а еще лучше смыть в унитаз, чтобы наверняка, а его самого взять за шкирку, упаковать в рюкзак и притащить сюда. Джей верил в места силы, в деревья, скалы и уединение.
Повторив глубокий вдох-выдох, он скатал коврик и подошел к обрыву. Солнце уже доползло до пляжа, подсветило палатку и выгоревшие молитвенные флажки — трофей из Непала.
Обратная тропа шла через стихийный храм Шивы. Чудики со всего мира строили здесь пирамидки и жертвенники, раскрашивали камни, выкладывали мандалы из ракушек на твердой голой земле. Сегодня самую большую из композиций портили полоски бумажного мусора. Еще несколько повисли на ближайших кустах. Джей собрал их и посмотрел на главный алтарь. Так и есть: ритуальные записки уже не помещались в каменной пещерке и ветер растащил их по поляне. Пришлось подойти и привычно наклониться, чтобы выгрести лишнее — как раз на растопку пойдет. Однообразные до скуки надписи пестрели бесконечными нулями. Даже язык писавшего не требуется знать — все просьбы к богам понятны. Растопырив пятерню пошире, он зарылся пальцами в шуршащую массу, стараясь зацепить как можно больше, но неожиданно уперся во что-то теплое и гладкое. Под записками лежала старинная кожаная тетрадь.
Открыл. Красивые, но непонятные письмена, сделанные чернилами — то черными, то бурыми. Квадраты, круги и другие, более сложные фигуры с расставленными по углам и граням символами ни о чем ему не говорили. Но открыв тетрадь наугад где-то в середине, Джей встретил вполне читаемые записи. Хотя... Вроде и язык родной, и слова знакомые, а все же... Он сунул руку в карман, хлопнул по другому, дернулся снять рюкзак и вспомнил, что пришел налегке. Сигареты, как и все остальное, кроме каремата, остались внизу, в палатке. В конце концов, он шел медитировать на рассвет, а не… Вот же черт!
Именно. К черту сигареты. Джей перелистал страницы, чтобы найти место, где заканчивались чертежи и начинались записи ровным каллиграфическим почерком с изящными завитушками на хвостиках некоторых букв. Медленно, не отрывая взгляда от текста, опустился на землю, лишь махнул вслепую рукой под задом — убедиться, что не сядет на какой-нибудь выпирающий корень.
День 9 от весеннего равноденствия, год 1112 от Великой битвы.
Нынче, прибирая в выделенной мне комнате, я отыскал под кроватью эту тетрадь. Вероятно, она осталась от предыдущего ученика, если, конечно, они были у Возлюбленного моего наставника, в чем я весьма сомневаюсь. Так или иначе, я нашел и вспомнил, что страдал в прежней жизни доброй привычкой записывать события минувшего дня, анализировать и размышлять. А когда вспомнил, изрядно был поражен: не только эту привычку, но и жизнь свою прошлую я почти позабыл.
Посему принято мною решение: отныне ежевечерне заносить сюда произошедшее за день, а также изложить, пока память снова мне не изменила, все события, приведшие к нынешнему положению дел. Часть страниц здесь исчерчена, но оставшихся должно хватить, при аккуратном использовании, надолго.
Сегодня Похититель души моей вновь ставил различные опыты с моим телом. Чертил знаки на полу, размещал меня в середину фигуры, водил руками вдоль ног и туловища, вызывая дрожь в членах своей близостью. Хозяин сердца и ума моего уверен, что я скрываю некий магический дар, а я и рад бы, но правда уныла и неприглядна: нет у меня к чарованию никаких способностей. Но радуюсь: он не погонит меня прочь, покуда уверен в обратном.
Вернусь же к истоку событий.
Жизнь моя озарилась светом почти с самого начала, когда я был ребенком и волновался исключительно об оловянных солдатиках, вырезанных конюхом деревянных пушках да охоте, на которую меня по причине малолетства не брали.
Няня в тот день задремала в саду, а я кидал кольца на вбитые в землю колышки. Именно тогда я впервые увидал Арлона. Спрыгнув откуда-то с кирпичной ограды, он собрал обручи, которые улетели мимо, и присоединился к игре. Он не промахнулся ни разу. Убрав колья, мы стали бросать кольца друг в друга и ловить руками. Арлон дважды поймал ногой, красуясь.
Мы продолжали, пока не проснулась няня. Тогда она спросила, с кем я разговариваю, и я удивился вопросу, ведь вот же он — мальчишка моего роста, с длинными, как у девчонки, рыжими волосами, через которые забавно торчат кончики ушей. Имени я еще не вызнал, почему-то решив для себя, что он сын новых соседей. Но Агата смотрела на яблоню, а не на моего нового друга, а потом ощупала мой лоб, запричитала, что у меня, верно, солнечный удар, и увела в дом. На крыльце я обернулся. Арлон махал мне вслед и улыбался.
