Константа

Зеницу громко сглатывает и утыкается носом в подушку, пытается успокоить своё бешено стучащее сердце, но получается просто отвратительно: оно продолжает колотиться о рёбра, а волны горячего возбуждения только ухудшают положение. Зеницу жмурится и начинает думать об отвратительнейших вещах во вселенной, например, завтрашней контрольной по алгебре или Шинадзугаве-сенсее, но это не помогает. Может, действительно немножко снимает дикое напряжение внизу, но эффект почти не чувствуется. Зеницу всё ещё утыкается носом в подушку, отчаянно сопротивляясь острому желанию потереться стояком о жёсткое постельное бельё. Телефон в руке неприятно вибрирует, и Зеницу делает величайшую ошибку в своей жизни — слушает новую пришедшую голосовую. «Даже не знаю, — тянет Танджиро, продолжая их разговор. — Если я хорошо напишу завтрашнюю контрольную, то мне разрешат с вами уехать на выходные. Но вы же знаете, как у меня с алгеброй…» Зеницу тяжело выдыхает, отодвигает от себя подушку и проигрывает в голове чужую фразу. Этот полуизвиняющийся тон, это протягивание гласных, этот громкий голос, потому что Танджиро вечно подносит телефон к самому рту. Зеницу вновь сглатывает и думает, что это просто противозаконно — иметь такой потрясающий звонкий голос, от которого истомой тянет по всему телу. Не удержавшись, парень трётся пахом о матрас и тут же закусывает губу, пытаясь не застонать от приятного ощущения. Но этого недостаточно. Телефон издаёт звук о новом сообщении. «Да хоть раз в своей жизни пойди против правил! — рявкает Иноске, и от этого низкого голоса бегут мурашки по позвоночнику. — Не знаю, свали из дома или соври. Ты же сам хочешь поехать с нами, ну?» Динамик у телефона прекрасный, только у Иноске микрофон отвратительный, потому что его голос неприятно шуршит, но это не мешает ему звучать так сексуально. Зеницу просто вспоминает, как он звучит в реальности, и тут же коротко стонет, потому что, господи, это слишком. Какого чёрта у Иноске такой низкий и хриплый голос? Какого чёрта Зеницу так от этого ведёт? «Я очень хочу, но нельзя ведь так игнорировать указы родителей, — снова, сука, тянет Танджиро. — Неужели твоей опекунше всё равно, на что ты сдашь тест?» «Ей главное, чтобы её поменьше в школу вызывали», — хмыкает Иноске. Зеницу кусает свой язык до острой боли и утыкается лбом в матрас, ощущая непреодолимое желание засунуть руку в штаны и сжать ноющий член. Каждый раз одно и то же, и каждый раз Агацума пытается сопротивляться возбуждению, делать что угодно, но только не дрочить на голоса двух лучших друзей. И, конечно, каждый раз он проигрывает самому себе. В глазах начинает плыть, и Зеницу с трудом перекатывается на бок, держа во вспотевшей ладони телефон. «Оу… Ну… ладно. У всех разные методы воспитания, я полагаю?» «Но я не буду никого обманывать из моих родителей. Будет лучше, если я просто напишу контрольную на хороший балл. Только как это сделать…» — выдыхает Танджиро, и Зеницу выдыхает вслед за ним. Экран перед глазами размывается, и Зеницу щурится, пытаясь хоть что-то рассмотреть, но не получается. Получается только провести ладонью по вставшему члену сквозь тонкие домашние штаны и сжать зубами губы от прокатившейся по телу волны удовольствия. «Так попроси Моницу, он ведь шарит в алгебре». «О, точно! Зеницу, ты можешь мне помочь с подготовкой к контрольной?.. Пожалуйста! Я хоть прямо сейчас готов к тебе прийти». — Лучше бы ты был готов потрахаться, — тихо бормочет про себя Зеницу и тут же скулит от пришедшей в голову фантазии, где Танджиро действительно приходит к нему в квартиру далеко не для подготовки к тесту. Зеницу резко втягивает воздух через ноздри и представляет, что это не он сейчас сжимает член сквозь штаны, а Танджиро. И что это он шепчет своим невозможным голосом прямо в ухо чужое имя, привычно растягивая гласные. И получается не обыкновенное «Зеницу», а какое-то заклятие по призыву суккуба — с такой