Унесённые жизнью

У нас было пять правил.

      В зале было душно. Мелодично играла какая-то ненавязчивая переливающаясь музыка. Какофония запахов «высшего света» нациской Германии пропитывал каждый сантиметр дорогой обивки кресел и бархатных красных штор, своим ароматом крепкого алкоголя, янтарно переливающегося в бокалах мужчин, душистым женским парфюмом с дорогими сигарами, чьи колечки дыма поднимались к белому сводчатому потолку, развиваясь вместе с мелодей, окутывал с головой. В одном потоке звуков, звенели столовые приборы, велись светские разговоры, плавно утекающие в некуда. Сквозь ряды круглых столов, бесшумно ступая начищенными ботинками по ковровому, практически бархатному полу, плыли официанты, раздавая напитки, обмениваясь любезностями и собирая посуду с золотыми узорами. В полумраке сцены, едва касаясь пальцами белоснежных клавиш, за фортепиано играл музыкан с седыми кудрями на висках. Он подёргивал головой в так музыки, так что его кудри колыхались, а концы чёрного фрака дёргались, разрезая воздух. Певица в узком чёрном платье и с откровенным декольте, тихонько попевала на немецком в такт фортепиано, обхватив тонкими пальцами микрофон на подставке. Редкое внимание гостей было приковано к её вздымающей груди с белоснежной, словно молоко кожей.

Первое и самое главное: Никаких своих. Работаем только с чужими подразделениями. Вермахт, гестап — пожалуйста. Любые, кто не знает тебя в лицо или в подписи на документах.

Дверь на сцену с тихим скрипом, неслышным в лёгком гуле зала, открылась и под редкие огни света на дорогой паркет скользнули несколько человек. Песня, размеренно плывущая и завораживающая своей томностью, как никогда подходила. Неторопливо, стуча каблуками сапог и считая шаги, с двух сторон сцены спускались молодые мужчины. Их воротнички были игриво растёгнутые, а глаза поблёскивали в полумраке дурно пахнущего зала. Они дарили хитрые полу-улыбки первым столам, подмигивая мужчинам. Проходясь по залу, огибая столы и едва ощутимо касаясь погонов на плечах тучных офицеров вермахта, соблазняюще склоняясь и томно вздыхая на ухо.

Было несколько типов. Первый: Они были молоды, с азартным огоньком в глазах, а порой даже с наивным детским взглядом. За частую самых низких званий, впервые допущенные на мероприятие подобного плана. Поэтому если они сливали деньги — то до последней рейхсмарки.

Изящный омега, скользнул на колени паренька, игриво закусил губу и размеренно потёршив о его член, равно выдахнул, неотрывно, словно змея смотря своими синими глазами в его. Мальчишка недоумённо, растерянно и даже немного пугливо взглянул на омегу, стараясь скрыть бурю эмоций под лёгкой насмешкой и неуверенно обхватил чужие бёдра, улыбаясь подрагиваюшими губами. Клаус улыбнулся в ответ, облизнув тонкие губы, и с некой напыщенной нежность, провёл костяшками по линии подбородка, под голодными вглядами товарищей парниши, сидящими с ним за одним столом.

Второй тип: Средний класс. Имеют средние чины, постоянный заработок, порою строят из себя богачей, но на деле жадны и скупы до придела. Но если повезёт можно и там найти постоянных клиентов.

Тучный мужчина с соседнего столика, самодовольно открывая кошелёк, поманил к себе пальцем Клауса и довольно улыбнулся, когда тот, соскользнув с тонких колений парниши, словно кот, залез к нему, позваляя засунуть купюру ему под ремень штанов. Клаус аппетитно облизнулся, закрадываясь пальчиками ему под растёгнутый воротник рубашки. Каждый должен знать себе цену. В приоритете должен быть тот, кто больше платит. Даже если стоит выбор между постоянным клиентом и крупными деньгами. Возможно после выбора не в свою пользу, постоянный клиент начнёт платить больше. Это гонка. Они самцы. Каждый из них хочет быть на первом месте, любой ценой. Клаус жалобно свёл брови у переносицы, как бы сожалеюще, пожав плечами и на прощанье зарывшись ладонью в волосы, исчез. Он был словно мимолётное видение, чей-то развратной фантазии. Клаус продолжил обходить столы, выбирая достойного придендента. С самым лучшим, возможно, он проведёт ночь.

