Лучше, чем ничего

Артём Наконец-то долгожданный отпуск. Я обещал, что мы с Шуриком первую неделю будем отсыпаться? Мужик сказал — мужик сделал. Уже третий день кряду мы живем по принципу «позавтракал-поспал-пообедал-поспал-поужинал-повтыкал-в-телик-поспал». Постоянно в таком режиме жить не рекомендую, но после очень напряженных месяцев работы подобные отсыпные жизненно необходимы. Я-то под конец еще держался, а у эмоционального Миронова резьбу срывало чаще, чем подтекала канализация в соседнем квартале (а там уже третий год трубы меняют, да все никак). Разлепляю глаза и кошусь на часы. Десять утра. Или вечера. Так сразу и не понять благодаря сбившемуся режиму и тотальным блэкаутам на окнах. Спать хочется нещадно, так что сперва я даже не соображаю, а на хрена я собственно проснулся? Может, мне нужно в туалет? Прислушиваюсь к своему телу. Нет, ни хрена. Тогда пожрать? Тоже мимо. Но что-то же меня разбудило? Ах да… По кровати прокатывается еле различимая вибрация входящего звонка. Тянусь к своему телефону на тумбочке. Касаюсь прохладной глади. Нет, источник вибрации не с моей стороны. Значит, виновник моего пробуждения — телефон Шурика. В потемках нащупываю плечо Миронова. Вот уж что-что, а сон у Шурика крепкий. Видели видосы, где родственники, без возможности попасть в квартиру, вызывают МЧС, взламывают дверь, а к ним навстречу выходит заспанный хозяин квартиры, который каким-то чудом проспал предыдущие часы стуков, звонков и взлома двери болгаркой? Вот Миронов из этой компании крепко спящих недотеп. Иногда мне кажется, что Шурик не проснется, даже если в метре от него начнет играть оркестр, но при этом распахнет глаза, если я, оказавшись за три тысячи километров от него, получу в свой адрес комплимент. Я вам зуб даю, смс с текстом: «Кобелина вонючая!», придет еще до того, как я успею что-то ответить гипотетической собеседнице. — Шурик, — зову я тихо, при этом несильно пихая парня в плечо. Спит он крепко, но, если разбудить его резко, можно и по рылу с локтя получить. Так что делать все следует аккуратно, на всякий случай рыло свое отведя как можно дальше от возможного эпицентра эмоционального всплеска. — М-м-м? (Че надо?) — раздается сонное со стороны подушки. — Тебе звонят, — шепчу я. — М-м-м. (Плевать) Вибрация продолжает сотрясать кровать. Чем сильнее я пытаюсь ее игнорировать, тем больше заостряю на ней внимание. Если честно, непрекращающийся входящий бесит. — Шурик, — я невольно перехожу на рык. — М-м-м?! (Ну что еще?!) — выдыхает мой благоверный с истерическими нотками в мычании. — Телефон, блядь! Либо возьми трубку, либо выключи! Шурик медленно принимает сидячее положение, при этом почему-то напоминая мне девочку из «Изгоняющего дьявола». Налипшие на лоб и щеки рыжие волосы делают Шурика похожим на привидение. Миронов, кинув на меня сонный, но испепеляющий взгляд, лениво дотягивается до телефона и прикладывает его к уху. — Да. О, привет… Время ви… А? О. Хм… Э… Ну? Ого. Гм… Так. Вот оно что. Ладно. По рваным репликам Шурика сложно понять, о чем разговор. Вряд ли звонок поступил из клуба междометий, верно? Миронов отключает телефон и падает на подушку. Веки его мгновенно смыкаются, а дыхание становится ровным. И все бы хорошо, но у меня закрадываются легкие подозрения: а что, если это один из тех эпизодов, когда Шурик что-то делает, на самом деле плохо осознавая это из-за того, что он просто толком не проснулся?! Однажды я так договорился с Мироновым поехать на дачу, а в день поездки мне закатили скандал, потому что: «Ты мне ничего не говорил!». А в другой раз Шурику в выходной позвонили с работы и попросили выйти сверхурочно. Это я слышал четко. Но на работу он не вышел, а в вечер понедельника пришел злой как черт и два часа расписывал, какое у него наглое начальство. — Только вдумайся, заявили мне, что звонили и обо всем со мной договорились! Якобы я согласился, а потом не пришел, тем самым подведя все производство! Я, по их мнению, совсем ку-ку?! Знаю, следовало сказать правду, но Шурик был таким разгневанным, что я предпочел засунуть язык в жопу и позже на других примерах (более безобидных) дать ему понять, что иногда в полусонном состоянии он действительно раскидывается обещаниями, чтобы через мгновение о них забыть. Миронов вроде бы внял моим словам, но какой в этом толк, если, будучи сонным, он продолжает соглашаться на что угодно? Постойте, на что угодно?! И почему я не подумал об этом раньше. Надо бы к нему как-нибудь под… — Шурик, — зову я парня, касаясь его покрытого веснушками плеча. Внезапные мысли о сексе приходится отгонять от себя ссаными тряпками. Все пошлости оставим на вечер. — М-м-м… (Отстань…) — Кто звонил? — М-м-м? (Какое тебе дело?) На самом деле никакого. Но если ты вновь кому-то что-то пообещал, моя задача подстраховать твою сочную задницу. Так что разузнать о теме звонка мне необходимо как никогда! — Шурик, просто ответь, — прошу я тихо, но настойчиво. — Денис, — бросает он невнятно. Денис-Денис-Денис. Роюсь в памяти, пытаясь сообразить, о ком речь. Ах да, тот самый хуй, который полгода назад прислал мне совместную с Мироновым фотографию, таким образом пытаясь отвадить от него мерзкого бывшего (меня). Этот самый Денис, из-за которого у меня пердак горел так сильно, что зарево было видно в Антарктиде? О том Денисе речь, да? — И че ему надо? — задаю я вопрос, возможно, чуть грубее необходимого. Шурик уже тысячу раз объяснил мне ситуацию и возложил вину за нее на свои хрупкие плечи, но я все равно этого мужика недолюбливаю. Так и хочется встретиться с ним нос к носу и хорошенько вдарить по его улыбающейся роже. — Он приедет через час, — продолжает сонно бормотать Миронов. — Куда? — охуевше вскакиваю я с постели. — Сюда. — Нахуя? — Детей оставит. Что? Стоп. Блядь. ЧТО?! — Каких детей?! — я начинаю повышать голос, но не потому, что злюсь, а потому что паникую. Не люблю, когда вообще не понимаю, что происходит. А если в это «не понимаю, что происходит» вклинивается упоминание чужих детей, пиши пропало! — Да блядь, — рычит Шурик, садясь на постели и с сонным прищуром пялясь на меня. В каждом его движении легко читается немой вопрос: «Че доебался?!». — У него жена рожает третьего. Прямо сейчас. В эту самую секунду. На полторы недели раньше запланированного. А у них партнерские роды. И как назло, родители Дениса только завтра приедут