Лучше, чем ничего

Александр Мне стоит большого труда заставить себя подняться со стула и направить обессиленное тело в сторону Майского. Путь от моей парты до его — несколько метров — кажется мне невыносимо длинным. Каждый шаг отдается гулом в ушах и чередой ощутимых ударов сердца. Мне кажется, если Майский поднимет на меня глаза раньше, чем я до него дойду, я развернусь и с позором возвращусь к гребаным ручкам. Но он продолжает копаться в телефоне. Пялится в него не мигая. Подхожу почти вплотную, когда вижу, как на губах его появляется улыбка. Заметил меня боковым зрением? И улыбка адресована мне? Или тому, кто написывает ему на долбаный телефон?! — Эй, — выдыхаю я, слыша, как голос мой предательски дрожит. Майский подскакивает на месте. Значит, моего присутствия все это время не замечал. Улыбка подарена собеседнику в телефоне. Вот сука! Убогий наконец-то удосуживается на меня посмотреть. Выдергивает наушник из левого уха. Вид идиотский. Растерянный. Действительно не ожидал, да? Сюрприз, говнина. — Поговорить надо, — язык почему-то заплетается. И с хера ли я опять так нервничаю? Успокойся, Дитрих, это не конец света. Ты ошибся и готов это признать. Ничего криминального. Просто извинись. А потом будешь и дальше строить из себя непреодолимую скалу. — П… привет, — запинается Майский, откладывая телефон в сторону. — Когда? Сейчас? — После пар. Убогий тяжело вздыхает. — Не, после пар не получится, — отмахивается он. Вот гаденыш! Я тут, блять, из кожи вон лезу, наступаю на глотку гордости, а он пальцы гнет! — Это почему же? — сохраняй самообладание. Вокруг люди. Не сорвись. Вы не наедине! Мысленно повторяю и повторяю себе это, будто мантру. Потому что чувствую, последние недели меня здорово вымотали в моральном плане, и терпение на фоне общей усталости приобрело границы. Границы, которые я уже колупаю ножом по имени Саня. — А у меня свиданка, — беспечно кидает Майский, при этом изучающе оглядывая меня. По границам моей терпелки разбегаются здоровенные трещины. Пол уходит из-под ног. Какая еще свиданка?! Я тебе сейчас сам свиданку устрою. С моим кулаком. — С кем? — выпаливаю я раньше, чем успеваю подумать. — То есть… — блять! — Это не подождет? — нервно поправляю очки. Скоро смогу помимо матана и дискретки преподавать курс лекций под названием «Как объебаться за полсекунды». — Нет, братиш, не подождет. Это же свидание, — протягивает Майский, хитро щурясь. — Любовь-морковь, взаимное притяжение, трепетное ожидание каждой встречи. Слыхал о таком? Так оно у нормальных людей и протекает, — рассуждает Майский, доводя меня этим до трясучки. Да что ты мелешь, гаденыш?! Смотрит внимательно-внимательно. Ждет реакции. Сжимаю зубы что есть мочи. Пиздит же. По-любому пиздит. Не будет у него никакого свидания. Не бывать этому! НЕ ПОЗВОЛЮ! О, боже, я, кажется, превращаюсь в ту самую собаку на сене. Ни себе ни людям. Пристрелите меня кто-нибудь, я больше не могу жить таким тупым. — Перенеси, — пытаюсь сохранять видимое равнодушие, но то, с какой злобой я это цежу, не остается незамеченным. — Не хочу, — упорствует убогий. При этом лыбится так, будто бы наша беседа доставляет ему неописуемое удовольствие. Глумись-глумись, мудачье. — Я сказал, перенеси, — выдыхаю я, нависая над Майским. — Ради тебя, бро? Не многовато на себя берешь? — какой вызывающий тон. Какого черта?! Недели не прошло, а он уже кого-то отыскал? Как же бесит! Я все понимаю, я послал его в кругосветное эротическое турне, но сука, обидно! Нет, я не планирую строить с ним отношений. Но обидно, блять! Не рассчитываю даже на перепихон без обязательств! Так какого хера? Какого хера так обидно?! Будто он мне что-то должен. Или я хочу, чтобы был должен. Надо