В ночную смену

Каждый вечер — одно и то же: подъём в гору до автобуса — мимо общаг, жилого дома из красного кирпича и католической школы — три остановки до метро и двадцать минут в притихшем, почти пустом вагоне. Дорога от станции до круглосуточного петляет между старыми домами: почерневшие от времени и влаги деревянные стены и покрытые жёлтым налётом грузные кондиционеры, чья молодость пришлась ещё на конец прошлого века. В лужицах под кондиционерами — пахнущих плесенью и ржавчиной — отблески янтарных огней: от одинокого фонаря на всю улицу, от окон домов. Вокруг крошечного ресторана на углу — плотное облако неизменного запаха: жарености, специи и чеснок. Чеснок всё портит: желудок поёт жареностям и специям хвалебные оды, но, едва различив за ними чеснок, судорожно сжимается от отвращения: чесночный запах — кисло-горький и желтовато-белый — похож на гной. — Что, опять чеснока по дороге нанюхался? — смеётся Бэкхён. Он уже собран — рюкзак за плечами — и готов отчаливать домой. — А я другой дорогой и не хожу, — отвечает Чанёль и закидывает свою сумку на узкий диван в подсобке. Бэкхён нахлобучивает шлем на голову и протягивает Чанёлю ключи от кассы. — Я везде уже расписался, — говорит он. — Мог бы и пораньше прийти для разнообразия. — Думаешь, охота ночью из дома ехать на работу в другой конец города? — Чанёль раскладывает по низенькому столу за прилавком тетради и включает ноутбук. У них хороший директор — другой давно взашей выгнал Чанёля, если бы узнал, что тот в рабочее время учёбой занят. Но их — ничего, даже не ругался, когда Чанёль однажды заснул за прилавком. — Твой динозаврик ещё не заглядывал, — сообщает Бэкхён и, вывалив на столик гору ключей, ищет среди них ключи от мопеда. — С чего это он мой-то? — пожимает плечами Чанёль. Бэкхён хуже любой бабки — лишь бы сплетни все собрать да о глупостях поболтать. — А чей же? — веселится Бэкхён. — Ещё скажи он просто так только в твою смену то за кофейком, то за печеньками приходит. Ладно, ушёл я. Динозаврику привет! — Спокойной ночи, — бурчит Чанёль и строит перед собой баррикады из учебников и тетрадей. Два конспекта, материал к семинару и, если останется время, можно будет чуть-чуть подремать. После одиннадцати время начинает ползти медленно, как сонная черепаха. К двенадцати на улице вымирают все звуки и Чанёль, чтобы не заснуть, включает радио погромче. Въевшаяся в нос чесночная вонь наконец отстаёт и забывается. Чанёль складывает руки на столе и утыкается в них лбом — всего на минуточку. Толстовка пахнет порошком: машинка хорошо прополаскивает только с третьего раза, но на три полоскания уходит слишком много воды. Зато тетрадный лист пахнет вкусно — бумагой и свежими чернилами. У двери играет механический звоночек — за музыкой из радио не слышно хлопка. Чанёль жмурится и удобнее устраивает голову на руках. Можно даже не смотреть — он и так знает, кто пришёл. — Тебе привет передавали, — бормочет он. Музыка чуть стихает, грохочет отодвигаемый от столика у окна деревянный стул. — Спасибо, — говорят рядом с Чанёлем. Всё-таки приходится поднять голову и открыть глаза. С той стороны прилавка Чондэ верхом седлает притащенный стул и рассматривает тетрадные баррикады вокруг Чанёля. Ловит взгляд Чанёля и улыбается. Бэкхён в чём-то прав — Чондэ действительно похож на динозавра. Или на варана. На рептилию иным словом: лицо крупное, худое, скуластое, мощная нижняя челюсть, огромный тонкогубый рот и большие глаза. Да и сам Чондэ весь какой-то нескладный и некрасивый: невысокий, тощий, жилисто-суставчатый, с маленькими ладонями и короткими кривыми ногами. Не