из Сочи, а родители жены живут за пятьсот километров и только выехали в сторону города. А роды туточки. И получается, что двоих старших детей оставить не с кем. Он обзвонил уже всех друзей и знакомых. Брать детей на роды — не вариант. Оставлять жену рожать без его поддержки он тоже не хочет. И детей деть некуда. Вот он и попросил… — Шурик внезапно спотыкается. — …меня… — блеет он. — То есть нас… — Миронов начинает хрипеть, как если бы подавился косточкой или стал жертвой внезапного приступа астмы, — …полдня посидеть с его старшими. Последние слова Миронов выдавливает из себя, при этом бледнея, как полотно. Кажется, только сейчас он осознает, на что подписался. Доброе утро, котенок. Ты так чудесно обосрался этим утром, что аж смотреть страшно. — А старшим сколько? — я стараюсь сохранять спокойствие. Ругаться на Шурика сейчас бесполезно. Да и, чего греха таить, помнится, мне с одним-то ребенком тяжко приходилось, а у Дениса на руках двое, плюс жена и третий на подходе. Чисто с человеческой точки зрения я прекрасно понимаю панику мужика и готов поддержать его в этот непростой период. В конце концов, возненавидеть его я еще успею, верно? Детишки-то ни в чем не виноваты. — Три года и пять, — выговаривает Шурик бледными губами. — И они… едут к нам? — выдыхаю я после мучительно долгой паузы. — Д-да? — выдыхает Шурик с вопросительной интонацией. Ты меня спрашиваешь, Миронов?! — Да? — возвращаю я вопрос Шурику, который уже ни хера не сонный. Сейчас он выглядит как человек, который летел в Дубаи, но приземлился в Мухосранской области Задерьмовского района где-то на задворках Ада. — Да, — на этот раз Миронов кивает без вопросительных знаков в глазах. — Прямо сейчас? — продолжаю я задавать уточняющие вопросы, а у самого в голове уже запускается адский мыслительный процесс. Три и пять лет. Твою мать. Это вам ни хрена не шутки! — Прямо… сейчас… — Шурик будто бы сам поражён своими словами. Он еще мгновение изображает каменное изваяние, после чего резко срывается с кровати и бежит прямиком в ванную комнату. — А У НАС СРАЧ! — неожиданно орет он на всю квартиру. — НАДО СРОЧНО МЫТЬ! — Мыть, что? — хмурюсь я. — ВСЁ! Эй, Миронов, не перебарщивай. Натягиваю штаны, параллельно с этим пытаясь вспомнить три и пять лет Сани. Блин. В этот промежуток его жизни мне здорово помогали батя с мамой. Конечно, и я сыном занимался по мере сил, но гуру воспитания меня однозначно не назвать. И это не говоря уже о том, что для детей Дениса мы — два незнакомых мужика. Женщин они бы попроще восприняли, но мужиков… Блин, черт знает. Бедолаги страшно перепугаются. Шурик уже через минуту хватает пылесос и проходится по всей квартире, пока я не жравши, не сравши и даже не умывшись, мою окно на кухне, потому что, по словам Миронова, сделать это следовало «еще вчера». Мои заверения в том, что дети трех и пяти лет вряд ли подмечают чистоту окон, оказываются неубедительны. Весь следующий час мы, как сбежавшие из психушки шизофреники-чистюли-рипофобы в остром приступе ОКР, педорим квартиру с таким усердием, будто от этого зависит наша жизнь. Вот-вот в квартиру ворвется полиция чистоты и возьмется засовывать пальцы во все темные щели моей квартиры в поисках очагов пыли. Уверен, мы бы педорили квартиру и большее время, если бы оно у нас было. Я как раз домываю вчерашнюю посуду, когда квартира наполняется трелью старого дверного звонка. Шурик, вспотевший и запыхавшийся, за время сгорающей спички, как в армии, меняет футболку на чистую и бежит открывать. Я, натянув на себя первое, что попадается под руку, выхожу в коридор вслед за ним. Во мне мешается невероятный коктейль из эмоций. Так, по крайней мере, я думаю, пока не встречаюсь взглядом с тем самым Денисом. Чувак выглядит так, будто только что пересек Тихий океан на скорлупке от тыквенной семечки. Глаза шальные, на голове колтуны, на плече засыхает шматок геркулесовой каши, рубашка застегнута криво, он весь в сумках, в детях, в панике и одной ногой в могиле. Шурик, будучи человеком эмоциональным, тут же заражается чужой суетливостью, и вот у меня в коридоре кислород заменяет паника. Два взрослых человека на взводе, два маленьких человека испуганы и почти доведены до слез просто наличием рядом каких-то страшных дядек. Я стою с непроницаемым ебалом, предвещая себе ни хуя себе какой веселый день. — …а еще им нельзя есть… — Денис пытается в одну минуту впихнуть в нас многостраничную инструкцию по тому, как следует обращаться с его детьми. Шурик пытается все запомнить, но уже через секунду начинает всхлипывать и дрожать из-за чувства бессилия. Две девочки с большими напуганными глазами переводят взгляд от отца на рыжего дядю и обратно и начинают тихо хныкать, не понимая, что происходит, но на всякий случай решив внести свою лепту в общий эмоциональный напряг. Компанейские девчонки! — Так… — говорю я громко, но как можно дружелюбнее. Четыре пары глаз устремляются на меня. — Денис, можешь на нас положиться. Мы позаботимся о девочках. И да… Я тебе клянусь, мы умеем читать, — киваю я на мятый листок бумаги в руках отца. То, что девочкам можно и нельзя, ранее ему самому наверняка написала жена. Это не значит, что Денис — профан в плане собственных детей. Просто матери всегда склонны перестраховываться. И правильно делают. У дрожащего от усталости Дениса я забираю половину сумок (тех, что для детей) и мятую инструкцию, исписанную мелким шрифтом, а затем гляжу на девочек. — Привет, — улыбаюсь я им, присаживаясь на корточки. — Меня зовут Артем. А вас? Девочки переглядываются, затем смотрят на отца, будто ожидая, что он ответит за них. Но у Дениса одно полушарие мозга в коме, второе — в родильном отделении теряет сознание, наблюдая за появлением нового человека. — Лиза, — представляется старшая девочка. — А она Настя, — кивает она на младшую сестру. — Астя, — повторяет девочка помладше. — Что ж, как насчет того, чтобы классно провести этот день вместе? — предлагаю я. Девочки нерешительно кивают и идут вслед за мной на кухню, то и дело оборачиваясь на отца. Шурика и Дениса мы оставляем вдвоем охуевать от этой жизни. Шурик О чем я только думал?! Мне Майский, конечно, говорил, что я спросонок могу творить дичь, но, честно говоря, до сегодняшнего утра я в его слова не верил, думая, что он просто надо мной подшучивает. Что ж, я страшно ошибался! Готов признать свою