сладкой тонкой интонацией, от которой в животе завязываются болезненные узлы, а по телу прокатывается дрожь. Танджиро никогда таким голосом не говорил (а хотелось бы услышать, чёрт возьми), однако Агацума имеет слишком хорошую фантазию. «Зеницу?.. Ты здесь вообще? У тебя вроде значок онлайна стоит». О, нет. Ему что, и правда нужно отвечать?.. Рука (назло мыслям) наконец-то залезает в штаны, оттягивает резинку боксеров и сжимает твёрдый член, отчего Зеницу облегченно стонет и жмурится. Ведёт ладонью пару раз на пробу вместе с ускользающими куда-то мыслями и рвано выдыхает, чувствуя дрожь по спине. От уровня возбуждения уже хочется рвано, дико, быстро, лишь бы достигнуть желанной разрядки, но Зеницу хочет растянуть подольше (хоть и ладонь иногда срывается на грубое движение) — так слаще, чувственнее и сильнее срывает башню под конец. «Кажись, он сдох», — излишне весело произносит Иноске и посмеивается в конце, и Зеницу стоит обозлиться на эту фразу, но его слишком сильно ведёт от этой хрипотцы. Господи. Как же… Как же было бы здорово, если бы Иноске опалил ухо этой своей хрипотцой. Сказал бы что-то грубое низким рыком, потянул за волосы назад, открывая беззащитную шею, и укусил. Бесцеремонно, безжалостно, и сжал бы всё тело в тиски, мол, не убежишь. Пойман. Придётся отдаться. А после шеи вновь пророкотал бы что-то невероятное пошлое на ухо, и голос бы его был похож на мотор машины: такой же вибрирующий, такой же громкий, такой же восхитительный. Зеницу скулит, прижимаясь носом к запястью, растирает пальцами выступившую каплю по стволу и вновь ведёт ладонью вверх-вниз, только сжимает на этот раз сильнее, будто бы и правда рука Иноске. Тело прошибает дрожь, и Зеницу что-то подсказывает, что по большей части это из-за его фантазий. Докатился. «Не будь таким грубым! — журит того Танджиро, и Зеницу в унисон с чужим голосом стонет на последнем слоге. — Он просто, наверное, отошел. Давай пока подождём». В голове — горячее-горячее желе, не дающее думать ни о чём нормальном и целомудренном, поэтому смысл фразы доходит только спустя долгие секунды тяжелого молчания. — Нет, нет, нет-нет-нет, — рвано выдыхает Зеницу. Нет. Он ведь... ему… ему нужны их голоса. Прямо сейчас. Агацума с трудом сглатывает плотный комок в горле, пытается сфокусироваться на экране телефона, чтобы хоть что-то напечатать, но он не видит даже клавиатуры. Продолжает ритмично водить по члену, не имея сил остановиться, выдыхает горячий воздух в дисплей, из-за чего тот запотевает, и думает, что ему делать. И тут приходит сумасшедшая мысль. А если… Зеницу окатывает горячим возбуждением от одного представления, отчего внутри всё связывается крепким жгутом, заставляя согнуться пополам. Это безумие. Это буквально худшая идея — но от которой так сильно сводит внутренности в предвкушении, что возбуждение становится болезненным. Тщетно пытаясь перестать скулить, Зеницу водит быстрее ладонью по стволу, сжимая сильнее у основания. Чистит горло, выравнивает дыхание (пытается) и нажимает на значок записи голосового сообщения. — Я-я здесь, — выдыхает Зеницу, всё-таки сорвавшись в самом начале. Делает паузу в две секунды, прекращая дышать, а после совершенно спокойным голосом пытается продолжить. — Да, конечно помогу. Без… проблем. И отправляет. До такого ещё не доходило, и Зеницу чувствует себя извращенцем. Полным. Мало ему, видимо, дрочить на голоса друзей, надо ещё добровольно дать намёки, что он именно это и делает. Господи. Но как же хочется, чтобы те не только об этом узнали, но и присоединились… От проскочившей в голову фантазии Зеницу вновь кусает язык, пытаясь не застонать в голос, и перекатывается на спину. Очень хочется что-то укусить, чтобы не раскрывать рот каждую секунду и позорно не стонать от каждого движения. Но приятно ведь, чёрт возьми. И вновь звук о новом сообщении. Зеницу поднимает ладонь на уровень глаз, хоть и ничего не видит на экране. «Ты