Следом за Элфи

      Тот же день позже.       Ночью произошло странное. Когда я вспоминал наши, точнее, его первые прикосновения, чтобы описать их, воздух в палатке вспыхнул огненным светом. От неожиданности я выронил перо, а потом спрятал его и тетрадь под одежду и более уже не писал. Свет не угасал долго, сердце заходилось в панике и ужасе, что я сам себе напророчил. Казалось, шутка о растопленных на милю снегах может обернуться правдой, ибо лед подо мной и впрямь принялся таять стремительно, скорее, чем вокруг костра. И стало так жарко, что захотелось выйти наружу.       Едва я покинул свое убежище, одеяло загорелось, а я не стал его спасать, лишь смотрел, пораженный, и пытался внутренне смириться со смертью от холода. Но смерть значила также никогда более не увидать Отраду жизни моей. Вся моя суть воспротивилась подобному исходу, так что я натянул посильнее рукавицы и принялся рыть плотный, слежавшийся за месяцы зимы снег, и даже пропотел от работы. Но едва я прекратил двигаться и улегся в вырытую яму, мороз схватил мокрую спину, тронул холодом разум и приказал спать. Я слышал, читал, что именно так и умирают во льдах, но уже не находил в себе сил к борьбе, лишь призвал напоследок воспоминания о той далекой ночи с Арлоном. На миг показалось, что воздух вновь стал оранжевым, как пламя. Безразлично это отметив, я закрыл глаза.       Очнулся я в объятиях Мучителя разума моего и не сразу поверил в происходящее. Нагой, он стоял по грудь в горячей воде подземной купальни и держал меня обнаженного на весу, прижимая тесно. Запах сернистых испарений гейзера, который я не любил прежде, показался мне в тот миг сладчайшим ароматом. Мягкие белые волосы Убийцы покоя моего падали ему и мне на лицо, сквозь них проглядывали острые кончики ушей. Светло-голубые глаза сияли в полумраке небесными звездами.       Тело мое проснулось вместе с разумом, зашевелилось, отзываясь на близость, и я поспешил встать на ноги, отступить на шаг. Он не препятствовал.       — И что ты писал в моей тетради? — спросил Источник мýки моей.       Вот так я узнал, что ошибся с предположениями о прежних учениках. Те схемы и руны выводил он сам. Вглядываясь в тени на хмуром прекрасном лице, я пытался угадать, отчего он спрашивает, а не прочтет? Я желал и в то же время не желал, чтобы он увидал написанное. Возможно, тогда он узнал бы все и освободил меня от сомнений. Но, похоже, он не понимал языка.       — Мысли и воспоминания, — ответил я, ощущая себя не в силах лгать ему так же, как не в силах сказать всю правду.       Он усмехнулся.       — Вы, люди, странные. Такая короткая жизнь, как вы успеваете что-то забыть?       Слова его были искренни, но оттого лишь сильнее резанули по страдающему моему сердцу. Я ничего не ответил.       — А ты нашел свою силу, Элфи, поздравляю, — продолжил он. — Понял, в чем она? Расскажешь мне?       — Я ничего не нашел, учитель, не понимаю, о чем вы.       Он ударил ладонью по воде и резко приблизил ко мне лицо, слегка наклонившись, ибо я несколько ниже ростом.       — Да сколько же повторять? Я не учитель тебе! Не наставник, а ты не ученик. Это попросту невозможно! Ты смог уйти за мной сюда и не сдохнуть от перемещения, только поэтому ты до сих пор жив. Но если еще хоть раз назовешь меня учителем, я открою портал и вышвырну тебя в первый попавшийся мир. Уясни это наконец!       Закончив, он отвернулся, оперся руками о каменный пол пещеры и, ловко подпрыгнув, выскочил из воды. Я смотрел на удаляющуюся гордую спину, строгий силуэт бедер и чувствовал, как закипает внутри кровь горячее воды гейзера. Мне тоже пора было выходить. Хорошо, что он не видал, как неуклюже я поднимаюсь по ступеням. Без них я бы сегодня не смог.       Великодушие мира моего оставил мне свою тетрадь.       До конца дня я освобожден от всей работы по дому и должен отдыхать. Продолжу вспоминать завтра. Лишь бы память снова мне не изменила.       День 14 от весеннего равноденствия, год 1112 от Великой битвы.       