гнать подобные мысли ссаными тряпками. Дитрих, ты же не садист какой-нибудь над человеком издеваться. Сам с ним быть не хочешь, но желаешь, чтобы он всю жизнь чах, думая только о тебе? Феноменальный эгоизм. Просто извинись и отойди на задний план. Если у него появился новый интерес, это даже хорошо. Пусть строит счастливую жизнь. С кем-то другим. НУ УЖ НЕТ! — Майский, — рычу я, положив руку ему на плечо и слегка его сжав. — Это важно. Поговорим, и катись колбаской на все четыре стороны. Я не займу у тебя много времени, — это выглядело бы как мольба, если бы я не выплевывал каждое слово с интонацией убийцы. Мне хотелось вложить в эту фразу то, насколько это для меня важно. Но выходит так, будто если Майский со мной не поговорит, я как минимум устрою локальный геноцид. — И все равно после пар не выйдет, — не поддается моему внушению убогий. — Я вообще собираюсь свалить с Истории, — хмыкает он. — Ты пропустил первую пару и теперь хочешь уйти с четвертой? — моя рука все еще на плече Майского и начинает сжимать его чуть сильнее. — Ага. — У тебя совесть есть?! — рычу я. — А у тебя? — выдыхает он, смотря мне прямо в глаза. Режет без ножа. — Не могу отказать себе в прогулке в такой замечательный день! Я в ответ оборачиваюсь к окну, за которым бушует ебаный штормина. Хоть и середина дня, темно из-за густых серых облаков. Внешние подоконники гремят так, будто шквальный ветер вот-вот превратит их в пыль. Ну и где, скажите на милость, тут хорошая погода? На улице осенний ад! — Ладно уж, — внезапно меняет Майский решение. — Так и быть, ради тебя любимого… От слова «любимый» меня аж передергивает. — …отмучаюсь еще две пары. А после поговорим. Доволен? — Спасибо, — выдыхаю я с явным облегчением, убираю руку с плеча Майского и, не обронив больше ни слова, возвращаюсь на свое место. …А на душе скребут кошки. Саня И кто меня только за язык тянул? На черта наврал про свиданку? О чём я думал? И чем? Жопой, естественно. Когда башка отключается, задница приходит к власти. И все вокруг накрывается медным тазом в горошек. Шесть дней ждать, когда Дитрих ко мне подойдет, чтобы затем одной фразой все обосрать. Могу, умею, практикую, не рекомендую. Разнервничался я. Растерялся. И на реакцию его глянуть хотел. Все в одном. Вижу, что злится, но отговаривать меня явно не намерен. То есть в большой и светлой он мне признаваться не собирается. На черта тогда этот разговор вообще нужен? Без кольца и предложения умереть в один день через тысячу лет? Сижу и тихо бомблюсь в себя, не сводя глаз со спины Дитриха. Непрошибаемый остолоп. Жизнь жизнью, а лекции сами себя не запишут, верно? Старательно строчит, не упуская ни единого слова преподавателя. Единственное, чего не упускаю я, это его движений. Все внимание на старосте. И как прикажете мне высидеть еще целых две пары, когда впереди разговор, которого я и хочу, и боюсь одновременно? — У вас с этим пацаном терки, что ли? Как там его… Дитрих, — кивает Петр в сторону старосты. Ему посчастливилось наблюдать наш странный разговор с vip-места. — Он самый. И не то чтобы прям терки, — пожимаю я плечами. — Так, есть пара неразрешенных вопросов. — Он ведь ваш староста? — продолжает допытываться Петя. Так, а с чего это у тебя к нему такой ярый интерес? РУКИ ПРОЧЬ! ОН МОЙ! Точнее, пока-то еще не мой. Но будет моим. Хочу, чтобы был. Он не хочет, но захочет. Захочет же, правда? Я же само очарование, фиг ли не захотеть? — Ну да, — с подозрением кошусь я на парня. — Жутковатый он, — делится впечатлением Петр. — Я думал, он на тебя накинется. Ах, если бы. — Да не, он на самом деле норм поц, просто с легкими сдвигами по фазе, — строю из себя само миролюбие, хотя сам бы не отказался перемыть Дитриху