Искупление

Кровь. Так много. Она повсюду. Во рту скапливается слюна, желудок сворачивается тугим узлом от желания отведать того, что осталось от некогда живых людей. Я не знаю, кто они… В голове эхом отдается «еда». — Чиэса! — из размышлений меня вывел голос Мичи. — Смотри, он снова смотрит сюда! Кажется, сея фраза была сказана достаточно громко для того, чтобы юноша на противоположной стороне реки улыбнулся и вновь помахал нам. Сами мы сидели у самой кромки воды, а ткань кимоно, в котором я сидела, слегка пропиталась влагой. Я тихо фыркнула. — Мне кажется, он ждет, когда ты пустишь венок на воду, — замечает Акеми. — Наши наверняка уже кто-то подобрал. — У такой зануды, как ты, никто ничего не возьмет! — Мичи всегда говорила громко, как будто мы могли пропустить мимо ушей ее слова. Хотя бы одно. — Никто не захочет в жены такую зазнайку! Мужчинам не нравится, когда женщины умнее их… — Это твоя мать сказала? Теперь понятно, почему у тебя в голове сплошной ветер, — хмыкает девушка, при этом пристального глядя на меня и не замечая раскрасневшуюся от гнева подругу. — Чиэса? — Я не хочу, чтобы кто-то взял мой венок… — на вопросительный взгляд обоих подруг я, словно для успокоения, покачала головой. — Не из этой деревни… — Ну, вот опять! Митсеру — самый завидный жених в нашем селении, а ты все нос воротишь! Ты только взгляни на него! Он же красавец, а еще постоянно оказывает тебе знаки внимания… — Мичи мечтательно вздохнула. — Как твои родители только могли отказать ему! — Они уважают мое мнение по поводу будущего мужа, в отличии от некоторых, — сегодня меня раздражало слишком многое, Ми-чан — особенно. — Я сплела этот венок для себя, а не для кого-то другого. Я, до этого как можно более изящно сидевшая рядом с подругами, медленно встала и надела венок на голову. Мне всегда импонировали традиции нашей деревни, а пускание девушками венков по реке в поисках своего суженного — одна из любимых. Но не желаю видеть своим мужем хоть кого-то из этих… деревенщин. Я ведь так и останусь здесь, если выйду за кого-то из них, а такой перспективы я боялась даже больше, чем остаться старой незамужней девой. Вряд ли я ей, конечно, останусь, матушка мне всегда говорила, что я собрала в себе лучшие черты и от нее, и от отца. И, все же, нет. Только не из этой деревни! Не хочу такого мужа, который мне толком ничего и показать в этой жизни не сможет. — Чиэса, — Акеми смотрела на меня с укором. Я знала, что она сейчас скажет: — Митсеру будет прекрасным мужем любой из нас, но нужна ему лишь ты. Может, тебе стоит прекратить думать о принцах и всякой этой чепухе? Я понимаю, почему ты хочешь выйти за кого-то, кто будет похож на героев тех романов, что нам читала госпожа Хосимото, но вряд ли это случится… Тебе стоит поумерить свой пыл в этом вопросе. Я даже не знаю, насколько окутанной гневом выглядела в тот момент, если даже Мичи после этих слов не посмела сказать что-то еще, а просто металась между нами, боясь приближающейся ссоры. Очередной, за последний месяц. Кажется, уже четвертой, да и точно по тому же поводу, что и сейчас. — Может, тебе стоит просто принять то, что меня ждет прекрасное будущее, в отличие от тебя. Да и Ми-чан права, вряд ли хоть кто-то захочет жениться на такой, как ты. Вот и остается тебе надеяться, что хоть кто-то да подберет твой жалкий венок, — последние слова я чуть ли не выплюнула ей прямо в лицо. Не любила я ссориться ни с одной из них. Мы были словно сестры, и обе они были дороги мне в одинаковой степени. Я могла стерпеть Мичи, пытающуюся якобы образумить менять и наставить на путь