Третий тип: Реально большие папочки. Такие любят всё и сразу, бывают порой жестоки, надменны, слишком требовательны, но им всё сходит с рук — потому что они платят.

Клаус ещё из далека завидел тесный светский круг из элиты. Их ордена и погоны словно поблёскивали через весь зал своей значимостью, а омеги всем своими видом давали понять, чей здесь хахорь главный. Если сильно постараться, удаться заработать больше, чем просто много. Клаус медленно скользнул к их столу, со спины подходя к омеге и нежно проводя пальцами по его тонкой шее, склоняясь и ополяя её горячим дыханием. Омега дёрнулся и тихо промычал, довольно закатывая глаза. Клаус едва касаясь, провёл носом по коже, запуская ладонь в аккуратно убранные волосы и массируя голову, другой ладонь спускаясь на ключицы. Омега приглушённо застонал, поддаваясь под ловкие аккуратные руки Клауса и наслаждаясь его неторопливыми движениями. Но неожиданно всё исчезло и омега с сожалением во взгляде проводил изящную фигуру Ягера. Клаус вызывающее смотря на одного из вышестоящих офицеров в этом зале, растягнул ещё пару пуговиц на рубашке, медленно, дразнящие, стягивая с себя подтяжки штанов и резко в одно движение запрыгивая на стол. Сталкивая посуду, под довольный голодный взгляд офицера, он стукнув каблуками, армейских сапогов, о стол, закинул ноги, быстро придвинувшись к немцу, сборобив всю белую скатерть и разлив пару бокалов. Сидящие за столом люди повскакивали, отряхиваясь от еды, но не переставая наблюдать за происходящим. Клаус, вызывающе-непокорно глядя на мужчину, закинул ноги ему на плечи, придвинувшись в притирку, уткнув самого высокопоставленного офицера вермахта, который только есть в этом зале, себе в промежность, резко вздёрнув его голову за короткие волосы, запрокидывая и хищно смотря в глаза. Улыбаясь покорёженной щекой. Клаус качнулся его подбородка, сжимая в ладони и внимательно вглядываясь в его лицо. — А кто тут у нас плохой мальчик? — притерно сладко, протягивая гласные спросил Ягер, сильнее сжимая его челюсть в ладони. — Вы-ы… Клаус отпустил его челюсть и офицер болезненно потёр её, неотрывая взгляда от омеги. Ягер изящно слез со стола, обхватывая ладонь мужчины и дразнящие тяня за собой, улыбаясь.

Всех клиентов уводят в приватную комнату. А дальше…его время пошло. Высшие чины привыкли играть по крупному. Они всё воспринимают как игру — воспринимай это так же. Они любят, когда всё крутится вокруг них.

Клаус толкнул мужчину на диван, хищно улыбнувшись: — Выпьем? — Так у тебя ещё и сексуальный голос… Конечно, детка.

А теперь время второго правила: Пои, но не спаивай. Так что бы он отдавал деньги, но всё ещё мог держать ручку в руках, что бы подписать чек.

Клаус налил два бокала виски, протянув один из них довольно распластавшемуся на диване мужчине. — Как проходит день? — Клаус изобразил заинтересованность, медленно двигаясь к мужчине. — Уже намного лучше. — офицер ухмыльнулся, сам притягивая к себе Ягера и сжимая своей лапищей его ягодицы. Клаус запрокинув голову, плеснув мимо рта, прямо в стоящий рядом большой цветок виски, довольно облизнувшись и послушно залазя на колени.

Правила третье: Не пей. Ни накого алкоголя и никаких наркотиков. Делай вид, что пьёшь, выливая, но сам не прикасайся.