косточки и пожаловаться на то, какой он ебанько галактического масштаба. Но эту инфу я лучше вылью в уши бати. Ему я могу доверять. — И что в нем только девчонки находят, — бормочет Петр, и я только теперь понимаю, что в момент, когда он расспрашивает про Дитриха, парень пялится на блондинку из его группы. Блондинка в свою очередь то и дело кидает пылкие взгляды на старосту. Один Дитрих выбивается из любовного треугольника. Смотрит он исключительно на доску или в тетрадь. — Так он красавчик, — брякаю я не к месту. Ясно же, Петру нравится эта блондинка. Надо его подбодрить, а не Дитриха расхваливать. — Да конечно, — протягивает Петя, смеясь. — Ходит в этих своих стремных очках-лупах с глазами пуговками. — И умный. — Ботан, — вновь парирует Петя. — Высокий. — Шпала. И вообще, я тут поймал один слух, — наклонившись ближе, шепчет он заговорщицки. — Слух? — удивляюсь я. Да какие могут быть слухи о Дитрихе? И с чего бы? — Ага. Типа он пидор. На мгновение я ощущаю себя кинутым на раскалённую сковороду, потому что меня бросает в жар. — Пидор, в смысле гомосек, — продолжает Петя, интерпретировав мое выражение лица по-своему. Спасибо за объяснение, козлина. — Чего? — хриплю я. — Кто тебе такое сказал? С чего вдруг? — меня накрывает легкая паника. — Да так, — пожимает парень плечами. — Девчонки судачили. Столько баб за ним бегает, а он каждую отшивает. Даже от перепихона без обязательств отказывается. — И значит, сразу гей? — усмехаюсь я. — Может, он ищет единственную и не готов лечить букет венерических в девятнадцать лет. — Ну да, ну да, — смеется Петя. — Меня не так волнует ориентация старосты, как то, что нельзя распространять такие слухи про человека, не имея доказательств. Да и имея, лучше держать рот на замке. Не наше это собачье дело, — пожимаю я плечами. — Если какая-нибудь неадекватная компашка благодаря тебе зажмет его в углу и сломает пару ребер, кто потом будет за это отвечать? — Если реально пидор, так ему и надо, — отмахивается Петя. И мое мнение о нем мгновенно меняется. Перед глазами аж пелена красная встает, настолько я злюсь. — Братиш, ты с головушкой-то дружишь? — не скрываю я нахлынувшей ярости. — То есть ты на полном серьезе считаешь, что за ориентацию можно бить и убивать? Какое тебе вообще дело до чужих жизней? Возомнил себя Богом? Вершителем судеб? Непререкаемым судьей? Петю видимо напрягает тон, с которым я это выговариваю. Ну, а хер ли. Ты, сука, не только на моего будущего мужика наезжаешь, но, на минуточку, и батю задеваешь. Я с таким мириться не стану. — Нет, конечно, — тут же идет он на попятную, стушевавшись. — Чего ты так резко реагируешь-то? — Хуй знает, бро, вдруг я пидор? Иди, растрезвонь по всему универу, — бросаю я раздосадованно. — Спецом напишу письмо, в котором укажу, что если меня укокошат, то винить во всем прошу Петра Захарова. Буду с собой везде таскать. В тайном пидорском местечке. Патологоанатомы отыщут — удивятся. — Да остынь ты. Сказал, не подумав, — идет на мировую Петя. — Просто, шутки шутками, но вдруг он правда гей. Гей, который зовет тебя на встречу. Будь осторожен, — строит из себя мать Терезу и, походу, реально верит в свою искренность. — А что, по-твоему, может произойти? — выдыхаю я зло. — Не знаю, — пожимает Петя плечами, просекая, что жесткие варианты типа «изнасилования» лучше не озвучивать. — Может, он в любви тебе признается. — И что же в этом плохого? Любить кого-то — не преступление. Нельзя бояться человека из-за вероятности того, что он тебя полюбил. Это, блядь, тупость! — рычу я. — И с чего бы ему мне признаваться? Типа раз он гей, то наличие у меня члена делает меня его целью? Ты что, тоже на каждую особь женского пола бросаешься без