истинный, но Акеми всегда говорила со мной так, словно я была неправой дурочкой, что неимоверно раздражало. Я не выдержала. Как она вообще смеет говорить мне, что я могу, а что нет? Наверное, я стояла красная, как поспевшие несколько недель назад помидоры госпожи Ясу. Еще и от венка на голове глаза стали слезиться, даром что я вплела в них глупые камелии, на которые у меня была жуткая аллергия. Не думала же я, что одену это на свою голову, да и просто подумала, что они будут прекрасно сочетаться в плетении с другими цветами. В моей голове метались любые мысли, которые могли оправдать поступившую на лицо влагу, лишь бы не признавать страх того, что подруга окажется правой. Я старалась и не смотреть на Митсеру, который, похоже, уже собирался уходить, поняв, что мой венок не получит. Хоть какая-то радость! Не любила я его, и врать, что люблю, не собиралась. Он был глупым другом детства, с женой которого я могла бы подружиться в будущем, но никак не быть этой самой женой. — Чиэса, — прошептала Мичи. Из-за печального выражения на ее лице казалось, что она и сама сейчас вот-вот заплачет. — Акеми, не нужно было так говорить. Просто… Не ссорьтесь, как все сложится, так и сложится… — Сложится, только если она поймет, что ей пора прекратить верить во все эти истории, которые ей с детства щебетали на ухо, — Акеми тяжко вздохнула, поводив сандалией по воде. — Мне надоело угождать тебе и твоим ложным мечтам, Чиэса. Ты, возможно, не понимаешь, как сильно это раздражает. Ты мне хоть и подруга, но твою избалованность у меня больше нет сил терпеть. Ты постоянно отмахиваешься от других, считая их ниже твоего достоинства, а твои родители только и делают, что потакают тебе и не пытаются объяснить, что все не может быть так, как ты того хочешь. Если бы я была на твоем месте, вела бы себя совсем иначе… — она говорила тихо, почти шепотом, но я улавливала каждое слово, что слетало с ее уст, и оттого мне становилось все больнее и больнее. Не люблю чувствовать, что я в чем-то виновата и не права. До этого все наши ссоры не доходили до таких откровений, о которых я и не могла подозревать. Лишь до того, что мне пора принять то, что я вряд ли смогу вообще хоть когда-то смыться из этой деревни. Родителей Акеми нашел истерзанными в снегу, когда они возвращались из города в их поселение зимой, старик Юто, бывший охотник, кормивший чуть ли не все селение в ту пору. Был ли то медведь, или волки, так и не понял, сказал он тогда моим родителям, дрожащий и явно чем-то испуганный. И, когда он уходил, шептал, не переставая: «Демоны». Девочку погибших отдали на воспитание дяде, кузнецу, который хоть и зарабатывал достаточно для того, чтобы прокормить и ее, и себя, не мог предложить ей лишних изысков, как было в случае со мной. Я знала об этом, стараясь не напоминать лишний раз о трагедии из прошлого, да только, похоже, ей все равно вздумалось говорить, как я избалована вниманием отца и матери. — Ты!.. Знаешь, да я… — я чуть ли не задыхалась от гнева. Акеми была права, но принимать этого так не хотелось. Я злилась, плакала, но не могла сказать в ответ что-то стоящее. Понимаю, может, я и впрямь перегибаю палку, да только какая ей разница! — Хватит вам, — Мичи положила руку на плечо Акеми и взяла за руку меня, стоящую пред ними. — Ты считаешь, она права? — единственное, на что хватило моих слов. — Ми-чан? — Я… — она замялась, видно, что этот вопрос застал ее врасплох. — Да… — не уловив с моей стороны какой-либо реакции, она продолжила: — Ты наша подруга, и мы не то, что завидуем, нет… — она краснеет, — просто иногда ты действительно