ошибку! Единственный, кто все это время подшучивал надо мной — я сам! Согласиться присматривать за двумя маленькими детьми! Это что за извилина у меня в голове придумала такой прикол?! Я же в детях совсем не смыслю! Я их даже чуточку боюсь! Или не чуточку! Они кажутся хрупкими и вместе с тем жестокими и пугающими! Не зря же самые страшные хорроры — это те, где одну из главных ролей играет ребенок! Пока я пытаюсь отдышаться после экстренного вылизывания всей квартиры, Денис пытается отдышаться после марш-броска через весь город. Понятное дело, он на машине, но поездка явно далась ему тяжело. — Не переживай, — кладу я руку ему на плечо, сам при этом пиздец как переживая. — Все будет хорошо. Мы присмотрим за девочками, а уже вечером вы все вместе поедете домой, — пытаюсь я приободрить коллегу. У него под глазами тени размером с мой кулак. Он вообще сегодня спал? А вчера? Денис выглядит дезориентированным в пространстве и времени. Видок такой, будто вот-вот родит не его жена, а он сам. — Да. Хорошо. Спасибо! Я правда не знал к кому еще… дети же… Никто не хочет брать ответственность… А я… ну ты понял… — он говорит сбивчиво, то и дело делая глубокие вдохи, как если бы не мог надышаться. — Я сам не понимаю, о чем я думал, но… Никто из близких друзей не… Я ведь не пожалею об этом решении, верно? Я знаю тебя кучу лет. Если не доверять тебе… то кому?! Жена меня убьет! — Может, чаю? — предлагаю я, замечая, что мой коллега в шаге от нервного срыва. Не уверен, что Дениса можно оставлять в таком состоянии, не то что пускать за руль. — Нет. Мне уже пора! Схватки начались еще два часа назад! Мне… Денис резко кидается к лестничной площадке. — Постой! — окликаю я его. — Давай мы вызовем тебе такси! В таком состоянии за руль садиться никак нельзя! — кричу я Денису в спину, но тот даже не оборачивается. Решив вопрос с детьми, он уже на полпути к жене. Даже представить не могу, что он сейчас чувствует. Думаю, уровень его переживаний мне недоступен хотя бы потому, что я бы уже валялся на полу и пускал кровавую пену от такого уровня стресса. Я бы такого давления точно не выдержал. Денис исчезает из моего поля зрения, но еще какое-то время я, тупо стоя в дверях, пытаюсь переварить неожиданно свалившееся на голову… счастье. Двое детей. С нами. Целый день. Да поможет нам Бог. Но масштаб катастрофы мной, возможно, немного преувеличен. Понимаю это, зайдя на кухню и пронаблюдав, как Майский замешивает яйца с молоком для будущего омлета. Духовка гудит нагреваясь. — Не проще ли пожарить? — зачем-то спрашиваю я. — Проще. Но мелким лучше бы обойтись без жареного, — стучит он пальцем по мятому листку с указаниями, чем детей лучше кормить, когда у них дневной сон и какие имеются привычки. Девочки сидят на стульях у стола и то ли стесняются, то ли напуганы. — Меня зовут Саша, — представляюсь я, присаживаясь на стул рядом с ними и упираясь локтем в новый стол, купленный только вчера. Очень удачно, между прочим. Вышло бы скверно, если бы дети лицезрели останки прошлого предмета мебели, который буквально развалился под нами с Майским. Фу, я бы детей к нему и за километр не подпустил. — А вы, значит, Лиза и Настя? Приятно познакомиться, — я протягиваю девочкам руку. Лиза пожимает мне палец. Настя начинает плакать. Причем так резко и так громко, что я аж вздрагиваю. Майский без лишних слов сует мне в руки миску с венчиком, а сам подхватывает Настю на руки и начинает ее успокаивать какими-то дурацкими детскими шуточками. Лиза же внимательно наблюдает за тем, как я замешиваю яйца. — Хочешь попробовать? — спрашиваю я. — Да! — обрадованно восклицает девочка. Майский кидает на меня полный ужаса взгляд, но смысл его я понимаю лишь через минуту, когда в яйцах оказывается стол, стул, пол, холодильник, плита, маленький телевизор, я и Лиза. Артем в немом шоке, но вслух, вместо легко читающегося в глазах мата, выдает: — Ничего страшного. Сейчас все уберем. В ответ на это начинает плакать еще и Лиза. Честно говоря, мне хочется к ней присоединиться, но как бы Артем не накинул себе на шею петлю среди троих рыдающих людей. Беру себя в руки и быстро успокаиваю Лизу, заверяя, что ничего страшного не произошло. — Хорошо, что нам оставили сменные вещи, — кивает Майский на две большие сумки. А я-то удивлялся, на кой черт на половину дня столько вещей. Начинаю понимать… — Но сперва надо бы тебе ее помыть, — добавляет он, рассматривая Лизу, в волосах у которой красуется желток. Как так получилось, ума не приложу. — Мне? — вздрагиваю я. — Тебе, кому же еще? Как видишь, меня оккупировали, — кивает он на Настю, которая обнимает его за шею и то и дело подвывает красоты ради. — Но я не знаю, как мыть детей! — шиплю я в панике. — Набери в ванну воды. Но не очень много. Умой ей лицо, а с остальным она справится сама. Ей ведь пять лет. Она уже взрослая, — подмигивает он Лизе. — Да, я уже взрослая, — кивает девочка, гордо вздернув нос. Комментарий Майского явно ей льстит. Поход в ванную превращается в потоп. Пока я в раскоряку вытираю пол, Лиза, укутанная в большое махровое полотенце, со смехом убегает обратно на кухню. Я плетусь вслед за ней, мокрый до трусов. Понимаю, что нет еще и десяти утра, а я уже мертвецки устал. Родителям следует ставить памятники. Где они берут столько энергии для детей, черт их знает. Поразительно, но пока мы с Лизой пытаемся вытянуть из ее волос яичную массу, Артем успевает не только успокоить Настю, но еще и прибраться на кухне и поставить готовиться омлет. Это какая-то магия вне Хогвартса. — Я тж хоч мца, — выдыхает Настя, видя счастливую Лизу. Что? Я не понял ничего, кроме «Я». — Искупаем тебя попозже, хорошо? А сейчас перекус, — Артем вытаскивает из духовки стеклянный противень с готовым омлетом. Невероятный запах распространяется по кухне. — Фу-у-у, — качает головой Настя. — Не буду, — соглашается Лиза с младшей сестрой. — Как хотите, — пожимает Артем плечами, сохраняя самообладание в момент, пока я сам не знаю, куда деться от сотрясающего меня раздражения и паники. — Но я предупреждаю, нет омлета — нет мультиков. — Мультиков? Детские глаза загораются. Девочки деловито рассаживаются по кухонным стульям и ждут ужасной пытки омлетом, за которой последует награда в виде мультфильма. А Майский хорош… Ему об этом не скажу, но черт… Он отлично ладит с детьми, и, кажется, знает, как внушать им уважение без