Унесённые жизнью

— Ма-сы-на — коверкая звуки, с огромным старанием медленно произносит маленький мальчишка лет шести. Вихри его русых волос, лезут ему в глаза, из-за чего он то и дело, неловко поправляет их маленькой ладошкой. — Ма-Шши-на — делая акцент на звуке «ш» и ловко орудуя половником, поправил его мужчина, разливая горячий суп по тарелкам с маленькими цветочками, и трещинками на ободках. — Ма-шы-на, ка-ран-даш — ребёнок вновь запнулся, что-то тихо бормоча себе под нос и водя пальцем по буквам. — с.с… нет! ш.шин-ши-лла! — Верно, молодец — одобрительно кивнул мужчина, мягко улыбнувшись. На кухне царила атмосфера тепла и уюта; тихо тикали настенные часы, отсчитывая секунды, едва заметно колыхались белые занавески, а на плите посвистывал чайник. — Die Lampe steht an der Tisch. — послышался неуверенный голос со стороны стола, сопровождающий постукиванием карандаша. Рядом с мальчиком сидела девочка, вернее даже сказать девушка-подросток. У неё были выразительные синеватые глаза, сосредоточенно бегающие по строчкам в учебнике. — Nein, die Lampe steht auf dem Tisch — с немецким акцентом и расстановками проговорил мужчина, ставя перед детьми две тарелки супа. — Артикль после предлога всегда стоит в дательном падеже — dem, а не der. Понимаешь? — Да, начинаю. — девушка усмехнулась, качнув головой. — Шпрехать. — Она игриво взглянула в глаза отцу, растянув губы в лёгкой улыбке — Может хватит на сегодня? Ну пап? Мужчина со скиптизмом приподнял бровь, но потом окончательно заразившись хорошим настроением, улыбнулся. Со стороны это было больше похоже на лёгкий оскал; вся левая щека была в глубоких шрамах, и там уголок губ непроизвольно искривлялся, создавая ложный образ. — Гуляйте — наконец-то сдавшись, бросил тот со вздохом. — Данке! — Только с тебя, Маша, тогда таблица Менделеева. — Ой, да я всё, что задали выучила, ну этих 23: Йод, Азот, Кислород, Водород и так далее. У меня с этим особых проблем нет. — хмыкнул подросток, налегая на суп. — Ну вот и славно. — отец опустился рядом за стол, вытирая руки кухонным полотенцем. Его тёмные волосы, ещё не тронуты седеной, были аккуратно подстрижены, сухие ладони с тонкими пальцами ухоженны, и во всём его виде сквозилась какая-то не осязаемая лёгкость, присущая лишь ему; даже шрамы не портили образ — добавляли харизмы. Маша смотрела на него и не верила. Не верила что этот светлый и добрый мужчина убивал, и убил не одну сотню людей. Но верила — он прошёл войну, об этом за него говорил цепкий взгляд синих глаз — таких холодных, сосредоточенных и по-отцовски мудрых в трудные минуты; безукоризненная солдатская выправка, даже когда он в кухонном фартуке, чёткие отлаженные движения и речь с растоновками — порой казалось что он само воплощение войны…но лишь не надолго, на несколько секунд, пока он злится или раздражён, пока ты не отводишь взгляд, пока ты держишь этот отблеск былых времён в глазах — он живёт, а лишь моргнёшь — исчезнет.

