Константа

Cavetown — Home

Первое, что замечает Танджиро, — проросшие на могилах цветы. Их много, и они простираются дальше: идут на задний двор и опоясывают маленький полукруг с радиусом в метров пять, прижимаясь друг к другу столь близко, что не увидишь и маленького клочка земли. Цветы расползаются нежным синим морем по тусклой бронзе почвы и кажутся бархатным одеялом, накрытым поверх пяти могил — одной большой и четырёх маленьких. Танджиро невольно замирает, когда видит их в первый раз. И замирает не только тело, но и сознание: пустая голова без единой мысли, чувствуются лишь до боли напряжённые глаза, взгляд которых впивается в непривычную голубизну, и тяжело бьющееся сердце. Оно стучит по-обычному, не быстро и не медленно, но так тяжело, будто на тонком канате качается наковальня и бьёт каждый раз по тонким изломанным рёбрам. И вид этот — непрошенных ярких цветов — кажется таким странным, таким неправильным и чужим, что хочется завыть, протереть глаза в беспомощной попытке стереть дымку со склеры, да только это правда-истина. То самое прошлое, от которого Танджиро в какой-то степени убежал. Пришлось бежать, ведь не было выбора, но это сложно назвать шагом вперед. Скорее в сторону. И сейчас сложно столкнуться с тем, что маячило всё это время на периферии, но от чего постоянно отмахивались, как от назойливой мухи. Незуко просто подходит ближе, просто вкладывает свою ладонь в братову и просто молчит — понимает как никто другой. Танджиро от этого не вздрагивает, но сердце начинает биться чуть легче; однако неожиданным оказывается момент, когда вторую руку аккуратно берёт Зеницу и сжимает, а Иноске ощутимо стискивает ладонью плечо. От этого Танджиро действительно вздрагивает, но не от испуга, а от такого странно-непривычного осознания, что он не один. Что он… и правда не один? Что он и правда может разделить с ними своё и сестринское горе, чтобы было легче? Во время битв, во время всей этой суматохи, когда жизнь делилась на чёткие бой-восстановление-бой без возможности перевести дух, об этом думать было некогда. Ноша была, но забывалась под адреналином битв, из-за дышащей в шею смерти и постоянных потерь дорогих людей — попросту терялась на фоне того непрекращающегося ада, потому что ад был не только внутри, но и снаружи. Однако три месяца в поместье расставили всё по местам, а в частности тот факт, что Танджиро забыл, каково это — спокойно жить, спокойно дышать, спокойно есть и спать, не ожидая на подсознательном уровне каждую секунду резкого появления демона. Однако сейчас он и правда ощущает тот самый огонёк робкой и маленькой надежды, что вот теперь всё будет хорошо. Что они заслужили второй шанс спокойной жизни. Танджиро этому радуется, но с зудящей тоской в сердце. Они молятся. Встают на колени, складывают ладони вместе, закрывают глаза и молятся. Даже Иноске, который от всего этого невообразимо далёк, делает всё это с искренностью и серьёзностью. И после наступает период нового-старого, ощущающийся точно так же, как дождь после долгой-долгой засухи. На языке даже оседает эта пресность редких капель последних тёмных туч перед ярким зенитным солнцем на прозрачно-лазурном небе. Первым шагом становится мытьё дома. Танджиро пытается с беспристрастным лицом отмывать въевшуюся в деревянные полы кровь, однако его почти выворачивает наизнанку от так и не выветревшегося за столькие месяцы металлического запаха и калейдоскопом мелькающих воспоминаний — Зеницу с недовольным лицом выгоняет Танджиро и Незуко из дома, заявляя, что они с Иноске сами справятся. Танджиро стыдно за себя и за свою невозможность помочь друзьям в собственном доме, но на самом деле он очень благодарен: в груди так больно и тяжело, будто на расцарапанное сердце навесили слои металлических цепей и теперь безжалостно тащат по острым брёвнам частокола. Танджиро и Незуко вместо сидения