там занят? — любопытно спрашивает Танджиро, и Зеницу на это хмыкает. — А то ты так долго отвечаешь. И голос у тебя странный. Знаешь, если тебе некогда, то скажи, я с Иноске позанимаюсь». «Эй, а я-то тут причём? — возмущается Хашибира. — Мне ваш матан нахрен не сдался. Я даже готовиться не собирался». «Я не говорю тебе учить, я прошу тебя помочь». «Чем тебе помочь? Избиением за каждую ошибку? Тогда согласен». Танджиро на это фыркает и смеётся в следующей голосовой, и Зеницу уже ничего не соображает. Он просто отчаянно кусает свою ладонь, которая держит телефон, и быстро двигает ладонью по члену. Фантазия давно пустилась во все тяжкие; Зеницу всегда потом за них ужасно стыдно, но его так от них ведёт. Где он посередине, между Танджиро и Иноске, и они сжимают его так, что весь воздух из лёгких выходит. Трогают в самых чувствительных местах, терзают губами-зубами-языком шею и уши, говорят своими охуенными голосами абсолютную непотребщину, от которой Зеницу просто сгорает от стыда и удовольствия, и целуют так глубоко и чувственно, что мозг отключается полностью. Танджиро и Иноске продолжают что-то говорить в своих голосовых, но Зеницу уже не слушает. Точнее, слушает, но не разбирает ни слова, хоть и концентрируется на них. Жмурится до звёзд перед глазами, выстанывает их имена, дёргается на кровати, чувствуя случайные сокращения мышц по всему телу, почти что болезненно сжимает член в пальцах и ощущает себя так, будто прямо сейчас умрет. От всего сразу. Даже пальцы на ногах поджимаются. И в нос как назло лезет запах собственного возбуждения — терпкий, острый, чёткий, но от этого только ещё распаляет. Но сильнее всего распаляет от одной мысли, что Танджиро и Иноске просто общаются, просто обсуждают самые обыкновенные вещи, просто говорят в микрофон телефона, а Зеницу в другой части города прямо сейчас ублажает себя под эти голоса. И они ни о чём не подозревают. Щебечут преспокойно о предстоящей поездке, тесте, школе, а Зеницу… Зеницу просто не может себя контролировать. Но наверняка с ними было бы круче. Приятней в сотню раз. Рука, конечно, лучшая подружка, но, сука, как же сейчас Зеницу хочет их поцеловать. Ощутить их руки на своём члене. Самим залезть к ним в штаны. Может, не только руками. Может, не только губами. Может, вообще всё и сразу — и хочется так, что конечности сводит. Оргазм настигает внезапно, подбрасывает тело в неконтролируемой дрожи и сносит все мысли подчистую. Лёгкие сжимает, а от столь сильного сжатия челюсти крошится эмаль — Зеницу даже выстонать ничего не может, потому что горло спирает. И только спустя пару секунд начинает отчетливо чувствоваться болезненно стучащее по рёбрам сердце вместе с неровным дыханием. Зеницу, с трудом приходя в себя, аккуратно вытаскивает липкий кулак из боксеров — ткань, судя по ощущениям, не задел, и это хоть какой-то плюс — и разочарованно вспоминает, что рядом нет салфеток. Блин. И об одежду как-то… не комильфо. Вставать не хочется вообще, поэтому Зеницу медленно подносит кулак к лицу и лениво думает: может, вылизать эту ладонь, а? Стоп, нет. Он не настолько извращенец. По крайней мере не будет съедать собственную сперму. Фу. Ехидный голос в голове замечает, что, видимо, дрочить на голоса лучших друзей и записывать им голосовую, в которой он еле держится не стонать их имена, не извращённо. Менее извращённо, чем слизывать с ладони доказательство своего грехопадения. Зеницу трёт другой рукой глаза, возвращая себе зрение, неуклюже перекатывается на спину, а после берёт телефон в руку, чтобы уже нормально послушать их голосовые. И резко замечает свою собственную. Долгую, в двадцать три секунды. Явно по времени не подходящую под его сказанную фразу. Уже прослушанную. Уже откоментированную, причем пятью аудио — двумя от Танджиро и тремя от Иноске. Зеницу атеист, но он молится всем богам, пока дрожащей рукой не включает свою голосовую, но в первую же секунду слышит… Блять.