Продолжу завтра. Сейчас же время готовить ужин, а я все еще не то чтобы хорош в этом умении. Жизнь плохо подготовила меня к новой роли. Для бытовых нужд в поместье отца всегда имелись слуги. Теперь же для услужения нам обоим есть только я. Впрочем, любое дело на благо Укравшего сердце мое я сделаю с радостью.
День 10 от весеннего равноденствия, год 1112 от Великой битвы.
На следующий день он сам спросил мое имя.
— Элфи, — ответил я.
— Я тоже эльф, — обрадовался он. — Армкиело́н. А ты?
Не могу воспроизвести дословно наших бесед, но помню, как он смеялся, когда я настоял, что Элфи — все мое имя. В то время я упорно отказывался называться Элфиасом, ведь так же звали и пожилого дядюшку, которого мы время от времени навещали и который производил впечатление редкого болвана. Арлон же заявил с проницательной убежденностью, что таких коротких имен не бывает. Но тут же добавил примирительно, что если мы друзья, то и он назовется коротко: Áрлон. Я ответил, продолжая упорствовать, что имя дают родители и я не виноват.
— У тебя есть родители? — удивился он. — Наверное, твой род очень древний. Мой род и был древним, так что над именем Арлон более не смеялся.
Он стал приходить ко мне ежедневно, иногда дважды или трижды в день, но никогда не оставался надолго. Вместе мы изобретали все новые и новые забавы. Арлон же умудрялся делать так, чтобы няня и матушка его не замечали, даже глядя прямо на него. Вскоре при любом упоминании его имени в разговорах со взрослыми они лишь улыбались и гладили меня по голове. «Дети часто выдумывают, — говорили они. — Перерастет».
Но я его не выдумал, так что перерастать мне было нечего. Понять, однако, почему Арлона не видят мои родные, не получалось. Я спорил, убеждал до хрипоты и истерик с топаньем ногами. Однажды в присутствии няни велел ему поднять со скамейки том старых ирландских сказок. Я стоял в нескольких шагах вдали, так что Агата не могла утверждать, что это я взял книгу. Но она уверяла, что книга все еще лежит там, где была, и попросила не вовлекать ее в свои игры. Разозлившись, я сказал Арлону подать сказки мне. Он послушался, безмятежно улыбаясь.
Победно потрясая добычей, я спросил, что же няня возразит на это теперь.
— Ах вы фокусник! — воскликнула она, прижимая ладони к раскрасневшимся щекам. — Как вы это проделали?
Более я не пытался.
Что меня безмерно удивляло, это насколько чужды были Арлону понятия о рыцарском благородстве и чести. Он никогда не производил впечатления существа злобного или подлого, однако всякий раз, побеждая в наших шуточных битвах, неизменно с кровожадной ухмылкой «добивал» меня ударом в горло или сердце. А если мне случалось одержать верх и предложить поднять выпавшее оружие, атаковал подло из-под руки. Не чурался и со спины напасть, если я, задетый его манерами, поворачивался уйти в дом.
— Разве ты берешь меч не для того, чтобы убить? — говорил он в ответ на мои объяснения о чести. — А если не готов убивать, зачем драться? Всегда можно спрятаться.
Бегство он тоже не считал чем-то постыдным.
Нож в сердце моем сказал, что сегодня я ночую снаружи ради испытания духа и силы. Возражать ему, сообщая, что силы у меня нет, я не стал. Так или иначе, исход будет одинаков. Снаружи заполярье и десятый день весны. Территориально же мы находимся примерно там, где на карте моего мира располагается северный берег Аляски. Я еще не вполне разобрался в здешней географии, но определенное сходство обнаружить успел.
Поспешу к ужину, хоть напоследок насмотреться на Свет жизни моей. На крайний случай: я ни о чем не сожалею.
День 11 от весеннего равноденствия, год 1112 от Великой битвы.
Полночь миновала, а я еще жив. Мне удалось развести огонь и соорудить вокруг из плотного снега и одеяла нечто наподобие палатки. Спать я опасаюсь, посему рад, что догадался прихватить с собой тетрадь, благо вечное перо не требуется непрестанно макать в чернила. Вернусь к записи воспоминаний. Самое горячее из них, мнится мне, способно растопить снега на милю вокруг.