во дворе решают прогуляться вниз до деревни и сообщить о своём возвращении, однако вместо обычных улыбок получают горячие слёзы и распростёртые объятия вместе с радостными криками и полными счастья глазами. Люди говорят, что каждый день молились об их благополучии, хоть и не знали, в порядке они и живы ли они, однако искренне верили. И молились. Снова и снова. Танджиро не может ничего им сказать, кроме как хриплого «спасибо», потому что горло спирает от болезненных спазмов. Возвращаются они уже почти под ночь в чистый, убранный дом, ярко пахнущим листами груши — Зеницу на это отмахивается, мол, больно затхлый запах стоял, нужен был новый, хотя Танджиро улавливает нотки лукавости в его голосе. И благодарно улыбается, потому что кровь теперь почти не чувствуется — перебивается настолько сочной, вкусной грушей, что начинает предвкушающе урчать живот. Водные процедуры проходят весело и быстро (кое-кто резвится, точно маленький ребёнок), а после наступает поздний ужин. Скромный, но сытный и вкусный, каким и должен быть в кругу родных, и Танджиро даже думает, что это, наверное, один из лучших ужинов за всё время. Может, даже самый лучший, потому что от вида искренне смеющейся Незуко, отбирающего у других еду Иноске и недовольно фыркающего Зеницу по телу разливается такое тепло, будто горячий-горячий чай растекается по желудку. Танджиро давно не было так… уютно. Тепло и уютно. Расположив футоны излишне близко друг к другу, они засыпают. Точнее, засыпают все, кроме Танджиро. Тот смотрит в потолок долго-долго, думает одновременно обо всём и ни о чём, а после выходит на улицу и встаёт возле могил. Вдыхает прохладный ночной воздух, ведёт носом по синеватой тьме. И думает: ну вот, мама, Такео, Ханако, Шигеру, Рокута, я и вернулся. С Незуко. С друзьями. Не целый, не невредимый. С ворохом болезненных воспоминаний и тяжёлых потерь. С десятками шрамов на теле и в душе. Без глаза и с нездоровой рукой. Со взглядом пережившего ад человека. Но зато вернулся. Домой. Простите, что так долго. Простите, что заставил волноваться. Танджиро распирает одновременно от необъятной горечи и огромного счастья: во время путешествия он потерял так много, но и обрёл немало, и эти две стороны перевешивают друг друга, не давая выровнять чашу весов. Танджиро думает, что всё наконец-то позади. Думает, что всё. Конец. Теперь он обычный человек. Теперь он не должен сражаться с демонами. Теперь он просто обычный юноша с обычной сестрой и с обычными друзьями, и что было в прошлом — неважно, так неважно, ведь главное, что сейчас он жив. Что они живы. Что они победили. Огромной, просто невообразимо огромной и невосполнимой ценой, но победили. Слёзы, текущие по щекам, прожигают кожу, но за них не стыдно. Как и не стыдно за почти жизненную необходимость видеть рядом живых-здоровых Незуко, Зеницу, Иноске, ощущать тепло от их покрытых шрамами тел, видеть искренние улыбки вместо перекошенных ужасом лиц, слышать их радостный смех, а не испуганные крики, и сжимать их ладони вместо того, чтобы сжимать рукоять катаны. Танджиро не сможет без этого. И принять это почему-то так легко. Вторым шагом оказывается обустраивание дома. Выкидывание старого и ненужного с заменой на новое и необходимое, чтобы вывести навсегда этот привкус отчаяния и тоски и не давать глазам зацепиться за предмет прошлого, погружая оставшихся Камадо в горькие воспоминания. Оставляют они лишь то, на что Танджиро и Незуко реагируют тёплой улыбкой со спокойным взглядом, а не блеском необъятной тоски и печали на склере. Тяжело прощаться с вещами, но ещё тяжелее вспоминать невозвратное невинное прошлое в кругу семьи. Иноске говорит, что всё это было. Что на месте пепелища они воздвигнут новый дом с новыми воспоминаниями, и они окажутся даже лучше, чем старые. Танджиро сложно это принять, но не улыбнуться не может — уж кто-кто, но Иноске