— Сделай мне приятно. — Как скажете, Ге-ер. Первая купюра. Клаус дрозняще-медленно, растягивая удовольствие, начал двигаться на его члене, трясь плотной тканью брюк о его. Вторая купюра. Ягер запрокинув голову, неторопливо выправляет рубашку из-под ремня. Третья купюра. Он медленно начал расстёгивать её, играя на возбуждённых нервах мужчины. Четвёртая. Пятая. Клаус, как кот довольно улыбается, поочерёдно вытягивая руки из рукавов. Шестая. Белая ткань летит на пол, а тонкие белые пальчики касаются ремня штанов. Седьмая. Восьмая. Ремень с глухим стуком падает на пол. Девятая. Клаус приподнимается, приспуская штаны. Десятая. Штаны бесшумно соскальзывают с тонких обнажённых ног. Одиннадцатая. Офицер в нетерпении кусает губы, неотрывно следя за пальцами касающиеся резинки трусов. Двенадцатая. Клаус его дразнит, дёргая резинку. Та с звонким шлепком ударяется о кожу обнажённых аппетитных бёдер. Тринадцатая. Офицер сдаётся, сгорая от желание обладать и накидывает ещё три разом: Четырнадцатая. Пятнадцатая. Шестнадцатая. Клаус сдёргивает трусы, с азартным огоньком в глазах, медленно переступая через нижнее бельё. Семнадцатая. Офицер тянет руки, но Клаус хитро улыбнувшись, грозит пальчиком. Восемнадцатая. Девятнадцатая. Теперь можно касатся. дёргает его за руки, прижимая их к свои нагим бёдрам. Прижимаясь ближе, он тянется к его ремню, растёгивая бляху и тихо скрипя застёжкой ширинки.

Четвёртое правило: Реально грязную работу делают они — а не ты. Их деньги облиты кровью и обманом — твои лишь ласками и пару капель спермы.

Клаус насаживается на него, громко притерно постанывая и начиная двигаться. Офицер тянется к его губам, но Клаус избегает касание, подставляя шею и позволяя укусить и оставить засос.

Им это нравится. Нравится, думать, что он единственный для него самый главный. Что наставив своих меток, он начнёт принадлежать ему. Никто никогда не целуется в губы — это не правило, это закон. Не надо давать ему ложные надежды, пусть это и заставить приходить его чаще.

Юбилейная купюра с тихим шелестом касается обивки дивана и Клаус начинает усиленно двигать бёдрами, под конец снова сбавляя скорость.

Главное — тянуть время. Каждый час оплачивается. Делай вид, что приятно и тебе, на деле же это не важно.

Закатив глаза и с глухим противным стоном, офицер кончил себе на живот. Клаус выскользнул раньше.

Для vip клиентов, можно и без призерватива, за это он доплатит.

Более менее очухавшись, офицер подцепил штаны Клауса, протягивая ему: — Ты из Вермахта? — Конечно. — соврал Клаус притерно улыбнувшись. — Я тебя найду, детка. — Клиент довольно улыбнулся. — Обязательно.

***

Правило пятое: Никакой своей формы. Ходи в чём угодно, но если тебя попросили лично и за деньги, можешь посветить погонами. Некоторых это возбуждает. Но лучше одолжи форму у кого-нибудь другого, вдруг, клиент окажется через чур падким и пойдёт тебя искать.

Клаус устало стянул с себя грязную и потную рубашку, побывавшию, казалось, везде. Позволить выкидывать себе вещи, как делают некоторые элитные «мальчики лёгкого поведения», Клаус не мог, поэтому по приходу в маленькую комнатку на краю Берлина, снятую лишь на время выходных, он постирает их дважды. В раздевалке, что обычно служила гримёркой артистам, Клаус приводил себя в нормальный вид, переодеваясь. Сменив рубашку и штаны на чистые, он сунул большую половину купюр в высокие армейские сапоги.

Под процентами здесь были все — и хозяин этого элитного клуба и администрация, официанты, музыканты, певица и даже уборщица. Поэтому если не хочешь платить, прячь деньги.

Завтра Клаус уже будет снова пахать в штабе СС. После того случая под Нефёдова — его понизили. Чудо, что ещё не выпнули. Платить стали в разы меньше, уважать — ещё меньше. И как на зло, недавно английские самолёты бомбили границы Германии — пострадало много поселений, в том числе и небольшой городок где жили родители Клауса. Они просто остались без дома, но славу богу живыми. Поэтому Клаусу срочно нужны были деньги и как можно больше. Сам он жил в штабе, по выходным в съёмных комнатах. Оставшись запертым в обстоятельствах он пошёл, как ему казалось тогда, на крайнюю меру. Нет, был вариант работать не за деньги, а за повышение, но тогда он бы всё равно оставался кому-то чем-то должен. Зависит от кого-либо то не было, Клаусу ужасно не хотелось. Его внешность играла ему на руку, даже шрамы порой, действовали как афродизиак. Так, что не только русскому тем днём он испортил жизнь. Но и тот русский испортил ему жизнь.