запугивания. Мне такое недоступно. В моей семье все было иначе. Нет-нет, мама и папа, у меня действительно замечательные люди. Не без приколов, но без них вообще никто не обходится. Но на самом деле они приятные, воспитанные, спокойные и очень добрые. Наверное, поэтому главой нашего семейства считается бабушка по материнской линии. Таких стерв еще поискать. По-моему, она училась отравлять людям жизнь у самого сатаны. Мама всегда оправдывала ее выходки тяжелой юностью. Но по-моему, жизнь была тяжелая у всего ее поколения, но отборной тварью стала только бабушка. Да простите вы мне такие плохие слова. Когда размышляю об этом, самому становится стыдно. Но ненадолго. Достаточно вспомнить, как бабушка обращалась со мной в детстве, чтобы понять, что мои к ней претензии не безосновательны. Прямо сейчас, смотря, как Лиза и Настя воротят нос от приготовленного им блюда, а в ответ получая только теплую улыбку, неожиданно ощущаю лютую зависть. У нынешних родителей в открытом доступе множество информации и о воспитании детей, и о детской психологии, и о многом другом. Если использовать информацию с умом, наверное, можно избежать ошибок, которые когда-то наделали наши родители. Но это не точно. Каждый ребенок — отдельная уникальная личность. И то, что подходит одному, точно не подойдет другому. Это сложно. Воспитание — самая неблагодарная и тяжелая работа, в которой любая ошибка может вырасти в нехилую травму. Одна только мысль об этом наверняка мучает большинство молодых родителей. Хочется сделать все правильно, при этом сохранив баланс «добра» и «зла» и не превратить ребенка в тирана излишним балованием или в забитого котенка из-за излишних запретов. Короче, чем больше я об этом думаю, тем четче понимаю, что я сам стал бы ужасным родителем. Все мои познания в воспитании сводятся к единственному тезису: не делать как мои родители. А они, какими бы хорошими людьми ни были, в свое время совершили одну катастрофическую ошибку: оставили старшего ребенка на воспитание злобной бабушке, которая ненавидит детей. Это я сейчас про себя. Я старший ребенок. В момент моего появления в семье денег еще не водилось, потому бабушка — самопровозглашенный хозяин дома, отправила родителей работать, пообещав сыграть роль няньки. По факту же… По моим воспоминаниям она все больше надо мной измывалась. Она хлестала меня крапивой, если я отходил от нее на улицу даже на шаг. Она лупила меня шнуром от утюга за плохие отметки. Она старая женщина, в руках которой никогда не было какой-то аховой силы, так что я бы не назвал эти акты насилия прям избиением. Если подумать, это было не так уж и больно. Скорее страшно и унизительно. Она не разрешала мне выбирать одежду. Она не разрешала мне выходить из-за стола, пока я не запихну в себя всю еду, даже если не голоден. Она не разрешала мне с кем-то дружить, считая, что сама она — лучшая компания. Я ее боялся и ненавидел, но и любил тоже. Не знаю, как объяснить… думаю, самое страшное в моей бабушке то, что ее мнение — единственная истина в инстанции. Всегда. Вся родня всю жизнь маршировала под ее зычный клич. Маршировал и я до самого университета. Она всегда бравировала несколькими утверждениями: она старше, а значит, мудрее (нет); она взяла на себя воспитание старшего не вовремя появившегося на свет ребенка, а значит, ей все должны (нет); она святой человек, а все вокруг черти (тройное нет). Когда я поступал в университет, открылась страшная тайна, из-за которой между мной и бабушкой пробежала черная кошка. Нет, я сейчас не про свою ориентацию. Я сейчас про свой истеричный характер. Бабушка отличалась (да и сейчас под сраку лет вряд ли изменилась) вспыльчивостью и склочностью. Она могла устроить истерику на ровном месте и этот невероятный талант передала мне по наследству. В споре она редко обращалась к рассудительности и вдумчивым фактам, предпочитая впадать в ярость, начинать рыдать и кидаться предметами. Никого не напоминает? Ха-ха-ха, пусть и не смешно. Я стал тем, кого боялся и ненавидел. Что может быть ужаснее? В школе я не так походил на бабушку. Думаю, все изменилось в момент, когда я решил в кои-то веки самостоятельно выбрать свой жизненный путь. Я захотел поступать в строительный университет. Родители всецело меня поддержали. И тут вылезла бабушка. Знаете такой особый сорт людей, которые лезут в любой вопрос не потому, что им действительно интересно, а просто чтобы в любой теме держать тебя под контролем? Типичная моя бабушка. Она почему-то вбила себе в голову, что мне следует идти в экономисты, и заявила, что пока я проживаю на ее харчах, мне следует подчиняться и идти учиться, куда пожелает она. В этот момент во мне будто бы что-то надломилось. Во-первых, и я, и она сама проживали на харчах моих родителей. Бабушка принципиально не прикасалась к своей пенсии, копя… не знаю, на что. Во-вторых, какого черта ты лезешь в выбор моей профессии? Не тебе же следующие пятьдесят лет работать в данном направлении! А мне! Так какого хера?! Каждый раз, когда родители делают за детей выбор, который повлияет на всю жизнь их чада, они осознают, какую фатальную ошибку могут совершить? Я бы побоялся брать на свои плечи такую ответственность. В ответ на заявление бабушки я вышел из себя в первый раз, но далеко не в последний. Будто бы вся та злоба и неадекватность, которые копились во мне первые восемнадцать лет, нашли выход и вот уже который год бесконтрольно выплескиваются из меня, как дерьмо из дырявого горшка. Впрочем, в последнее время стало лучше. Это замечаю и я, и Артем. Мое состояние будто бы начинает стабилизироваться. Не в последнюю очередь благодаря Майскому, который при каждом моем эмоциональном всплеске умеет меня заземлить. Обычно своим членом. Великолепный инструмент. Всем бы посоветовал, не будь я собственником. Не знаю, подозревает ли Артем, как благотворно на меня влияет своим спокойным нравом. Мне кажется, Майский, в силу распиздяйского характера, не сильно задумывается о таких вещах. Мне же лучше. Иначе, когда я в очередной раз буду орать на него за то, что он бесит меня своим спокойствием, ему будет чем ответить. Да, он меня и бесит своим нравом, и успокаивает. Все одновременно. Не знаю, как такое возможно, но я чувствую, что куда уверенней стою на ногах и мир вокруг уже не кажется таким враждебным. А если и кажется, я напоминаю себе, что переживаю