оглядки? Вагина есть, и ладно? Хули тогда не затусишь с нашей историчкой? Ей, конечно, далеко за шестьдесят, но половые органы, полагаю, на месте! Петя будто в рот воды набирает. Ему нечего мне ответить. Я же демонстративно утыкаюсь в телефон на полтора часа. А последняя пара у нас не поточная, поэтому я спокойно наслаждаюсь одиночеством и пошаливанием нервов из-за предстоящего разговора. Благодаря Дитриху из расслабленного парня, который всегда и со всеми дружит, я скоро превращусь в комок нервов, бросающийся на людей и в каждом слове выискивающий подвох. Каждую влюбленность одна и та же песня. Пожалуйста, жизнь, можно уже сменить трек? Александр Майский держит обещание и досиживает до конца пар. Только преподаватель удаляется из аудитории, я сгребаю все вещи в рюкзак и иду к парню. Выглядит он непривычно недовольным. Будто зол или расстроен. Дело во мне или в этом твоем чертовом свидании, которое теперь не идет у меня из головы? — Готов? — интересуюсь я, равняясь с Майским. — Всегда готов! — выдает он наигранно бодро, но получается у него хреново. Эмоции скрывать он не умеет. Выходим из университета и, борясь со шквалами порывистого ветра, заходим за главное здание. Там неподалеку полуразвалившаяся беседка, выглядящая настолько хлипкой и ненадежной, что в ней не рискуют устраивать алко-вечеринки даже самые отвязные студенты. А вот для разговора тет-а-тет место идеальное. — Так что ты мне хотел сказать? — начинает Майский разговор, только мы заходим под дырявую крышу, которая едва ли спасает от дождя с мокрым снегом. Набираю в легкие побольше воздуха. Давай, ты сможешь. Извиняться — не вагоны разгружать. — Я… — очень сложно говорить. Язык не слушается, в горле резко пересыхает. — Хочу… — бубню себе под нос несвязное. — Чего? — переспрашивает Майский. — Прости меня, — выговариваю я нарочито медленно, но четко. — Я не знал о твоей семье и о том, что… Ну… В общем… Я искренне сожалею, что сказал тебе то, что сказал, — выдаю я, все силы кидая на поддержание более или менее невозмутимого вида. Проглатываю слова, которые рвутся вслед за уже сказанным. Прости, что повел себя как уебок. Я хочу быть с тобой. Ты мне очень нравишься. Мне кажется, что ты самое прекрасное создание на этой планете, и я наверняка тебя не достоин, но дай мне шанс. Я постараюсь соответствовать. Я постараюсь справиться со своими проблемами. Я сделаю все для того, чтобы ты был со мной счастлив. И если ты хочешь пойти на свидание, то… пойдем на него со мной. Я лучше. Даже не зная своего соперника или соперницы, я уверен, что намного лучше. Я готов на все, только бы быть лучше. Заткнись, Дитрих. Все это вранье. — Погоди-ка, а что это ты узнал и от кого? — хмурится Майский, явно акцентировавший внимание отнюдь не на моем извинении. Да что ж у меня все через задницу? Это я сейчас, выходит, Максима подставляю? Не то чтобы я в нем души не чаял, но он мне все-таки помог. Мнусь. Не знаю, что сказать. Завалить бы тебя, Майский, прямо здесь в этой хлипкой беседке и заставить кончать до изнеможения, позабыв все заковыристые вопросы. — А, похуй. Забей, — после минутного молчания вздыхает Майский. — Извинения приняты. Я тоже не должен был срываться. И грубить твоим родичам. Как и лезть в ваши семейные ценности, — отмахивается он. — Так что и я прошу прощения. — Ок, — киваю я. Все вышло быстрее, чем я предполагал. А что делать дальше, я как-то не подумал. Надо уходить. Как можно скорее. Пока ванильные мысли о любви не начали извергаться из меня помимо воли. Слова, обреченные никогда не быть произнесенными вслух. Ветер пронизывает до нитки. Но Майский в распахнутой куртке никакого дискомфорта не ощущает. Только пальцы покраснели. — Это все? — немного