Один — Один.

Он испортил Клаусу щёку.

Один — Два

А Клаус подстрелил ему ногу, он наверное, если выживет, хромать будет.

Два — Два

На самом деле Клаусу не нравилась такая игра, особенно когда они были в ничье. Он погубил ему экипаж? Все экипажи Клауса, за исключением него самого, умерли.

Три — Три

Ему наверное в концлагере портят тело и психику? Так и Клаус получает только одно удовольствие от своего занятия — деньги.

Четыре — Четыре

Ладно, это перебор, он не особо страдает. Очко в пользу русского.

Три — Четыре

Тошнило ли Клауса от своего занятие или от самого себя? Всегда. Даже родителям стыдно было признаться, откуда он берёт деньги, которые высылает им каждую неделю. Они явно хотели от своего единственного сына другое. Замужество, к примеру, детей, счастливой жизни, но никак не работай…шлюхой, прости Госпади. Но по правде говоря, всё было не настолько плохо. К сожалению или к радости, vip клиенты были не часто, чаще было достаточно просто поласкать, посидеть на коленях и с деньгами, и спокойной душой уйти «домой». Секс в его работе был скорее исключение, чем правилом. Бывали случаи, когда сам клиент не хотел переходить чёрту между простыми ласоками и чем-то большим, в основном эта была молодёжь с обручальными кольцами и говорили они себе в оправдание почти одно и тоже: — Не хочу изменять невесте. Более возрастные же, признавались честно: — Прости детка, но у меня нет столько денег. Клаус понимающе кивал, и по быстрому заканчивал «сеанс». Попадались и такие личности, которых интересовало удовлетворение любопытства, куда больше, чем сексуальных потребностей. Они любили поболтать, излить душу. И среди них всех Клаусу нравились те которые только изливали душу и не требовали ничего взамен, не слов поддержки, ни собственных историй о плохой жизни. Обсуждать с незнакомцами появление собственных шрамов, особо не хотелось. На отвлечённые темы он вполне готов поболтать, но ничего личного, а шрамы были темой очень личной. К тому же много к кого возникали логичные, но и одновременно совершенно не касающиеся их вопросы: — Зачем такой красавчик пошёл в такое дело? Были и те, кто истине считал, что он нимфоман и это ему жуть, как нравится всё время кого-то ублажать и трахаться. Но чего приятного, когда тебя лапает жирный мужик, вдвое больше тебя? Ничего. Покрайне мере для Клауса точно. Хотел ли он поменять свою жизнь? Всегда. Он обещал себе, что когда оплатит родителям новый дом, то покончит с этим всем и заживёт нормально. Как раньше, ну или попытается. Почти каждые выходные он снимал квартиру в Берлине и искал новый клуб где проходит встреча, тех у кого кошельки могут позволить провести с ним ночь. Находились и те, кто искал его, лишь бы подарить цветы и попросить дать им шанс в отношениях. Это было конечно крайне романтично, но Клаус зачастую понимал их ход мыслей. Они рассчитывали, что он будет каждый вечер сексуально с ним трахаться, но в реальности у Клауса просто не было бы сил на это. С понедельника по пятницу он работает, как проклятый, порой не ложась спать от слова совсем, а по выходным едет работать уже не головой, хотя смекалка пригождалась и там. Тем более, он уже пробовал. Повёлся на одного такого. «Красавчик», что сказать, разошлись спустя недели две. Он был из Вермахта, среднего чина, работой особо не загружен, получал прилично и исправно, и был совершенно не готовен к тому, что Клаус может вообще днями не появляться дома. А если появляется, то просто спит и совершенно не даёт трахаться. Мечты мужечка рухнули, вместе с их недо-отношениями. Вот и вся правда жизни. Интересно было наблюдать за продавцами в магазине, когда Клаус за крупную покупку выкладывал мелкими. Они смотрели крайне удивлено и обычно без задней мысли. Потому что Клаус всегда выглядел крайне прилично. Приглаженный, начищенный