все неприятности не в одиночку, как в последние годы. Одна только эта мысль здорово успокаивает. Помимо истерик, моя бабушка обладает еще и талантом к показухе. Перед незнакомцами она всегда божий одуванчик. Да что перед незнакомцами, даже перед собственной дочерью и зятем. Если на мне появлялись синяки, она тут же начинала хлопать глазками и причитать, что глупая не уследила за мной, хотя часом ранее сама ударила меня по руке. Мама ей верила. Я сперва этому факту удивлялся, а затем узнал, что и ее саму воспитывала ее бабушка, то бишь моя прабабушка. И там человек был действительно добрый и заботливый. Мама думала, что и здесь будет такая же ситуация. Ни хера подобного! Так вот, перед другими людьми бабушка добрая и чарующая дама. И только я знаю ее гнилую натуру. Средний брат и младшая сестра воспитывались уже родителями. Бабушка, немного поиграв в дочки-матери, поняла на моем примере, что дети — это, оказывается, тяжелый труд и тонна терпения, а не любопытный пазл, который в любой момент можно отложить до лучших времен. В общем, так как только я отравлял бабушке жизнь своим существованием (младших нянчила уже мама), да еще и пошел поперек ее желания относительно университета, я стал для нее врагом народа номер один, и она взялась искать повод для того, чтобы оградить меня от остальной семьи. И в конечном счёте у нее это получилось. Сейчас, смотря на поведение бабушки более взрослым взглядом, я осознаю, что она — несчастный человек. И ее поведение было неким кличем о помощи, которого так никто и не услышал. Это не значит, что я готов ее простить, но и так категорично я к ней больше не отношусь. У меня есть Артем, который меня и заземлит, и успокоит, и выебет, когда надо. У бабушки никого не было. Мне кажется, в некоторой степени она так и не смогла оправиться после смерти деда. Может, дело в этом. А может, она просто сама по себе такой тяжелый человек. Хер знает, теперь во всем этом уже поздно разбираться. Чем думать об эмоциональном состоянии бабушки, мне бы лучше почаще задумываться о собственной психике. Я за последние десять лет к каким только методикам не обращался, чтобы угомонить внутреннюю истеричку. Я занимался йогой, пытался слить эмоции в спорт и секс, ходил к психотерапевту (или, если быть точным, к психотерапевтам, так как не так уж и легко найти специалиста, который бы подходил лично тебе), пил таблетки (а их подбор — это тоже штука непростая), медитировал, пытался во всякие дыхательные практики, изучал тему эмоционального интеллекта и так далее и тому подобное. Единственное, что я пока не делал, это не обращался к шаманам! И то лишь потому, что не верю во всякие магические способности. Верю я исключительно в психотерапию и подумываю, а не вернуться ли к ней в ближайшее время. Но это пока так, планы на будущее. Страшно осознавать, что злая бабка, которую я боялся в детстве, теперь я сам. Я не хочу, чтобы рядом со мной мучились так же, как рядом с бабушкой. А мама и папа хлебнули горя из-за ее закидонов, в этом я даже не сомневаюсь. Возможно, хлебают до сих пор. Я понимаю, что мой нестабильный эмоциональный фон бьет не только по окружающим, но и по мне самому. Любопытно, а бабушка это осознавала? И делала ли она хоть что-то, чтобы это изменить? Вряд ли… Люди старой закалки редко верят в психологию как таковую. Думают, что все это блажь. И очень зря. Бабушка быстро нашла способ для мести. Она каким-то образом узнала о моей ориентации и закатила мне такой скандал, что я затем рыдал несколько дней кряду. Она кричала, что я неблагодарный, грязный извращенец. Она кричала, что лучше бы я сдох. Она кричала, что не желает больше видеть меня в своем доме (хотя квартира, в которой все мы проживали, принадлежала отцу). Она меня растила, кормила, одевала и обувала, а я не сдержался и стал готкой. Ой, простите, то есть геем. Старый мем еще никогда так хорошо не вписывался в мою жалкую жизнь, как в тот вечер. И вот после этого начался настоящий ад. В течение нескольких лет вплоть до окончания университета бабушка при любом удобном случае бралась меня шантажировать. Она обещала, что расскажет о том, какой я мерзкий, родителям. Более того, она обещала растрезвонить всей родне, а затем прийти в мой университет и обязательно рассказать всем о моей гнилой душе каждому, кто попадется ей на пути. А я слушал все это и точно знал: это не пустые слова. Она может. Она сделает. Не удивительно, что как только у меня появилась возможность, я к херам съехал и почти полностью оборвал с родней все связи. Я уверен на все сто процентов, что в тот же вечер бабушка обзвонила всех, даже самых дальних родственников, чтобы рассказать, что я гей. Имелись звоночки в виде сообщения от младшего брата, в котором он сообщил, что ему стыдно иметь такую родню. Я после этого удалил основную страницу в ВК, и еще месяц рыдал в подушку. Конечно, мой телефон остался у мамы и папы. И мы до сих пор созваниваемся. За все это время они ни разу не обмолвились о моей ориентации. То есть они знают, что я гей. Я знаю, что они знают, что я гей. Но мы так об этом и не поговорили. Смех да и только. Иногда я представляю тот злополучный вечер: бабушка собирает всех у кухонного стола и провозглашает, что я вонючий содомит. Мама и папа, скорее всего, кинулись меня защищать, но вскоре замолкли под давлением этой мегеры. Брат-подросток, пока еще не сильно эмпатичный, тут же встал на сторону бабушки, ибо он у нее в любимчиках. А сестра, слишком маленькая, чтобы понимать масштаб катастрофы, просто бы переводила взгляд с одного взрослого на другого. Тёма до сих пор думает, что я так и не поделился с родителями своей ориентацией и что сторонюсь их, потому что мне стыдно признаваться им в том, что я гей. На самом деле мне стыдно признаваться Майскому, что я рохля, так и не сумевший отстоять себя перед бабушкой. По факту я просто сбежал. Гордиться нечем. И у меня какая-то дикая детская потребность рисовать мою семью в глазах других людей идеальной. Такой бы она и была, если бы не несчастная бабушка. Тоже своего рода позерство, верно? Еще один подарок от бабули. Почему я все это внезапно вспоминаю сейчас? Потому что смотрю, как Артем относится к детям, и невольно задаюсь вопросом: а каким бы человеком стал я, будь у меня такая родительская любовь и понимание? Этого мы уже никогда не узнаем. Артём Я достаточно быстро