динозавр даже, а химера какая-то. Мечта идиота, не иначе. Обычно худобу свою и паучьи руки-ноги Чондэ прячет под спортивками и толстовками, но не сегодня: на вот, Чанёль, любуйся на здоровье моими ногами в узких джинсах и костлявым телом в чёрной футболке. — Что, городская нечисть сегодня снова что-то празднует? — спрашивает Чанёль. — Хэллоуин уже, вроде как, прошёл. — Ты о чём? — хмурится Чондэ. Брови у него странные — на их игрища невозможно смотреть и не улыбаться. Чанёль старается, но получается плохо. — Вместо привычных спортивок джинсы — почти парадный костюм, — нехотя улыбается он. Чондэ смеётся и воодушевлённо ёрзает на стуле. — Вот я и попался, — принимает он правила игры. — Неловко получилось. — Так и что же ты за монстр? — А ты угадай. — Вампир? — Не жарко, но тепло. Очень тепло. — Не знаю. Я в вашей братии не разбираюсь. — Ну подумай! Ты ведь знаешь. Кто может быть бледным, тощим и бодрым по ночам? — Мертвяк какой-нибудь. — Почти жарко! Чанёлю вдруг резко надоедает их разговор. Хочется кинуть в Чондэ учебником и грубо послать на три буквы. — Не знаю, — тихо отвечает Чанёль и разглаживает страницы учебника, готовясь писать дальше. — Думать даже не хочу. Чондэ мгновенно улавливает перемены в нём. Долго молчит и пристально следит за рукой Чанёля, выводящей в тетради ровные ряды слов. Это раздражает ещё больше. — Вот так решаешься признаться человеку, что ты — некромант, а он тебе не верит, — с печальной улыбкой вздыхает Чондэ. — А я, между прочим, старался: вот, даже в джинсы по такому случаю вырядился! Ну и ладно! В следующий раз приду в пижаме. — Не надо, — тихо отвечает Чанёль. Конспект он пишет на автомате — в голове пустота. — Что «не надо»? Не хочешь, чтобы я в пижаме приходил? — Приходить не надо. Хоть в чём. Чондэ отбивает пальцами по спинке стула ритм музыки и смотрит на Чанёля с прищуром. — Если бы я был дураком, я бы сейчас обиделся и ушёл, — наконец говорит он. — Да, — кивает Чанёль, — жаль, что ты не дурак. Чондэ натянуто улыбается и рассматривает свои руки — белые, жилистые, с голубыми дорожками вен. — Слушай, — вздыхает Чанёль и кидает на стол ручку, — я тебя ещё только прямым текстом не посылал, а так уже всеми доступными способами дал тебе понять, что мне всё это неинтересно. — Вот как? — изламывает брови Чондэ. — А, по-моему, все твои слова и действия буквально кричат об обратном. Чанёль прикрывает глаза и считает до десяти. В эту секунду он почти ненавидит Чондэ — а кому понравится, когда озвучивают правду, в которой ты не хочешь признаваться даже самому себе? Чанёль жмурится, трясёт головой и вновь берётся за конспект. Может, если не отвечать Чондэ, то тот вскоре устанет говорить с тишиной и уйдёт? В Чондэ и впрямь что-то есть от рептилий: он замирает и сидит неподвижно добрых полчаса. И, кажется, почти не смотрит на Чанёля. Потом осторожно, чтобы не скрипеть стулом, встаёт и, ёжась и обнимая себя за плечи руками, бредёт к холодильнику с горячими кофе и чаем. Берёт чай с молоком и рассчитывается за него у автокассы. Чанёль следит за ним краем глаза — Чондэ скрывается за полками с журналами и мангами и надолго затаивается там. Когда Чанёль почти забывает о нём, он являет себя снова, седлает стул с той стороны прилавка и тихонько сопит. — Я всё равно ничего не делаю. Можно я тебе хоть чем-нибудь помогу? — Лучшая помощь — не мешать, — отзывается Чанёль и смотрит на часы. — Половина второго уже. Иди домой. — Ну пожалуйста! — улыбается Чондэ. — Что в этом такого? Я просто хочу тебе помочь. Мне не сложно ведь. Давай я за тебя конспект напишу? — У меня нет второй ручки, — не моргнув