погодя, уточняет он. — Да, — киваю я вяло. Нет, не все. Даже не вершина айсберга. — Ну, круто, — выдает он глухо. Стоит. Не уходит. Чего-то ждет. — Раз мы все решили, я пойду, — бросаю я, зная, что не решили мы нихера. И одним «прости» делу не поможешь. Осталась еще парочка незакрытых гештальтов. Но, возможно, их трогать не стоит, и они забудутся сами собой? Главный вопрос остается в другом: захочу ли я забывать. Саня Я, конечно, загадывал вселенной, что если Дитрих ко мне подойдет, то я расценю это, как знак свыше. Знак, определяющий, в каком направлении мне двигаться дальше. Вот только теперь ситуация патовая. Да, староста ко мне подошел. Но лишь потому, что Макс, что вертелся вокруг него между парами, распиздел мою маленькую тайну. В том, что виновен он, я даже не сомневаюсь. Естественно, подобная инфа выбила Дитриха из колеи и заставила почувствовать себя виноватым. Но чувствовал ли он таковым себя До? И собирался ли подойти? Или это акт милосердия, этакое замаливание грешков перед жалким мной? Дитрих выходит из беседки и двигает в сторону университетской аллеи, когда я, не выдержав, окликаю его: — Дитрих, а тебе кто-нибудь нравится? — выпаливаю я. — Не в группе, не в университете, а вообще. Есть такой парень? Очень бы хотелось услышать «Да», и вдогонку «Ты». Но подобные надежды разбиваются о тугодумие старосты: — Нет, — отвечает он, остановившись, но не повернувшись ко мне. — Мне никто не нравится и не понравится. Я не собираюсь связывать свою жизнь с парнем. Я женюсь, и у меня будут дети. Нихера себе заявочки. — Смотрю, ты уже всю свою жизнь распланировал, — кидаю я веселым тоном, пока сердце отбивает похоронный марш по моим чувствам. — Именно так. — Но ты же сам сказал, что гей, — я чего-то явно не понимаю. — Не натурал, не «Би». Гей. Выходит, девушки тебя вообще не вставляют. Так какая, нахер, женитьба? — развожу я руками. Если так уж сильно спичет жениться, можешь сделать предложение мне, хули. — Так проще, — ответ напоминает нож, который Дитрих с упоением втыкает себе в грудь. — Проще для кого? — не отстаю я. — Для всех. Что значит для «всех»? Для меня не проще! Мне такое решение абсолютно не нравится! Я против! — Кроме тебя? К тому же проще, это ведь не значит, что лучше. Никто тебе спасибо за твою похеренную жизнь не скажет, — вроде бы умный парень, а страдать херней — как смысл жизни. — Это уже мне решать, — слышу в голосе Дитриха раздражение. Стоит остановиться, но меня несет дальше. — А ты у меня спросить не хочешь, нравится ли кто-то мне? — не желаю я оставлять все так. — Судя по тому, что сейчас ты побежишь на свиданку, нравится, — цедит Дитрих, наконец поворачиваясь ко мне и испепеляя взглядом. Ага. Значит, это тебя все же задело. Окей, теперь я хотя бы знаю, что шанс есть. — Не хочешь узнать, кто это? — натянуто улыбаюсь я, подавляя желание разрыдаться. — Не хочу. — Свидание запланировано с моей любимой кроваткой, — ну и дурак же я. — Не выспался этой ночью, — почему я перед ним оправдываюсь? Потому что боюсь, что он поверит в мою брехню и поставит на мне крест. Но ты попался, парень. Попался с потрохами. Мне бы следовало подержать интригу подольше, но вранье — не самая моя сильная сторона. Да и провокатор я из рук вон хреновый. — Что ж, значит, все у тебя впереди. Надеюсь, что ты найдешь свою любовь, — кидает Дитрих глухо, после чего отворачивается от меня и бредет дальше. Будто он одновременно хочет уйти и остаться. Человек, полный противоположностей. Хуево же тебе с собой живется, братан. — Так я уже нашел, — я уже не говорю, а кричу, чтобы он меня услышал. — Тебя! Дитрих замирает на пару секунд, а затем продолжает свой путь. Не оборачивается. Ничего не говорит. Ссыкло.