осознаю, что в четырех стенах с двумя маленькими детьми оставаться никак нельзя. Пока они немного дезориентированы, но если хоть на мгновение призадумаются о том, что рядом нет ни мамы, ни папы, истерики не избежать. После завтрака, большая часть которого оказывается на полу, я интересуюсь у девочек, чем бы они хотели заняться. Ответ приходит незамедлительно и меня совсем не удивляет. — Ты обещал мультики! — восклицают Настя и Лиза в унисон. — А какие именно? — Три кота! Помню, как мы с Саней вставали в выходные в шесть утра, потому что в это время по телевизору показывали «Черепашек-Ниндзя», «Людей Х» и «Сейлор-мун». Саня смотрел все это еле-еле разлепившимися сонными глазами. Удивительно, на что дети способны ради любимых мультиков. Про «Три кота» я слышу впервые, но легко нахожу их на Кинопоиске. Будь я менее опытным в плане воспитания, и я бы разрешил девочкам смотреть мультики весь день. Если посадить ребенка у телевизора, можно спокойно прожить несколько часов. Но так нельзя. Они затем либо вообще не заснут днем, либо заснут, но сон будет плохим. А если дневной сон не удался, вторую половину дня можно смело приписывать к аду на земле. И если даже к этому времени детей уже заберет Денис, я ему такой скверной судьбы не желаю. Да, этот мужик мне не нравится. Но прямо сейчас мои личные эмоции я смело засовываю себе в жопу. У него жена рожает. Дети без должного присмотра. Он и так в шаге от инфаркта, и мне не хочется делать эту ситуацию еще тяжелее. Поэтому я говорю: — Только одну серию. Девочки радостно кивают. Я включаю серию на своем ноуте, то и дело поглядывая на бледного растерянного Шурика. По-моему, Миронов до сих пор не осознает, что происходит. Я же все острее понимаю, что на моем попечении сегодня не два, а сразу три растерянных человека. — А что мы будем делать, когда серия закончится? — плаксиво шепчет он. — В парк пойдем, — заявляю я с улыбкой. — Им следует устать. Набегаться. Напрыгаться. Надышаться свежим воздухом. — Ты уверен? — пугается Шурик. — Там же полно народу. Мы углядим? — Их двое, нас тоже. Куда ж мы денемся? Конечно, углядим, — заверяю я Миронова. — Хорошо, что парк рядом. Иначе бы пришлось вызывать два такси, — пытаюсь я найти в столь непростой ситуации плюсы. — Это еще зачем? — хмурится Шурик. Затем, что у меня нет и одного детского кресла в машине, что уж говорить о двух. Без кресел могут штрафануть. Но это полбеды. Без кресел перевозить детей реально опасно. Не уверен, что готов так рисковать чужими жизнями. Пока девочки заняты мультиком, мы спешно переодеваемся в комнате Сани. Сперва Шурик очень смело натягивает на себя белую рубашку, но я быстро уверяю его в том, что выбор дерьмовый. — Если ты идешь на прогулку с маленькими детьми, наряжайся в костюм бродяги, то есть выбирай все самое старое и темное. И не забудь взять сменную одежду на всякий случай. — Зачем? — Ну а вдруг Настя описается у тебя на руках? — Она может описаться?! — восклицает Шурик в ужасе. — Конечно может, ей три года. — Тогда давай наденем подгузник. — Наденем, если их положили. Но вообще в это время приучают к горшку или туалету, так что она от подгузника в восторге не будет. А мы не имеем права лезть в чужой воспитательный процесс. — Зато имеем право быть описанными? — бурчит Шурик. — Один день походит в подгузниках, ничего не случится. Кто ее вообще спрашивает, что ей удобно, а что нет? — всплескивает он руками. — Я спрашиваю, — улыбаюсь я. Шурик тут же тушуется и краснеет. — Я… я ужасный человек, да? — спрашивает он испуганно. — Абсолютно точно нет! Не переживай, — поспешно хлопаю я его рукой по плечу. — Люди склонны не понимать множества мелочей, пока у них не было своих детей. В этом нет ничего ужасного, я тебя уверяю. Раздражаться — это нормально. Злиться, обижаться, считать некоторые вещи абсурдными — все это в пределах нормы. Ненормально сливать свое недовольство на детей. Они тебя не понимают так же, как и ты их. Держи это в голове. — Зачем? У меня никогда не будет детей, — бросает Миронов тихо. Я понимаю его переживания на сей счет, но не думаю, что все настолько невозможно. — Есть суррогатное материнство, — напоминаю я. — Как минимум. Думаю, можно найти и другие выходы из ситуации в случае, если ты правда захочешь ребенка. Если честно, я впервые слышу об этом от Миронова, так что слегка сбит с толку. Шурик правда думал о детях? — Нет, я имею в виду, что мне нельзя иметь детей, — поспешно поправляет себя Миронов. — Ты же знаешь, какой я. — Какой? — хмурюсь я. Заебы заебами, но к всепоглощающей самоненависти я тебе скатиться не позволю. На самом деле Шурик — замечательный человек, просто сам он этого признавать не желает, сколько бы примеров я ему ни приводил. Да, в обыденности он бывает несдержан, но я готов дать руку на отсечение, если у меня произойдет катастрофа, он будет одним из немногих, кто встанет рядом и возьмется разгребать мои проблемы. Короче, может он и немножечко с ебанцой, но человек надежный. Я могу на него положиться. У меня таких людей рядом по пальцам одной руки пересчитать. Саня, Дитрих, отец и Шурик. И это дорогого стоит. — Ебанутый. Таким, как я, детей иметь нельзя. Я только испорчу им жизнь! — уверяет меня Миронов. Я закатываю глаза. Шурик не самый простой на характер человек, но вот так ставить на себе крест… — Глупости, — качаю я головой. — К своему ребенку всегда особое отношение. Плюс, когда в жизни появляется дитё, на тебя возлагается больше ответственности. Под влиянием этой ответственности ты, так или иначе, меняешься. — Не уверен, что я способен измениться настолько, чтобы… — Миронов спотыкается и шумно вздыхает. — Признание своих проблем — это первый шаг к их решению, — пытаюсь я приободрить благоверного. — Если боишься, что не справишься сам, всегда можно обратиться за помощью. Понимаю я, какую совершил ошибку, уже через секунду после того, как произношу эту фразу. Миронов резко багровеет. — Намекаешь на то, что я псих?! — Ничего подобного! — тут же активно отнекиваюсь я. Намекаешь на это исключительно ты, Шурик. Не перекладывай с больной головы на здоровую. Дабы избежать ненужного скандала, я выскакиваю к девочкам. Серия «Трех котов» как раз завершается. Я сообщаю им, что мы идем гулять в парк, и те радостно кричат, спрашивая, а купим ли мы им мороженое. — Купим, — заверяю я детей, и они бегут в коридор. Я следую