слишком много о себе думаешь. Я знаю, что ты лучше меня во всем, но все же… Ты могла бы попытаться понять, почему мы считаем тебя зазнавшейся. Наша деревня — не то место, откуда кто-то привык уезжать, а уж приезжать сюда и подавно… Здесь хорошо, пахнет домом. А ты стремишься сбежать отсюда, будто кто-нибудь здесь хоть раз причинил тебе боль… Вот почему мы так думаем, несмотря на то, что любим тебя. Обида. Глупая и гнетущая обида сжала мои плечи. Я выдернула, не думая, свою руку из ее хватки, и обе мы вздрогнули. Акеми все еще сидела, не шевелясь, не пытаясь скинуть руку Мичи со своего плеча, и размышляла о чем-то. Я не заметила, как пошла. Венок был безжалостно скинут наземь. Я утирала слезы со своего лица, надеясь, что сейчас они догонят меня и извинятся передо мной за такие выводы. Меня назвали эгоисткой, жутко разбалованной, не думающей ни о ком другом кроме себя. Но я ведь никогда такой не была… Я ведь… Хочу к маме. Но говорить ей о том, что поссорилась с подругами, так не хотелось. *** Путь от реки до дома не занял много времени. Люди по своему обычаю сновали туда-сюда, не обращая внимания на жаркое палящее солнце. Я не замечала никого из них, просто знала, что они есть. Пройдя по главной улице, склонив голову, надеясь, что никто не увидит мое зареванное лицо, я вскоре оказалась у парадной арки, открывающий вид на мой дом. Матушка оказалась на заднем дворе, развешивала белье. Заметила она меня не сразу, а я не спешила выдавать свое присутствие, стоя сзади и глядя на то, как она работает. Я точно знала, что сейчас она спросит, почему я так рано вернулась и отчего у меня такое красное распухшее лицо. Я не хотела говорить. Но сил уйти куда-то и давить свою обиду в одиночестве тоже не было. Легкий порыв ветра всколыхнул белоснежные простыни, одна из них слетела на мягкую траву. Моя мать, госпожа Хосимото, поспешила поднять ее и, обернувшись, заметила меня. Про белье она забыла довольно быстро. — Чи, дорогая, что произошло? — от ее голоса стало туго, еще хуже я себя почувствовала, чем до этого. — Милая, — она была женщиной невысокого роста, довольно приземленной, с добрыми глазами цвета юной листвы. Она быстро подошла и обняла меня нежно, но крепко. Послышались тихие всхлипы с моей стороны, и я позволила себе вновь заплакать. — Мама, — произнесла дрожащим голосом. — Я виновата хоть в чем-то? — Зачем ты спрашиваешь? Ты поссорилась с Мичи-чан и Акеми-чан? Мы стояли, а я не знала, что конкретно хочу от нее услышать: заверение в том, что я не виновна и подруги не правы, или подтверждение их слов. — Замужество. Я сказала им, что не желаю выходить за кого-то из нашей деревни. И они… сказали, что я избалованна и… Мама напряглась. Она с детства любила читать мне разные истории, в которых к девушке так или иначе приходит суженный королевских кровей, говорила мне, как я красива, что у такой девочки, как я, будет лучшая жизнь. Та, о которой все могут только мечтать. Она любила меня, свою единственную дочь, своего первенца, не позволяя мне хотя бы на секунду задуматься о своей незначимости. — Чи, — она слегка отстранилась, положив мне руки на плечи. — Знаешь, почему мы с твоим отцом отказали Митсеру? — я знала. Они уважали мои желания, поэтому не позволили мне быть какой-то вещью, которую можно отдать кому-то за просто так. — Мы хотим, чтобы ты была счастлива, так как сами сейчас вместе не по прихоти своих семей. Ты не избалованна, — она произнесла это с затяжкой, будто сама в это с трудом верит. — Просто тебе не приходилось знать что-то, кроме любви. Мы любим тебя и стараемся оградить от всех