***

Папа курит трубку. Курит и молчит, жадно втягивая сизый дым, окутывающий его стойким запахом табака, и едва слышно выдыхает, подставляя лицо бьющей прохладе из открытого окна. Курит, когда особо сильно нервничает, когда отец по долгу не приходит домой или когда младший брат в очередной раз падает и больно ударяется, после чего ещё несколько минут всхлипывает, рыдая ему в рубашку. Курит положив голову на плечо отцу, когда старший брат вновь приходит весь в синяках домой, запираясь в ванной. Курит после ссоры, после громкого побоюща сердец и пары битых тарелок, курит после хлопка входной двери и пожалуй впервые не курит, а тихо плачет после колких слов своенравного сына. Плачет от беспомощной любви, бережно штопая его рваный свитер и чуть слышно шепча в телефонную трубку, умоляя вернуться. И всё это такое глубокое и до неприличия личное, в себя вмещает некогда безэмоцианальный штандартенфюрер Ягер. Отец говорит его поменяла жизнь. Жизнь рядом с ним, с детьми, в заботах, сделала его более открытым, чувственным и. живым. Он говорил это улыбаясь — широко с любовью. Их чувства будоражили, сотрясали воздух невидимыми волнами, пуская рябь. Они понимали друг друга без слов, словно были единым целым. Они целовались до неприличия нежно, пока отец украдкой поглядывал на дверь в кухню и наконец осмелившись, садил к себе на колени папу, забирался руками под подол халата, так что тот краснел, утыкаясь ему в изгиб шеи, протяжно охал, обвивая руками его плечи и поддавался вперёд. Целовал, пока за дверью, сквозь тонкую щель, залившись румянцем, старший брат спешно, со смущением закрывал ладонью Машины глаза. А та осторожно, затаив дыхание, отгибала его тонкие пальцы и смотрела как широкие ладони отца гуляли по узкой спине папы, а шея расцветала алыми бутонами роз. От папы всегда пахло домом и уютом, а ещё немного ночной прохладой и табаком. От отца напротив, исходил самый необычный запах, запах — бесконечного детства с нотками гречки в солнечный день. Он много улыбался, обнимая вернувшись с работы. И по выходным, с раннего утра варил гречневую кашу, под звонкий смех младшего брата, в тайне называя папку «чупакаброй», пока он спит. И всякий раз когда тот заходил взъерошенный и сонливый на кухню, смех усиливался вдвое. Много шутил подклалывая его, и даже порой называл «Клушей», целуя в висок или совсем непристойно хлопая по заду. На что папа недовольно зыркал, и с упрёком в своей манере отчеканивал фамилию отца: «Ивушкин!» и «Как тебе не стыдно при детях?!» Ворчливо уходя к холодильнику, на коем красовалась наклейка с жирным котом и русской надписью: «Не жрать!».

***

Клаус аккуратно перебирает старые детские вещи, выбирая из них те которые отдаст Ане — совсем скоро у неё должен был появиться на свет первый ребёнок. Маленький ползунки, с протёртыми коленками, крохотные цветастые носочки, вязанная шапочка — подарок тёщи на день рождения младшего сына, всё это хранило в себе воспоминания, и частички душ. Розовые и голубые, они заставляли непроизвольно умиляться. А ведь из всех друзей Коли, именно у них раньше появились дети, сначала бесбашенный Мишутка, с такой знакомой щёлочкой между передних зубов. Потом говорливая Машуня, с любовью ко всем на свете. И наконец маленький Ваня… «—Теперь у тебя есть свой собственный Иван— улыбнулся Коля, с заботой поправляя пелёнки младенцу. — А он у меня всегда был — хитро усмехнулся Клаус, прищурив синие глаза.»

***

Машуня ещё помнит, как светились от счастья глаза отца, на крыльце роддома, с маленьким свёртком в руках. С маленькой, такой беззащитной жизнью, за которую Маша уже тогда чувствовала ответственность. А отец нелепо улыбался, смотря на круглое личико младенца и чуть слышно повторял: «он живой», лишь на мгновение поднимая голову, что бы запечатлить это воспоминание вместе со щелчком камеры и двумя рядом стоящими детьми и мужем. Эта фотокарточка и по сей день висит на стене в гостиной, напоминая об ушедших днях.

***

С гордостью можно было заявить, что Михалыч был зачат в разгаре войны, 44-го, в концлагере нацистов, а если ещё точнее в кабинете Штандартенфюрера, на его письменном столе и, чуть-ли не на глазах любопытной Ани, не вовремя заглянувшей к начальнику. «—На каждого из вас по детю родили — хохотнул Коля во время крещения Ванечки, оглядев весь свой старый-добрый экипаж.» Крёстным Маши был Волчок, Вани — Ионов, а Миши, Степан Савельевич собственной персоны. Труднее всего было с Мишей, он был их первенцом, и Коля в шутку называл его «пробником», после чего получал щелбан от мужа и обиженный взгляд сына. Но шутки-шутками, а реальность заставляла по-волноваться. Был огромный шанс того, что Клаус родит раньше времени, слишком болезненно или потеряет ребёнка вовсе. Всё же не каждый смог бы пережить полёты на самолёте, погони, перестрелки на танках и дуэль на мосту, где ты висишь буквально на волоске от смерти. Пожалуй, это было чудо, их маленькое чудо, что Миша выжил, родился здоровым и полноценным мальчиком. На тему войны, а именно своего далеко не радужного знакомства, родители были скупы, а папа и вовсе молчал, хмурясь. Да, несомненно это было огромной победой отца и в целом триумфальным побегом, вот только увидев потухший взгляд мужа, он так и не решался заговорить, переводя тему.