свои слова держит. Денег у них предостаточно на новую мебель и удобные футоны — Убуяшики хорошо позаботился о каждом выжившем, — да и, что скрывать, предостаточно на ближайший год спокойной жизни, поэтому после быстрого перебора старых вещичек они все идут в деревню. Магазинов там, конечно, немного, а выбора и то меньше, однако в их доме и так было немного вещей, несмотря на большое количество людей. Иноске говорит, что ничего толком не поменялось в доме и что зря только деньги потратили; Зеницу заявляет обратное, что теперь комнаты смотрятся намного прибраннее и свежее; Незуко молчит — Танджиро тоже. Он оглядывает знакомо-незнакомые стены, ведёт носом, вдыхая уже чуть выветрившиеся нотки груши и с неожиданностью замечает, что дом уже немного впитал в себя запахи двух новых людей: они нечёткие, слабые, но всё равно совсем новые для того места, в котором много поколений жили только кровно связанные люди. А ещё эти запахи совсем не кажутся лишними. Танджиро улыбается сам себе. Теперь Зеницу и Иноске — часть этого дома. И от этой мысли так тепло. Незуко, кстати, улыбается тоже. Сравнивать — плохо, однако Танджиро не может удержаться от этого всё последующее время, потому что их быт совершенно изменился. Нет, точнее, остался всё таким же, но воспринимается теперь совсем иначе. Привыкнуть ко всем этим новшествам оказывается третьим шагом в мысленном списке (Танджиро пока не дал название этому перечню дел) — сравнивать Зеницу и Иноске с кем-то из усопших родных бесполезно, ведь никто друг на друга не похож. И Танджиро неожиданно узнаёт, какие у всех привычки. Та сторона характера, которая узнаётся последней. Ни у кого из его семьи не было привычки сначала крутить метёлку в руках, а потом уже методично выметать песок и прочую грязь — зато такая есть у Иноске. Ни у кого из его семьи не было привычки подолгу высматривать на лезвии ножа царапины и трещины после готовки — зато такая есть у Зеницу. Ни у кого из его семьи не было привычки понимающе молчать, сидя рядом друг с другом и смотря на ночное синее небо с мириадами звёзд, — зато такая есть у них обоих. И эти привычки оказываются невероятно ценны для Танджиро. Он внимательно высматривает каждую, а после бережно кладёт куда-то на задворки памяти, в ту секцию, в которой находится маленькое и незначительное, но самое-самое важное. И это кажется таким правильным. Он и Незуко кровно с ними не связаны, но это совершенно никого не заботит. Границы между родным и чуждым стираются настолько, что они становятся единым целым, неразрывным и незаменимым, точно как соединяется вода из разных вод. Или — как сравнил бы Иноске — частички разных желейных десертов, которые соединяются между друг другом так крепко, что края буквально смазываются и исчезают. И если вспоминать их первый день выписки, то всё становится таким очевидным. Никто из них четверых не спрашивал, кто с кем пойдёт, кто с кем останется и кто навсегда пропадёт в дымке разлуки из-за разных путей. Иноске, положив последний букет на могилу, просто спросил: «Куда дальше пойдём?». А Танджиро просто ответил: «Домой». И всё действительно было таким простым. Как и простая, но понимающая улыбка Зеницу, который всем своим видом говорит, что теперь уже точно вместе. Вместе. Иноске и правда не соврал — они все наполняют дом новыми воспоминаниями, точно воздвигают на пепелище потерянного обретённое, и Танджиро невольно заполняет пустоту в сердце обычными тёплыми вечерами. Иногда они сидят на улице возле цветов, иногда в комнате под тихое пение сверчков, иногда не сидят, а лежат, иногда болтают без умолку, иногда молчат часами, разделяя тишину на четверых, но всегда вместе. И оторваться друг от друга кажется кощунством, преступлением, истинным грехом, за который накажет не бог, а горькие воспоминания прошлого, тут же настигающие в холодном одиночестве. Мягкое татами