Сегодня я нашел эту тетрадь, без труда распознал начертанные на первых страницах руны, но не сразу узнал выведенные моей собственной рукой буквы на последующих. А когда узнал, то прочел все от начала и ужаснулся — некоторые события прошедшего норовили исчезнуть из моей памяти и вернулись лишь теперь. Посему спешу продолжить, пока держу в уме то, что едва не утратил.       Итак, Арлон почти исцелил меня и обнял, чтобы согреть, а я ощущал небывалое вожделение от его близости. Он понял это и был столь милосерден, что приподнялся на локте, заглянул в мои глаза и поцеловал. Да, то был поцелуй, но я воистину не знал прежде, что это такое, ведь он не просто прижал свои губы к моим, но проник в рот языком и принялся гладить внутри. Эти движения и горячее дыхание Арлона воспламеняли, вызывали неловкую пульсацию в паху и желания, которые я когда-то обещал себе не испытывать.       Руки мои, не спрашивая, отправились трогать его тело. Захотелось прервать поцелуй, чтобы сосредоточиться на блаженстве касания кожи. Будто читая в моем разуме, Арлон отстранился и позволил провести пальцами по его ключицам, шее, лицу, потеряться в шелке волос. Он смотрел в глаза и нежно улыбался. Тогда я закрыл свои, чтобы не видеть: я не мог любить его одновременно и взглядом и руками, столько в меня не умещалось.       Огладив плечи и грудь, я добрался до гребня подвздошной кости, еще немного — задержал дыхание и дотронулся до его фаллоса. Кожа здесь была удивительно нежной, пальцы легко скользили по ней, и от прикосновений этих у меня дергался и страдал мой собственный орган. Я услышал, как улыбка Арлона стала шире — этот мягкий звук, с которым размыкаются в тишине губы. А потом он поцеловал меня утешительно в висок, накрыв лицо волосами, и зашептал на ухо:       — Тебе нельзя пока, хорошо? Потерпишь?       Он погладил меня по голове почти материнским жестом. Я плохо понимал, что именно нельзя. Мир перевернулся, голова кружилась от новых, неведомых ранее чувств, но прерываться я не желал. Не веря собственному бесстыдству, я обхватил его ожившее от ласк естество ладонью, и тут же был мягко, но настойчиво схвачен за запястье.       — Завтра. Если не передумаешь.       Арлон взял мои руки и сложил вдоль туловища, как младенцу перед пеленанием. Снова закинул на меня ногу, хотя уже не было холодно. Наоборот, жар поднялся такой, что я желал откинуть одеяло, а кожа Арлона ощущалась прохладой. Он подтянул меня ближе и повел носом по щеке, медленно короткими порциями втягивая воздух. Казалось, этот вдох никогда не закончится. Я уснул, так и не дождавшись, когда он начнет выдыхать.       Наутро я проснулся один. Призванный в спешном порядке доктор констатировал бесповоротное улучшение моего телесного состояния. Душевное же никого не волновало. А я места себе не находил. За годы дружбы с Арлоном я привык, что окружающим лучше о нем не рассказывать, и теперь страдал от невысказанных мыслей и чувств, а еще сильнее — от желания снова к нему прикоснуться и напряжения в паху, которое из-за гуляющих по моему разуму образов почти не ослабевало. Весь день я пытался увлечь себя книгами, брал их по очереди, открывал и через несколько страниц забрасывал.       К вечеру у меня снова разыгралась лихорадка, но уже иной природы. Впервые готов я был согласиться с родными, что выдумал Арлона сам от начала и до конца, ибо невозможно испытать с живым существом то, что я испытывал ночью. Лишь неверие в собственную способность сочинить подобное держало меня на грани безумия, не позволяя в нем сгинуть.       Я задремал в кресле с очередной книгой в руках, а открыл глаза от пристального взгляда. Арлон стоял посреди комнаты, свеча, с которой я читал, погасла, и лишь свет луны из окна выделял его силуэт. Вскочив, я коротко разбежался и запрыгнул на него. Не было никаких сил вести себя сдержанно. Да и, по правде говоря, я стал сомневаться в разуме своем и реальности моего друга. Желая доказательств, я решил: если его нет — я упаду, если есть — он меня поймает.       Эксперимент провалился: Арлон удержал, но покачнулся, споткнулся о кровать, и мы оба на нее рухнули. Но что здесь правда, а что бред воображения, более меня не интересовало. Я стал покрывать поцелуями его лицо, шею, руки, спрашивал, зачем он пропал так надолго.       