Мы продолжали все доступное время проводить вместе: сражались, рассказывали друг другу выдуманные истории, стреляли из самодельных луков и ловили в лужах рачков. Обнаружив, что Арлон не знает грамоты, я стал его учить, и он быстро усваивал науку. Позже он обучал меня своей, казавшейся мне тогда нелепой, эльфийской письменности и речи. Запомнил я мало: общие фразы приветствий и благодарности. Другие занятия увлекали сильнее.
Со временем меня отправили в пансион в столице графства, а позже я поступил в университет там же и домой приезжал только на каникулы. С каким нетерпением я их ждал!
По причине, мне неизвестной, Арлон никогда, кроме одного случая, не заходил в дом. В тот же раз я был занят с учителем танцев. Друг мой запрыгнул на подоконник открытого окна и принялся с улыбкой наблюдать. Я тотчас сбился под его любопытным взглядом да так и не смог вернуть внимание к уроку. Игравшая на фортепиано помощница мистера Кливза дважды нескромно усмехнулась моим ошибкам, а сам он, едва я в очередной раз наступил ему на ногу, остановил занятие с ворчанием о неразумных молодых людях, которые лишь зря тратят свое и его время и лучше бы сразу сказали, что не расположены нынче к урокам.
Как только они вышли за дверь, Арлон, без труда повторив все шаги, над которыми я полчаса бился, обхватил меня за талию и повел, напевая под нос. От него пахло мятой, душицей и, мне тогда показалось, солнцем. Но я тут же понял, что это он сам, слишком горячий и слишком близко. То, как Арлон меня к себе прижимал, и женская позиция, данная мне в танце, смутили. Кровь прилила к щекам, и я перевел взгляд на зеркало, чтобы не смотреть в упор. Рыжие струи волос взметнулись полукругом, Арлон развернул меня в незнакомой фигуре и уронил себе на бедро, вынудив прогнуться в спине. Склонившись, он дышал мне в лицо и улыбался. Я же, почувствовав вдруг неловкое волнение ниже живота, растерялся и лишь ждал, когда он поднимет меня обратно.
Я решил, что причина в отведенной мне роли, и заявил Арлону, что мужская партия теперь моя. Он без возражений согласился. Никогда до или после у меня не было столь податливой и чуткой «партнерши». В роли ведомого Арлон взволновал меня еще сильнее, и я прервал танец, пообещав себе впредь избегать лишних прикосновений.
В рождественские каникулы я заболел. Простуда в тот год косила безжалостно, забирала жизни, не спрашивая о заслугах или грехах. Я тоже слег с лихорадкой.
Матушка ежедневно звала ко мне доктора из города и сама дежурила у постели, причитая на каждое мое движение, чем, по правде сказать, лишь сильнее меня утомляла. Пока я лежал в комнатах, Арлон не являлся. Я тосковал по нему до невозможности, но и речи быть не могло о том, чтобы уговорить родителей вынести меня больного зимой наружу, где я надеялся его дождаться. Совсем отчаявшись, я мечтал в те редкие часы, когда приходил в себя, только о тишине и уединении.
И вот желание мое исполнилось. Отец уговорил матушку ненадолго меня оставить и пойти отдохнуть, а няне строго наказал слушать каждый вздох, и если вдруг, то сразу их звать.
Агата, моя отрада, тотчас уснула, и появился Арлон. Не было ясно, как он вошел, но я не стал спрашивать. Я хотел протянуть к нему руки, чтобы поприветствовать как до́лжно, но даже поднять их не сумел — так одолела слабость.
— Хочешь спать? Мне уйти? — спросил Арлон, неверно расценив мое положение.
— Простужен, — просипел я, понимая, что более длинную фразу не осилю, и закашлялся.
— Ух ты! — искренне восхитился он. — И как тебе? Интересно?
«Как подобное может быть интересно? — хотел спросить я. — Ты чудо святое и наивное», — добавил бы следом. Но вместо слов пришлось лишь покачать головой. Движение это отдалось болью в затылке.
Арлон подошел, присел рядом на постель и положил ладонь на мое горло. Стало так тепло, что даже сейчас, в ледяной ночи, в жар бросает от того его прикосновения.
— Вот теперь говори, — разрешил он, убрав согревающую руку, и меня снова затрясло от озноба. — Если не нравится, зачем болеешь?
— Будто я в силах это изменить, — проворчал я, с изумлением отмечая, как чисто звучит голос.
Няня, не слыхáвшая, как я кашлял, после этих слов проснулась и захлопотала, подсовывая ко мне то ли грелки, то ли лед, я не мог разобрать.
— Ох, слава небесному отцу нашему, неужто вам полегчало?