бед. — Они сказали, что я веду себя неправильно по отношению к другим… И теперь, я чувствую, что… Мне так обидно, потому что это, возможно, правда. — Тогда, может это моя вина. Я всегда говорила тебе, что нужно быть добрее по отношению к другим людям. Никто из нас ничем не отличается друг от друга. И, все же, может, я слишком часто старалась не замечать твоих «легких» капризов. Я мать, а ты мое дитя… — она пыталась объяснить мне что-то такое, чего я могла не знать, а я в эту минуту чувствовала сплошную боль от того, что мать согласна с убеждениями подруг. И сказала не то с облегчением, не то с тяжким грузом на своих плечах: — В конце концов, единственное… Я знала, что матушка не могла иметь детей после того, как я родилась. Мое рождение сопровождалось ее криками и болью, роды дались ей очень тяжело. От этого хотелось постоянно извиняться перед ней, потому что я знала, как она и отец хотели сына, но при этом понимала, что меня, как свою единственную дочь, они будут любить всем сердцем, несмотря ни на что. Я провела указательным пальцем вдоль длинной кристалловидной черной серьги, и ощущение будто кто-то проткнул мою руку острой иглой, захватило меня и утащило с собой в темноту. Как шумно. Столько звуков и запахов, хотя кажется, что уже никто не кричит. Я мечусь по комнате, царапая острыми когтями татами, и, оставив за собой глубокие следы, словно животное, выскакиваю на улицу. Столько запахов! Один, второй, третий… седьмой, восьмой… Такие разные, но такие одинаково возбуждающие во мне жестокий голод. Я прокусываю нижнюю губу клыками, по подбородку медленно начинает течь уже моя кровь, и ко мне все никак не может прийти осознание того, кем я стала, почему я веду себя как животное… *** — Я дома, — мы с матушкой пили чай, когда отец оповестил где-то из глубины дома о своем приходе. На меня сегодня нашло какое-то наваждение, ибо я уже который раз за день передергиваю плечами от страха. Я не знаю, что это, но почему-то, чем ближе приближение ночи, тем больше мне кажется, что случится что-то плохое. Может предчувствие… Мама всегда говорила, что не стоит беспокоиться по пустякам, но прислушиваться к своей интуиции себе дороже. Отец появился пред нами уставший, со своим фирменным строгим взглядом серых глаз. Он, как и обычно, выглядел аккуратно с коротко стриженными, почти черными, волосами и своей бородкой. На его лице мигом расцвела улыбка, стоило ему увидеть, чем мы занимаемся. — Учишь нашу дочь женским хитростям вместо того, чтобы встречать меня? — он приблизился и поцеловал каждую. — Ты сегодня позднее, чем обычно, что-то случилось? — ласково подметила мама, я же молча попивала остывший чай. Не люблю, когда он слишком горячий. — Пришлось разбираться с некоторыми вопросами, которые просто не требовали отлагательств. Скоро мне придется отлучится в Токио. Мне сделали выгодное предложение. Господин Хофуджима, помнишь его? — Тот, который был на нашей свадьбе? — матушка задумчиво повела плечом. — Твой старый друг, конечно, я его помню. А еще помню его сына, Изао. Хороший мальчик, такой милый, — взгляд ее прошелся по моему заинтересовавшемуся лицу. Я знала о многочисленных знакомых своего отца из города, никогда не понимая, почему бы ему не вести дела точно также, как и они, прямо там. Но наше поселение было местом, откуда зародился клан Хосимото, так что ничего удивительного, что отец, чтящий память предков, никогда и не думал покидать это место. Лишь изредка, и то по работе. — Чиэса, — обратился ко мне отец. — Возможно, ты бы хотела поехать со мной. Он сказал это так, что стало очевидным то, о