Арлон расхохотался от моего напора и потребовал определиться, хочу я любить или болтать.       — Любить, — твердо выбрал я и взялся расцеплять крючки на его одежде.       Он опрокинул меня на спину, стянул с нас обоих штаны, помог с застежками, и вот мы уже оба совсем голые лежим на моей постели, его руки гладят меня везде, а мои вторят его движениям.       Добравшись пальцами до лобка, где все тягостно ныло в ожидании прикосновения, Арлон хихикнул, ухватил за волосы и потянул. А потом нагнулся, принялся щипать их губами и правдоподобно бекать, изображая пасущуюся на лугу овцу.       Похоже, волосы на моем теле удивляли его не меньше, чем меня отсутствие оных у него. Я приподнялся на локтях, чтобы смотреть, как он играется, хотя с трудом различал что-либо впотьмах.       От близкого дыхания Арлона и случайных касаний моего фаллоса я пламенел, от действий хотелось смеяться. Моя неземная страсть в ту минуту обрела земной, простой, понятный смысл и еще более усилилась.       Одного только я не понимал до сих пор: что с ним делать, ведь он мужчина? Искать ответа на этот вопрос не пришлось. Арлон кончил баловство и погрузил в свой рот то, что мне в голову не пришло бы даже целовать.       Я вскрикнул от удивления, и он сразу отпустил, спросил с заботой:       — Прости. Неприятно? А как ты хочешь?       — Приятно, — признался я. — Неожиданно.       — Оу, — озадаченно заметил Арлон и добавил: — Хм.       Но спрашивать ничего не стал, за что я по сей день ему благодарен. Снова обхватив меня влажными губами, он наклонил голову, сдвигаясь ближе, поднялся, опять наклонился… Я вынужден был откинуться назад: закружилась голова. Только тогда я понял, что забыл дышать. Мышцы бедер сводило от желания вскинуться навстречу, но я сдерживался: это казалось слишком грубым, как и другая, еще более навязчивая мысль — вцепиться Арлону в волосы и притянуть к себе.       Он догадался сам. Глубоко вдохнув, медленно приблизился настолько, что снова коснулся губами волос. Что-то сдавило меня внутри, в его горячем горле, и одновременно я обнаружил руки Арлона на своих ягодицах, сжимающими их.       Я излился прямо в его рот, впервые от чужого воздействия на мое тело. Сейчас я понимаю, сколь был эгоистичен, что Арлону пришлось напомнить мне о себе. Тогда же я лежал, пораженный произошедшим, молча вперив взгляд в потолок.       Он обнял меня, поцеловал, делясь вкусом семени, потерся о бедро своей твердостью, и только тут я отмер, ответив на ласки и поражаясь тому, что чувствовал: мое тело уже снова жаждало его прикосновений.       — Можно?       — Конечно! Все что угодно! — с жаром ответил я, не подозревая, на что соглашаюсь.       Арлон отпустил меня и свесился с кровати. Судя по звукам, отыскивал что-то в своей одежде, и вскоре показал мне флакон, напоминающий дамские духи. Жидкость внутри сияла янтарем, и в ее неверном свете я различил, что Арлон мне подмигивает.       — Я подготовился! — возвестил он радостно.       С этих его слов начался самый необычный эпизод моей жизни. Умом я понимал, что все закономерно, ведь оба мы мужчины, и у нас нет подходящих для сношения влагалищ, но так стыдно и странно было обнаруживать в себе удовольствие от всего, что делал Арлон.       Мысли о грехе более не приходили, лишь смущало, насколько он не ведал границ. Все рядом с ним представлялось естественным. В то место, о котором не говорят вслух, он проникал пальцами и даже — О, Матерь Божья! — языком! А потом, уложив на бок, Арлон вошел в меня, вызвав боль своим органом и одновременно — душно-сладостное томление руками и нежными речами, что шептал на ухо. Он гладил меня по плечам, бедрам и груди, а когда рука возвращалась к животу, порывисто притягивал сильнее и проникал глубже. Губы его без устали изливали нежность и утешение, отвлекаясь лишь на то, чтобы в который раз приласкать мою шею. А я не находил в себе слов ему ответить. Наконец, видимо, обеспокоенный моим молчанием, Арлон остановился и приподнялся, чтобы спросить, все ли хорошо. Вместо ответа я поймал его блуждающую руку и с силой прижал к сердцу. Он тихо рассмеялся и притянул меня еще ближе, еще нежнее, и телесных ощущений оказалось вдруг слишком, я больше не мог их воспринимать. Я стал в те мгновения душой в объятиях ангела, беспомощным под нерушимой защитой. Тем, кто обрел блаженство по его великодушию.       