за ними. Замыкает цепочку недовольный Шурик. Мы собираем в несколько рюкзаков возможные необходимые вещи. В основном это игрушки. Дальше следует обувь. Лиза обувается сама. Настя внезапно начинает плакать, потому что хочет идти босиком. Шурик мрачный и слегка морщится из-за детского плача. Лиза подбегает к нему и начинает что-то рассказывать, не улучшая положения. Я в эпицентре шума не намеренно, а скорее на автомате кричу: — Алиса, включи «Запишу своё сердце на секцию плаванья»! Колонка откликается и запускает приятный моему сердцу трек. Есть песни, из-за которых на душе просто становится теплее. Почему? Черт его знает. Мягкий мужской голос разливается по квартире. Настя перестает мешать мне ее обувать. Лиза прислушивается. Шурик выдыхает. Магия музыки, как она есть. …Запишу своё сердце на секцию плаванья, …Оно же слабое. …Сдам в ремонт свою крышу, чтоб больше не ехала, …Как у Чехова. Мне бы и самому не помешало подремонтировать крышу, но уже после того, как нашу чисто мужскую берлогу покинет два маленьких хрупких создания. К моменту, когда мы собираемся выйти, трек успевает прокрутиться трижды. Детям он нравится. Пока мы идем до парка, они то и дело мурчат себе под нос: — А я локти кусаю. Надо плыть, забываю. Не сугроб, не растаю. Да я так не играю! На самом деле девочки ужасно искажают слова, но мой мозг накидывает на их исполнение фильтр. Удивительно, как быстро дети схватывают все на лету. Лиза поет почти правильно, Настя все больше мычит, но старательно подпевает сестре, но ее речь пока еще совсем путанная, так что пение ее похоже на перечисление гласных звуков. Я сперва слушаю молча, а затем, сам того не понимая, тоже начинаю подпевать. Так мы и идем до парка: бледный Шурик и поющее трио. …Я как будто на весу, …Сам не знаю что несу, …И совесть молчит. У кого и молчит совесть, так это у Миронова, который подписался в няньки, чтобы затем плестись позади, пока я развлекаю детей! Времени еще мало, плюс будний день, так что парк относительно пуст. Изумрудная трава в свете солнца кажется неестественно яркой, будто она искусственная. Дубы тянутся высоко ввысь, кидая на землю спасающие от жары тени. Вдалеке раздается музыка, сопровождающая аттракционы, но я веду детей в тихую часть парка, где проживает тьма белок. Еще у входов в парк в специальных автоматах мы покупаем орешки и семена, которыми разрешено кормить местную фауну. Я вручаю девочкам по горсти орешков, и мы идем вглубь парка кормить белок. Девочки сперва боятся рыжих зверьков, но затем начинают подходить все ближе к деревьям. — Вытяни руку, — подсказывает Шурик Лизе. — И не убирай, когда белка спустится к тебе. Пусть возьмет орешек. Не спугни ее. И не пытайся погладить. Видишь, какая она маленькая? Ей тоже страшно. Мне кажется, Миронов к себе несправедлив. Он говорит, что из него выйдет плохой родитель, но мы с чужими детьми уже несколько часов, а он ни разу даже не подумал повысить на них голос. А все сопутствующие детям неудобства он воспринимает куда спокойнее многих. Лиза уже успела размазать по его штанам мороженое. Настя умудрилась за время прогулки один раз споткнуться и разрыдаться, один раз уронить кусочек мороженого на асфальт и разрыдаться, не поймать белку и разрыдаться, поймать солнечный зайчик и разрыдаться. Еще она плакала, потому что я застегнул ей сандалик, а она хотела сама. А еще просто так. Она хнычет каждые десять минут, и многих бы это взбесило. Но Миронов не выказывает излишней агрессии. Только поначалу он раздражался, а сейчас ему будто бы уже и побоку все эти лишние звуки и телодвижения. Он вытирает испачканные руки Лизы, затем помогает Насте высморкаться в бумажный платок. Делает он все это так, будто для него это естественно. Меня это даже чуточку восхищает. После того как белки всего парка накормлены от пуза, мы идем к небольшому озеру и искусственному каналу при нем. Там полно уток, воробьев и голубей. По каналу катится одинокая парочка на древнем катамаране. Людей вокруг к обеду становится не многим больше. Солнечные лучи пробиваются сквозь дубовые листья. Они греют, но не обжигают, пока не выходишь прямиком на солнцепек. Мы приближаемся к пруду. Настю я держу за руку, уж очень она маленькая и непредсказуемая. Лиза повзрослее, потому мы доверяем ей идти рядом, но без руки. И вскоре понимаем, что зря. В какой-то момент девочка неожиданно срывается с места и кидается в птичью кучу. Пока мы с Настей заторможенно соображаем, что происходит, Шурик бежит вслед за Лизой. В результате мы получаем не одного, а сразу двух героев дня: Шурика, который вовремя ловит Лизу, не дав ей шмякнуться в воду, и Лизу, которая, господи упаси, ловит голубя и теперь ликующе держит его над головой. Птица в шоке. Я в шоке. Шурик бледный как мел. Голубь решает, что ситуация ему в корне не нравится, так что по руке Лизы начинает течь свежий помет. Девочка смеется, не желая отпускать срущегося от страха голубя, но Шурик все уже уговаривает ее разомкнуть пальцы, после чего долго и упорно оттирает от ее руки птичье дерьмо. — Щекотно-щекотно! — смеется Лиза, то и дело пытаясь вывернуться из рук Шурика, но на этот раз он начеку. И правильно. А то глазом моргнуть не успеем, а она уже оседлает бродячую собаку или кого похуже. — Саша? — неожиданно кто-то окликает Шурика. Мой благоверный вздрагивает, оглядывается на голос и бледнеет сильнее прежнего, отчего веснушки у него на лице начинают походить на брызги крови. Что происходит? Шурик Сперва я надеюсь, что мне показалось. Но когда я рефлекторно оборачиваюсь, то встречаюсь взглядом с девушкой, которую очень хорошо знаю, но с которой не виделся, кажется, тысячу лет. Моя младшая сестра из нескладного подростка успела преобразиться в молодую красивую женщину. Я не успеваю отойти от первого шока, когда замечаю рядом с ней ребенка, которому года полтора. Маленькое создание в смешном комбинезоне вооружено лопаткой и все больше смотрит на птичек, нежели на мою сестру или меня. — В-в-вася? — выдыхаю я заикаясь. Сестра сперва будто пугается, но затем подхватывает ребенка с земли и целенаправленно шагает в мою сторону. Я успеваю только выпрямиться, когда сестра неловко обнимает меня, уткнувшись носом в шею. Артем пялится на все происходящее с явным непониманием. Настя хмурится, будто вот-вот расплачется. Лиза пытается поймать нового голубя. — Лиза, прекрати! — шиплю