глазом врёт Чанёль. Он и впрямь не любит, когда кто-то вызывается ему помогать — потому что потом либо оказываешься должным, либо всю эту «помощь» приходится переделывать. С другой стороны, ему этот проклятый конспект ещё писать и писать, а ночь не резиновая, а ещё нужно хоть что-то к семинару приготовить… Чанёль роется в записях и, открыв на нужной странице, кладёт тетрадь перед Чондэ. — Нужно найти информацию вот по этой теме. Отобрать всё полезное и, по возможности, понятное и собрать в один текстовый файл. Справишься? Чондэ пробегает глазами по листку и кивает. — Не вопрос. Можно вместе с «водой» или только самое важное? — Самое важное. Чанёль отдаёт Чондэ свой ноутбук — бояться нечего: там всё равно нет ничего, кроме материалов по учёбе. Часа на полтора они затихают: к трём ночи Чанёль перестаёт чувствовать правую руку и пишет почерком, которому позавидовал бы любой врач, а Чондэ начинает активно стучать по клавише «Ctrl». Потом он вдруг подрывается со стула и, бросив: «Я вернусь сейчас», — выбегает из магазина. У Чанёля нет сил удивляться. Он уверен, что Чондэ непременно вернётся. Чондэ возвращается через десять минут с небольшим тканым свёртком в руках. Внутри свёртка оказываются жареные лепёшки. Чондэ разогревает их в микроволновке — с таким видом, будто делает это у себя на кухне — покупает себе ещё чай, а Чанёлю — кофе (Чанёлю даже спорить не хочется о том, что его, вообще-то, кормить не надо, и уж тем более покупать ему кофе в магазине, в котором он сам работает). Лепёшки с капустой пахнут обалденно и оказываются невероятно вкусными — настолько, что Чанёль невольно улыбается и мычит от удовольствия. — Твоя мама очень вкусно готовит, — признаёт он. Чондэ смотрит на него растерянно, а потом вдруг начинает безудержно хохотать. — Подожди… — осеняет Чанёля, — хочешь сказать, ты сам их делал?! Чондэ, раскрасневшись от смеха, смотрит на Чанёля с улыбкой. — А что, непохоже, чтобы умел, да? — Ну… — качает головой Чанёль. — Неожиданно просто. Но спасибо. Они и вправду очень вкусные. — Я старался, — кивает Чондэ. — Что, специально для меня готовил? Чондэ сопит и смущённо улыбается. — Спасибо, — снова говорит Чанёль. Он не любит подарки только потому, что не умеет толком за них благодарить. Чондэ тихо смеётся и смотрит на Чанёля внимательно. — Даже теперь скажешь, что тебе «всё это неинтересно»? — серьёзно спрашивает он. Чанёль угрюмо жуёт лепёшку и молчит — потому что возразить нечего. Сейчас, наверное, можно было бы объяснить Чондэ, что Чанёль просто-напросто боится снова наступать на те же грабли. Когда о тебе забывает один из знакомых — это нестрашно и почти не заметно, но когда ты становишься ненужным тому, кого считал другом или, того хуже, возлюбленным — это больно. Чондэ понял бы его, но сейчас Чанёль меньше всего хочет что-то объяснять. Кофе не спасает ото сна: Чанёль несколько раз роняет голову на конспект. «Оставь, я допишу», — просит Чондэ, но Чанёль не сдаётся: ему осталось совсем немного — каких-то две страницы. На улице выключают фонари — половина пятого — когда Чанёль наконец откладывает ручку и с чувством воет: и потому, что руку уже не чувствует, и спина как каменная, и спать хочется немилосердно. Чёрт, надо ещё посмотреть, что там Чондэ для семинара накидал… — Я всё сделал, потом посмотришь, я сейчас распечатаю и тебе в тетради положу, — говорит Чондэ. — Я сам распечатаю, — тихо отвечает Чанёль. Даже языком шевелить сейчас — целый подвиг. — Но я уже отправил на принтер, — разводит руками Чондэ. — Я ведь не просил, — мрачно говорит Чанёль. — Знаю, — улыбается Чондэ, идёт к принтеру и