Вскоре что-то изменилось. У меня появилась нужда видеть Арлона, ласкать, разделять его движения. Не зная, как это осуществить, я лишь сильнее впился пальцами в его ладонь. Он понял сразу, снова поражая своей способностью читать в моем разуме. В несколько перемещений Арлон изменил наши позиции. Теперь, лежа на спине, я мог бы целовать его, оглаживать плечи и грудь, но поймав пронизывающий душу взгляд, растерял все прежние стремления, обретя новое: никогда не отводить глаз.       Арлон сиял мне, обжигал меня, покидал, прикрыв веки, и возвращался снова. Наше дыхание перемешивалось, с губ срывались хрипы, тело исступленно билось о тело. После того как он, прошептав «не могу», потянулся рукой вниз, я снова излился, на этот раз в его ладонь, а Арлон — внутрь меня. Не позволив себе отдышаться, он обнял меня, засиял весь белым светом и сказал, что теперь исцеляет полностью, ибо болезнь оставила следы, которые он в прошлый раз удалить не смог.       Засыпая, я чувствовал, как он своими чуткими пальцами крутит в колечки волосы у меня на лобке.       А проснулся от ругани на эльфийском. Мне показалось тогда спросонья, что они поют, настолько мелодично звучала речь. Тем не менее я уловил, что они именно ругаются, правда, понимал лишь отдельные слова, которые ни о чем мне не говорили. Арлон отвечал мягче своего оппонента, а потом он позвал:       — Элфи! Мне надо уходить. Наставник бушует, говорит, я второй раз пропадаю на три дня.       День 15 от весеннего равноденствия, год 1112 от Великой битвы.       Вчера я вынужден был прерваться. Средоточие помыслов моих ушел по своим неведомым делам на несколько дней, а прежде учил меня управлять домом. Оказалось, свет, температура воды, зажигание огня — все делается жестами в воздухе. Я старался запоминать движения с первого раза, надеясь порадовать Ангела моего, но он вдруг разозлился, схватил меня за горло и приподнял, прижав к стене.       — Не маг, говоришь? Почему же дом так легко тебя слушается?       Как всякого молодого человека того же положения в обществе, меня учили и стрелять, и сражаться на шпагах, и много чему еще. Сейчас было бы легко оттолкнуть Демона моего прекрасного ногами, выхватить нож с его пояса и… Безжалостный разум просчитывал варианты, но сердце все еще не верило и оказалось правым: отпустив меня, Доброта мира моего уронил руки. Постоял недолго, глядя в пол, развернулся и пошел прочь. Потом будто вспомнил, что ему не нужно никуда идти, чтобы уйти, обернулся ко мне и сказал:       — Когда вернусь, жду от тебя полной, подробной правды.       И после исчез.       Хотел бы и я получить полную подробную правду. Что ж, в моих силах дать хотя бы ему, что он хочет. Я завершу историю, пока он в отлучке, и буду перечитывать ежедневно, чтобы не забыть.       Итак, я остановился на том, как меня разбудил спор. Наставник Арлона, с его слов, говорил, что мой друг отсутствовал дома дважды по три дня, тогда как на самом деле он провел со мной лишь ночь.       — А где ты был так долго? — спросил я и сел на постели. Часть моей комнаты тонула в тумане, и Арлон смотрел в него, словно видел нечто большее, чем белесую эту кашу.       Его снова что-то зло спросили оттуда, не дав расслышать мой вопрос. Он огрызнулся в ответ, отвернулся от голоса и привлек меня к себе.       — Элфи, Элфи, Элфи… — повторял он между поцелуями.       Голос из тумана заинтересованно произнес мое имя, еще что-то прокричал-пропел, и Арлона стало утягивать прочь. Он отпустил меня, обернулся к тому, кого я не видел, и начал, насколько я мог судить, с ним бороться.       Анализируя сейчас свои прошлые поступки, пытаюсь понять, почему не вмешался тогда, не помог ему? Полагаю, меня смутило слово «наставник». Я всегда чтил старших, и хотя мне уже исполнилось девятнадцать, не перечил учителям и родителям, считая это недостойным. Как же я был неправ!       Арлон исчез из моей жизни, не успев попрощаться.