чем я мечтала последние несколько лет. Как-то раз он уже брал меня в Токио, только на встречу с другими лицами, мне тогда было около семи, но краски и огни этого города отпечатались в моей памяти надолго. Там жизнь по-настоящему кипела, женщины и мужчины, старики и дети постоянно мчались куда-то, что четким контрастом выделялось на фоне нашей деревни, где все жители словно и не думали, что есть понятие «не успеть». И был здесь один двухэтажный дом, принадлежавший ее семье, а в Токио… В Токио, глядя на высокие здания, с трудом верилось, что их вообще мог построить человек. Волшебное место, где, куда бы ты не заглянул, казалось, будто ты не видел ничего эдакого никогда в жизни. Здесь же… Здесь я не видела разве что того, как целительница Ясу готовит свои травы, ибо это ремесло она считали исконно интимным процессом, не касающимся окружающих. — Вижу, как у тебя глаза загорелись! — отец улыбнулся хитро и беспощадно. — Дорогая, придется тебе побыть несколько дней дома в одиночестве… Матушка прищурилась, перевела взгляд с отца и на меня, потом опять на отца. — Ты точно уверен? Чиэса так молода, кто знает, что может случиться с девушкой в большом городе… — я знала, к чему она ведет. К тому, чтобы снова поставить отца перед якобы фактом того, что я все еще ребенок. — Мама, — прервала я ее. — Мне уже семнадцать, а я не видела ничего, кроме нашей деревни. Пойми меня, я хочу узнать, как живут другие люди… — действительно, ведь не может быть недостаточно мне тех впечатлений, что я получила в детстве. Отец подошел к маме сзади и опустил свои тяжелые мозолистые ладони на ее плечи. Я ощутила легкий привкус приближающейся победы. — Ладно, только… Не отходи от отца ни на шаг, хорошо, дорогая? — матушка легко улыбнулась, но из-за подрагивающих уголков губ было ясно, как она беспокоится. Мне от этого было одновременно приятно, но в то же время меня это чуточку, нет, даже сильно раздражало. — Конечно не отойдет, — господин Хосимото подмигнул мне. — Я буду рядом. Да и нашей малышке будет полезнее узнать новых людей. Я не смогла сдержать торжествующей улыбки. *** Я долго не могла уснуть, из-за предвкушения ворочаясь на футоне. Через два дня, как сказал отец, мы отправимся в Токио, и от этой мысли в моем животе, казалось, летали бабочки. Ну и, что скрывать, мне было невообразимо интересно узнать, каков сын господина Хофуджима, Изао. От радости сегодняшнего вечера я даже забыла ссору с подругами, решив, что с ними можно будет разобраться и после. После разговора с матерью ничего не поменялось, вину все так же не хотелось признавать, но в то же время совесть мучительно давила на меня тяжким грузом. Успокаивать себя тем, что все как-то само образуется было гораздо легче. После долгих раздумий я заснула. *** Я распахнула свои глаза от нескончаемого ужаса, пропитавшего меня насквозь. Почему мне так холодно? Сейчас же середина июля. Страх, пронизывающий все мое тело и покрывающий его мурашками, сковал меня. Страшно. Очень страшно. На меня кто-то смотрит. — Жалкое ничтожество, — голос, дурманящий мое сознание, раздался надо мной. Он был ни громким, ни тихим, таким, что ввел меня в еще больший ужас, чем я ощущала до этого. Я хотела спросить, кто он. Это был мужчина, не сомневаюсь, но сейчас я не могла вымолвить и слова. Это не была та же ситуация с Акеми, когда я задыхалась от нарастающей злобы, здесь был уничтожающий меня изнутри ужас. Я не могла позвать на помощь и даже не думала, что этот человек мог сделать с моими родителями. Страх за себя оказался сильнее. — Какой эгоизм. Я задыхаюсь. Он что, слышал меня?! Но