заменяет собой мёрзлую землю. Горячая еда заменяет собой сырое мясо. Пышный футон заменяет собой больничную койку. Утренние разговоры заменяют собой неприветливую тишину чужих лесов. Мягкие улыбки и родные голоса заменяют собой рычание клыкастых демонов. Запахи Зеницу и Иноске заменяют собой запахи разорванной плоти и окровавленного отчаяния. Воспоминания прошлого постепенно заменяются настоящим. И это кажется почти что чудом — Танджиро просыпается не в холодном поту от очередного кошмара, а от сладкого запаха вкусного завтрака. Сенджуро однажды присылает ему письмо, в котором пишет, что Танджиро повезло. Танджиро читает эту строчку, смотрит на Незуко, Зеницу и Иноске, уснувших друг на друге, и улыбается, чувствуя внутри разливающееся тепло. И думает: да, повезло. Повезло, что они живы. Повезло, что он сам остался в живых, ведь этот вид кажется именно той вещью, за которую стоило сражаться. Футоны они пододвигают друг к другу вплотную. Спят в обнимку, переплетаясь всеми конечностями сразу, но так легче — ощущаешь тепло, живое тело, родное и настоящее. Танджиро чувствует себя намного комфортнее вот так, а не по отдельности. А иногда кто-то начинает плакать. Внезапно, неожиданно, и все вокруг теряются, однако причины всем ясны. Даже Иноске иногда шмыгает носом, но тут же отворачивается, бормоча что-то о том, что нос чешется, хотя глаза на мокром месте. Зато Зеницу не сдерживается: если и ревёт, то в три ручья, но беззвучно и с ладонями на лице, что иногда и не поймёшь сразу, что тот делает. Танджиро не замечает своих слёз, чувствует только, что что-то горячее течёт по щекам и капает на штаны, и с постоянным удивлением утирает глаза, искренне не понимая, как так. Незуко одна, кажется, не плачет, но вместо слёз у неё взгляд тяжёлый в никуда, закусанные до крови губы и столь напряженные мышцы, что кажется, будто прямо сейчас зазвенят и взорвутся. Все понимают причину. Просто… слишком много всего. И кажется, будто это всё не по настоящему, что обман и иллюзия, сон — вот-вот проснёшься в мире, погрязшем в кровавой войне с одной надеждой на лучшее, а это хорошее просто-напросто выдумка подсознания. Что не происходило всего этого, что до этого жить и жить в аду, в битвах, с потерями, и не было никаких утренних завтраков, спокойствия, мирного уюта. А потом осознаешь, что это всё взаправду — прошлое позади. Осталось только бороздами шрамов на теле и в душе, как горькое напоминание. Осознаёшь, что они и правда живут обычной жизнью вместе. Вот тогда и слёзы. И только когда завершается пятый шаг — принятие, — Танджиро понимает, что это был за список. Дни, недели, месяцы летят быстрее ветра и одновременно тянутся медленней улитки, однако Танджиро ими наслаждается. Подставляет лицо приятному ветру, жмурится от яркого-яркого солнца и сжимает в руках оставшиеся защепки от белья, сидя на пороге дома. Лучи тёплые, даже горячие, и хочется упасть спиной на дерево, раскинуться звездой, греясь под лёгким небом с белоснежными облаками, и той самой привычной тяжести в груди уже почти нет. Где-то там в глубине дома с громкими разговорами прибираются Незуко и Зеницу с Иноске — такие родные, такие знакомые, такие необходимые — и Танджиро жмурится ещё сильней, пытаясь не дать жгучим слезам пробежать на щеках. Роняет из ладоней защепки, усиленно трёт глаза, размазывая выступившую влагу по скулам и вискам, и, глубоко вдохнув, поднимает веки. И смотрит на это небо. Хорошее небо. Небо, за которое сражались все. За которое умерли многие. И под которым теперь живут оставшиеся. И под которым теперь живёт Танджиро вместе с родными людьми. Живёт той самой спокойной жизнью, о которой не смел мечтать, но которая происходит прямо сейчас. После этой мысли Танджиро встаёт с порога, находит в глубине уютного дома свою семью и заключает её в крепкие объятия, чувствуя внутри всепоглощающее счастье.