— Я почти здоров, можешь идти к себе, — уверенным тоном приказал я. Арлон все еще сидел рядом, держал меня за руку, поглаживая пальцами, и улыбался, а Агата как всегда его не видела.
Вместо того чтобы идти спать, она позвала матушку. Родительница моя всплескивала руками, трогала лоб, целовала щеки, но верить в улучшение остерегалась. С трудом удалось уговорить их отправиться восвояси. Когда дверь все же закрылась, Арлон встал и открыл окно.
— Здесь душно, — пояснил он. — Или ты против?
— Я не почувствую разницы, — ответил я, уже ощущая, как подкрадывается новый приступ лихорадки.
— Так зачем ты заболел? И почему не в силах это изменить? — вернулся он к прерванному разговору.
— Никто не в силах это изменить, даже доктора могут разве что несколько облегчить симптомы да вовремя предупредить, когда звать священника. А зачем — и вовсе странный вопрос. Я этого не выбирал, как и никто не выбирает. Разве ты никогда не болел?
— Я пытался, ни разу не получилось. Но я могу это изменить. Хочешь?
Он откинул одеяло, и горячая ладонь снова легла на горло. Что я мог тогда сказать? Хотя он уже вернул мне голос, я все еще не верил в полное чудесное исцеление. Но ответом могло быть только согласие. Тепло от руки Арлона разлилось по телу, он добавил вторую. Развязав на мне сорочку, принялся гладить по груди, и ладони его сияли, как полуденное солнце в июле. Нет, ярче. Прежде я не встречал такого чистого, ослепительно белого света, мне не с чем сравнить. Болезнь таяла с каждым ласковым прикосновением. Дышать стало легче, исчезла боль в груди, горле и висках, лишь слабость усилилась.
— Арлон, ты ангел? — спросил я, поражаясь, как такое простое объяснение не пришло в голову прежде. — Поэтому тебя никто не видит?
— Что еще за ангел? — нахмурился он. — Я Армкиелон из Северного клана. Вроде, у тебя только легкие болели, куда память дел? Про себя хотя бы помнишь, что ты просто Элфи, а?
— Помню, — улыбнулся я нашей старой шутке.
Руки Арлона перестали сиять и греть, а он все водил и водил ими по моей груди. Хотелось говорить с ним, но озноб вернулся с новой силой, так что застучали зубы.
— Элфи, слушай, — вдруг обеспокоенно позвал Арлон, — у меня почему-то не получается полное исцеление. То есть я мог бы, но ты не выдержишь. Это так странно… похоже…
Он замолчал, и я был вынужден, с трудом удерживая дрожь, спросить:
— На ч-что?
— Да нет, ерунда. Ты просто ослаб. Поспишь — и все будет хорошо. Согрею тебя по-другому. Ты ведь не против?
Он принялся расстегивать пуговицы на кафтане, под которым не оказалось рубахи. И снова я не стал возражать, засмотревшись и забыв все слова. То самое, испытанное когда-то в танцевальном зале чувство, во много крат усиленное, поднималось во мне при виде обнаженного Арлона. Я пытался посмотреть на него отстраненно, сравнить с мужчинами или женщинами. Но он не поддавался сравнениям. И хотя анатомически я все же обязан был отнести его к мужескому полу, вожделел я его как женщину. Или как женщина.
Неужели возможно иметь столь совершенное тело? Ни волоска, ни родинки, ни малейшего изъяна. Даже солнечных пятен, как почти у всех рыжих, у него не было. Лишь тогда я уразумел окончательно и бесповоротно, что мой друг детства — не человек. А моя дружеская привязанность изменилась, став чем-то бо́льшим.
Нагой и горячий, Арлон забрался ко мне под одеяло, положил ладонь на живот, сдвинул ниже и показательно возмутился:
— Как согревать, если ты в одежде?
Ловкие руки в два счета стянули с меня кальсоны. А потом он обнял, просунув одну руку под мою шею, а другой обхватив поперек груди, прижался тесно и закинул на меня ногу. Конечно, он сразу почувствовал, как стремительно напрягается от его близкого присутствия та часть тела, что не знала еще, с тех пор как я научился сам мыться, ни одного чужого прикосновения.
Я мог сказать, что у меня не хватило сил ему воспрепятствовать, но это стало бы ложью. Слово «содомия» затронуло мысли и исчезло. Существо рядом со мной было святым, прикосновение к нему со всей определенностью являлось благом, а не грехом. Любить его сейчас и всегда — вот чему я должен посвятить остаток дней. Теперь это стало совершенно ясно.
В тот миг, когда Арлон ко мне прикоснулся, я сменил религию. А он, приподнявшись на локте…