как? — Трусливое, эгоистичное создание… Ты хочешь жить? Я знаю, что хочешь. Я… хочу жить. Не убивай меня, прошу. — Я подарю тебе шанс, ничтожество. Ты мне приглянулась, — он обошел меня, почувствовала я с ожиданием того, что он собрался уходить. Не знаю, что это было. Я почувствовала, как он проткнул мою кисть чем-то ужасно острым, расковырял мою плоть. У меня не было сил кричать, но мне было очень больно. Тысяча игл в один миг пронзила в мое тело. Я не хочу умирать… Что это?! Это нож?! Пожалуйста… Умоляю… Больно! Больно! Больно! Не могу ничего сделать. Прекрати… Прекрати! Мама! Папа! Мичи! Акеми! Помогите… Это был последний раз, когда я чувствовала себя по-настоящему живой перед тем, как навсегда погрузится в темноту. *** Голод. Есть. Еда. Резко встала. Чувствую… кровь. Хочу. Темно. Но я вижу все. Чувствую запахи. Слышу крики. Ощущаю все настолько чисто и явно, как не ощущала еще никогда в своей жизни. Своей ли? Как шумно. Столько звуков и запахов, хотя кажется, что уже никто не кричит. Я мечусь по комнате, царапая острыми когтями татами, и, оставив за собой глубокие следы, словно животное, выскакиваю на улицу. Столько запахов! Один, второй, третий… седьмой, восьмой… Такие разные, но такие одинаково возбуждающие во мне жестокий голод. Я прокусываю нижнюю губу клыками, по подбородку медленно начинает течь уже моя кровь, и ко мне все никак не может прийти осознание того, кем я стала, почему я веду себя как животное… У меня нет клыков. Нет когтей. Я человек. Раздражает. Что еще за посторонние шумы в моей голове? Найти бы того, кто мешает мне сосредоточиться на поиске еды! Еда! Еда! Еда! Я бегу напрямик по какому-то двору, без труда перемахиваю через забор и оказываюсь там, где так сильно желала быть. Кровь. Так много. Она повсюду. Во рту скапливается слюна, желудок сворачивается тугим узлом от желания отведать того, что осталось от некогда живых людей. Я не знаю, кто они… В голове эхом отдается «еда». Мясо. Я хочу есть. Очень хочу. Трупы. Трупы. Трупы. Так мерзко и так притягательно. Хочу. Крик. Хочу. Хочу. Хочу. Я не контролирую ничего. Не знаю, кто или что я такое. Просто голод. Больше ничего у меня в этой жизни нет. А я вообще жива? Но если хочу есть — жива! Бегу. Инстинкты зовут меня туда, откуда доносятся крики. Женщина. Как вкусно пахнет! Кровь. Она моя! Мясо. Мешок с мясом. Жмется к стене, прижимает к себе еще один мешок с мясом. Пахнет солью. У мешка лицо мокрое, вижу это еще до того, как приблизилась к нему на расстояние хотя бы в десять метров. Рядом копошится что-то еще… Резко торможу. Из горла вырывается дикое рычание. Я зверь. Убью их. Я человек. — Вкусно! Вкусно! — мерзкие звуки. Это моя еда! Не трогай! Рычу громче. Существо поворачивает свою голову, при этом готовясь напасть на мешки с мясом. — Мое! — визжит существо. Седые волосы. Вертикальный зрачок потускневших голубых глаз. Госпожа Ясу. Целительница. Кто?! Тварь! Она не смеет! Я съем все! Без остатка! От мешков с мясом, жмущихся к стене, ища в ней спасение, идет чарующих аромат. Еда! Я съем их. Если эта тварь помешает, убью. Запах… У твари запах… Не как у мешков… Мой запах. Соперник. Я бегу. Слюни вперемешку с кровью стекают по подбородку, а я ощущаю дикое желание пожрать здесь всех и вся. Существо чувствует, что я злюсь. Тварь не хочет, чтобы я ее убила. Почти при столкновении резко встает и бьет когтями точно в живот. Рука твари копошится во мне, уходит очень глубоко, после чего также резко выходит. Кровь. Моя кровь течет… Мои кишки валятся на землю… Чувствую и не чувствую боль одновременно. Ощущаю, как зияющая дыра