унтер-офицер. Было ли Клаусу стыдно? И да, и нет. Совершенно не хотелось, что б о его «подработке» узнал, кто-то из знакомых или начальства и уж тем более родители. Но когда об этом узнавали совершенно незнакомые ему люди, было как-то всё равно. Ему с ними не жить и дале не общаться. Порой он сидел на пожарной лестницы какого-то очередного клуба и курил трубку, рассказывая новенькому смысл жизни. Они всегда слушали, приоткрыв рот и порой даже не веря в то, что Клаус побывал на фронте, тем более так близко к Москве. — Сейчас трудные времена, пусть и кто-то живёт в шоколаде. Понимаешь ли… У любого благополучия есть своя цена и сейчас, это цена — нашего благополучия. Не справиливо, ужасно, да, обещали не этого. Обещали господства, но не уточнили, что оно ждёт не всех, и уж тем более не тех кто воюет на фронте. Всё жить хорошо не могут, коммунизм — не об этом. Там все живут одинаково, но не хорошо. Тут же у тебя есть возможность пробиться, очень маленькая, но есть. — Ненавидишь коммунизм? — усмехнулся паренёк, прикурив. — Нет… Нет, я наверное даже хотел бы там жить. Мне многого не надо. Да и есть в русских что-то такое…притягательное. Сколько воевал, всегда удивлялся их стойкости…вроде у них и ничего и нет, не хороших танков, не амуниций, порой даже попросту людей, но всё равно борются до последнего. Всё равно готовы идти на верную смерть, и кто-то это посчитает глупостью… Но это не так. Это отвага. Мы не может судить о них со своей колокольни. Они лишились всего, у многих забрали последнее. родителей, детей, жён и мужей, просто будущее. У них забирают родину. Понятно почему многим не зачем жить, им есть за что бороться, но нет ради чего жить. И это…поистине ужасно, так тоскливо и безнадёжно. Люди добровольно идут на фронт…не ради идеи, не ради веры или по приказу кого-то, порою просто от бессилия, от безнадёжности. Мы сами сделали их них зверьё и сами теперь упрекает их за это. Избили и заперли в клетку, удивляясь потом, почему они не дают себя погладить. Такое обычно нельзя говорить, но они хорошие люди… — Клаус вздохнул, выпуская сизое облачко дыма. — Их женщины не раз мне помогали, когда я был ранен, странно, возможно это из-за страха собственной смерти, но в ответ на их добродушен я запрещал их трогать, парочку мы даже тайком провезли до безопасного населённого пункта. Это была молодая мама с двумя детьми, один из малышей был ещё совсем наворождёным. И знаешь, я тогда совсем не чувствовал себя виноватым. Война это…война есть только в головах людей, в основном — в головах тех, кто её развязал. Для обычных людей это жизнь, обстоятельства в которых их заперли и в которых они выживают, как только могут. Кому-то даже удаётся остаться человеком. Я не считал, что убивать мирное население это моё призвание и убивать в целом. Но…так вышло. Так вышло, что я сижу сейчас здесь и занимаюсь совсем не тем, чем должен… — Ты рассказал об этом Коле? — Степан вопросительно поднял бровь, вздохнув. Каждый раз, этот крайне загадочный человек, открывается ему с новой стороны. — Нет… Нет, мне стыдно. Ты даже не представляешь, как. — Клаус закусил губу. Это для него большая тема. Он не мог так просто взять и признаться самому близкому и дорогому человеку, в том чем он занимался. Он и так не святой, а тут ещё это. — Расскажи. — Степан внимательно посмотрел на него…понимающе что-ли. В его взгляде не было упрёка или насмешки, призрения. Он просто был так же предельно честен с Клаусом. — Он поймёт. Это вряд-ли изменит твой образ в его глазах. Клаус кивнул нерешительно. Это будет крайне не просто. Что если не поймёт? Или Клаус станет ему неприятен? Вот вам и те самые редкие скелеты в шкафу Николауса Ягера. На самом деле из кране мало, но они есть. И с каждым годом, прожитом в браке с Колей их становится всё меньше.