оплачивает распечатку своей картой. — Я верну тебе деньги, — вздыхает Чанёль, жмурится и трёт лицо руками. Чондэ подозрительно долго молчит. Чанёль открывает глаза и смотрит, как Чондэ возвращается к нему с тоненькой стопкой и аккуратно вкладывает её в одну из тетрадей. — Чондэ, — глядя перед собой, говорит Чанёль. — Мне не надо помогать, правда. Я справлюсь. Не хочу быть тебе должным. Не хочу обременять себя ни знакомством, ни дружбой, ни влюблённостью. Прости. Сейчас он уйдёт, понимает Чанёль. Сейчас Чондэ точно обидится и уйдёт — и будет абсолютно прав. Потому что Чанёль — неблагодарная сволочь и лжец. — Глупый ты, Чанёль, — едва слышно говорит Чондэ, смотрит на тетрадку с вложенными листами и разглаживает её края. — Хороший, добрый, правильный, но глупый. Моя сестра раньше всё время кричала, что парни глупые. Я ещё обижался — мол, неужели и я тоже? Да и с чего бы? А она правильно говорила: пока парню всё прямо и понятно, как на исповеди, не скажешь, он ведь ни черта не поймёт. Так и с тобой: я тебе уже всеми доступными способами показал свои чувства, а ты всё ещё ничего не понимаешь. Ну хорошо, я прямо скажу. Ты мне нравишься. Очень нравишься. Знаю, я не идеал и не предел мечтаний. Я ведь и не прошу меня любить. Но, может, и друзья из нас получатся лучше, чем любовники? Чанёлю то ли смеяться хочется, то ли плакать. Он так устал: и от бессонных ночей, и от проклятой учёбы. Но ещё больше — от себя: от своей глупости и нерешительности, от своих страхов и метаний. Уснуть бы — так, чтобы крепко и надолго, без снов — а потом проснуться — и всё само хорошо стало. Чондэ обходит прилавок и, склонившись, заглядывает Чанёлю в лицо. — Иди поспи, — говорит он. — На тебя смотреть страшно. — Не смотри, — бурчит Чанёль, и Чондэ смеётся. — А спать нельзя — тогда меня точно уволят. — Не уволят, честное слово, — Чондэ осторожно, легко гладит его по плечу. — Я тебя подменю. И разбужу, когда придёт сменщик. Иди. В душном, вязком и тяжёлом тумане сна Чанёль бредёт к дивану в подсобке и вытягивается на нём, подложив под голову сумку вместо подушки. Чондэ приходит следом — накидывает на него старую форменную куртку, болтающуюся на вешалке, и садится на корточки подле дивана. — Я приглашаю тебя на завтрак, — говорит он. — Обычно люди приглашают на ужин, но, раз уж ты работаешь по ночам, мне остаётся только пригласить тебя на завтрак. И нет, отказ не принимается. Со скольких у тебя пары? — С десяти, — бормочет Чанёль. — Прекрасно. Накормить я тебя успею, — смеётся Чондэ. А потом серьёзно спрашивает: — Слушай, а вот это всё — бессонные ночи, учёба — того стоит? Чанёль с трудом открывает глаза и внимательно смотрит на Чондэ. — А вот это всё — ночные сидения с глупым мной, лепёшки в три ночи — это того стоит? Чондэ смеётся — тихо и искренне — и больше уже не кажется Чанёлю похожим на рептилию. Чанёль смотрит на него и понимает, что Чондэ на самом деле красивый. Когда вот так смеётся — красивый. Да и вообще — для него, для Чанёля — красивый. Чондэ вдруг подаётся Чанёлю навстречу и прижимается лбом к его лбу. От Чондэ пахнет чем-то свежим и сладким — рассветом, солнцем, весной, которую ещё ждать и ждать. Пахнет домом. Это другой запах: жизнь Чанёля — скучная, размеренная и серая — пахнет ночным холодом, бензиновым смрадом по утрам и дешёвой едой — вроде чеснока из закусочной на углу. А у Чондэ другая жизнь — неизвестная, но яркая и хорошая. Чанёлю хочется в это верить. — Спи, — шепчет Чондэ, отстраняясь. Чанёль улыбается и закрывает глаза. Ему снится, что и его жизнь теперь пахнет по-другому: солнцем, весной, теплом. Домом. Чондэ.