медленно зарастает. Теперь нападаю я. Я не позволю ей победить. Все это мое! Я быстрее! У нее тело больше и тяжелее! Лишний мусор! Быстро огибаю тварь, провожу когтями по сухожилиям ноги, с удовольствием слушая их рвущийся звук. Тварь падает на колени. Даже так все еще думает тягаться со мной. Усмехаюсь. Хочу убить. Находясь в эйфории я и не заметила, как отлетела в стену, чуть дальше от мешков с мясом. Один из них продолжал рыдать. Что значит рыдать? Образина залечила свои раны, как и я свою рану после ее атаки. — Вкусно! Вкусно! — повторила она, собираясь накинуться на меня. Медленно встала, оскалилась, зрачки угрожающе сузились. Ну уж нет! Я убью тебя, а не наоборот… От этого на моих губах расцветает широкая улыбка. Скалюсь в ответ. Ну же, давай, я убью тебя, а потом съем всех остальных. Мешок с мясом возникает передо мной до того, как тварь смогла бы до меня добраться. Когти соперника проходятся по ее груди, оставляя глубокие порезы. Мешок кричит, падает, плачет. Мама. Как же бесит. Мешок рыдает, а существо облизывается, готовясь вкусить его плоть. — Чиэса! Беги! Чиэса. Меня зовут Чиэса. Я не слышу. Ничего не слышу. Не могу пошевелиться. Кто это? Почему мешок плачет? Почему я плачу? Кто я? Рычание. Пронзительное, четкое, ясное. Угрожающе вырывается из моей глотки. Теперь вперемешку с кровью и слюнями по подбородку скатывается соленая вода. Мои слезы. — Доченька! — мешок рыдает. Мама. Мешок защитил меня. Нет, не мешок. Не мешок. Это мама. Мама, которая… мама. Желание убить образину стало сильнее, я встала, опираясь на стену. Вдыхаю, чувствую яркий аромат крови мамы. Убью. Убью. Убью. Убью. Сожру тебя, тварь! Перепрыгиваю через маму, согнувшуюся пополам. Тварь готовится ударить, но я вовремя уклоняюсь, после чего набрасываюсь на нее и вгрызаюсь глубоко в глотку. Мерзко. Невкусно. Отвратительно. Наслаждение, которое я при этом получала, заглушило другие эмоции. Ты хотела съесть маму, теперь я съем тебя! Тварь рычит, когтями полосует мне спину. Кровь обильно течет. Больно. Плевать. Вгрызаюсь глубже в мерзкое мясо, когтями режу остальную плоть, пока не добираюсь до кости и не переламываю ее на две части. Тварь, вонзив в мою спину свои когти, нещадно кричит, когда голова ее оказывается зажатой в моих руках. Визжит, плюется, пытается добраться до меня клыками, но из-за того, что впервые тело отделилось от головы, не имеет понятия, что предпринять. Я скалюсь, тварь визжит, мама рыдает. Все, кроме последнего, неимоверно прекрасно. Я съем эту тварь. И съела. Поглотила голову целиком. Горький и мерзкий вкус не остановил меня. Я спрыгнула с тела твари, вставшем в ступор, когда руки, держащие меня, повисли тяжким грузом вдоль туловища. Оно покачнулось и упало. Было красиво. Я еще никогда не видела, чтобы что-то умирало так красиво. Тело образины распадается до столкновения с землей на тысячи мелких кусочков, разлетающихся по ветру. Сакура. Мичи и Акеми смотрят со мной на то, как улетают лепестки сакуры. Где-то неподалеку стоят родители. Я стою. Мама рыдает. В моей голове туман. Я не знала таких слов, чтобы описать этих существ не иначе, как мешки с мясом. Но это мама. Другой мешок — папа. Кричу, но это не похоже на крик, это звериное рычание. Рычание звереныша, потерявшего своих родителей. Слезы текут. Я подхожу к маме. Она еле дышит. Папа уже мертв. Губы дрожат. Слюни текут уже не от голода. — Чи… — выдыхает женщина. — Прости, что не защитили… Доченька… Милая… Мама любит тебя… — она всхлипывает, все больше ее крови растекается по земле. Я не знаю, что делать. — Мы любим тебя… Голод угасает.