я, пытаясь, не размыкая рук, поймать маленькую бестию за капюшон кофты. Василиса отходит от меня на полшага. — Давно не виделись, Саша, — выговаривает она тихо. — Да, давно, — киваю я. Мы оба замолкаем. Неловко пиздец. Все эти годы мы не общались. И это скорее моя вина, нежели вина Василисы. Когда я уходил из дома, ей не было и четырнадцати. — Я сперва подумала, что мне показалась, — тихо признается она. — Вот было бы неловко, если бы я обозналась, да? — она робко смеется, а я не знаю, куда деть глаза. Неожиданное чувство вины перед младшей сестрой оказывается настолько оглушительным, что я начинаю от него задыхаться. — А ты, получается, теперь мама? — киваю я на ребенка. — Ага, — радостно кивает сестра. — Догадайся, как его зовут! Да откуда же мне знать? — Ни единой мысли, — признаюсь я тихо. — Его зовут Сашкой! — радостно восклицает сестра. Я в ступоре и не знаю, что сказать. — Сашенька, познакомься, — наклоняется она к мальчику. — Это твой дядя Саша! — Эм… здравствуйте, — к нам наконец-то подходит Майский. Выглядит он растерянным. На руках у него Настя внимательно смотрит на Васиного карапуза. Лиза почти сигает в воду, но я каким-то чудом успеваю ее подхватить на руки. И так три взрослых с тремя детьми пялятся друг на друга со слегка придурковатым видом. Я сухо представляю Артему Василису, но мне не очень хочется разговаривать с сестрой при Майском хотя бы потому, что он не в курсе дела. Я обещаю объяснить все позже, после чего по-свински оставляю на Артема обеих девочек, а сам ухожу вглубь парка побеседовать с сестрой. Первые пятнадцать минут мы перебрасываемся ничего не значащими фразами, и только затем я набираюсь духа, чтобы спросить: — Ну и… эм… как тебе жилось все это время? — слова из себя буквально выдавливаю. — Да так… — девушка неоднозначно пожимает плечами. — Всякое бывало. Всякое, это точно. — Послушай, я была еще ребенком и до конца не понимала, что… — Вася спотыкается и морщит лоб. Она пытается подобрать нужные слова. — В общем… Я ведь даже не знаю, правда это или нет, и потому… — и снова ей нужно время, чтобы набрать в легкие новую порцию воздуха. — Я гей, — выдаю я тихо и даже немного удивляюсь, как легко мне дается это признание. Сестра вздрагивает, хмурится, но после ее лицо озаряет улыбка. — А вот он? — кивает она на Артема. — Мой… эээ… ну да, моя пара. — Блин, а он красивый, — выдает Василиса, вообще не стесняясь оценить зад Майского, нагнувшегося, чтобы в очередной раз поправить сползающие носки у Лизы. — У нас с тобой явно схожие вкусы. Из меня вырывается нервный смешок. — По-видимому. Ну а что насчет твоего? — пытаюсь я сделать наш разговор чуть менее неловким. — Моего кого? — не понимает Василиса, а я только сейчас понимаю, что кольца на ее пальце нет. — Ну… отца ребенка. — А… Блин, стоило сразу сказать. Уже полтора года, как не ты главный позор семьи, — провозглашает Василиса со смехом. — Извини, старший братец, но это почетное местечко теперь принадлежит мне, ведь я шлюха, залетевшая черт-те от кого и родившая черт-те что, чтобы теперь сидеть на шее у родителей и в ус не дуть, — выдает она. — Слова бабушки, — легко догадываюсь я. — Конечно, ее. — Неужели вы все еще живете под одной крышей? — Господи, конечно, нет. Она б меня до суицида довела. Я съехала в съемную квартиру через неделю после того, как сообщила о своей беременности, а бабушка сперва настаивала на аборте, а после моего отказа взялась обзванивать всю родню, чтобы рассказать, что я малолетняя куртизанка. — Знакомая схема, — замечаю я мрачно. — А родители что? — А что родители. Пытались ей мозги на место вставить, только все без толку. Мама повторяет про то, что она «старый человек» и все ей спускает с рук. Поздновато уже воспитывать ее. Впереди только маразм. Так что… с бабушкой я не общаюсь. А родители мне помогают всем, чем могут. Иной раз я думаю, как бы нам легко жилось, если бы не эта старая мегера. О да, я тоже постоянно об этом думаю. — Ты извини, что так ни разу тебе и не позвонила, хотя знала, что у родителей есть твой телефон. Сперва я злилась из-за того, что ты бросил нас. А только мозги начали вставать на место, так забеременела. И вообще, стало не до того, — вздыхает сестра. — Нет-нет, это мне следует извиниться, ведь ты во всем происходящем вообще не участвовала и… Я… Мне… Мне очень жаль, что я вот так без объяснений ушел из твоей жизни, — выпаливаю я. Маленький Саша в этот момент поднимает с земли желудь и пытается его облизать. Вася аккуратно отговаривает его от этого сомнительного предприятия. — Если честно, я буду рад возобновить общение с тобой и… с Сашей, — протягиваю я руку мальчику. Тот смотрит на меня серьезным взглядом, а затем вкладывает мне в ладонь уже измусоленный желудь. — Буду очень рада, — искренне радуется Василиса. — А то прямо сейчас… Родители всегда были трудоголиками, ты знаешь. И если мне нужна какая-то помощь, приходится обращаться к Глебу. А ты ведь знаешь, какой он. Точнее… ты знаешь, каким он был. Так вот, помножь это на три и поймешь, какой он теперь. А все равно общаемся. Что поделать, если кроме него попросить помощи больше не у кого, — на лице Василисы появляется гримаса боли. Глеб — мой младший брат и любимец бабушки. В ситуации со мной он принял сторону семейного зла. Не удивлюсь, если и в ситуации с Василисой произошло то же самое. — Давай обменяемся телефонами. Прямо сейчас, — прошу я. Через полминуты контакты записаны. — Теперь, если понадобится помощь, звони мне. Я буду рад провести время и с тобой, и с моим племянником. Василиса кивает, а где-то глубоко внутри меня разливается доселе мне неведомое тепло. Как же, оказывается, все это время я скучал по своей семье. Точнее, по отдельным членам семьи. Напоминаю себе об этом примерно через секунду после того, как оборачиваюсь на Майского и вижу рядом с ним недовольную рожу Глеба. Артем С легкой руки Шурика мне приходится перевоплощаться в восьмирукого семихуя. С одной стороны, я пытаюсь уследить за Лизой и Настей, которые активно кормят уток, при этом норовя то упасть в пруд, то собрать коленями грязь, то рассовать по карманам мусор, с другой — не свожу взгляда с коляски, которую сестра Шурика взяла, да и оставила посреди парка, с третьей стороны… Я слежу за самим Шуриком и его сестрой. Невольно вспоминаю свои мысли в тот вечер, когда попал в квартиру Миронова впервые. Тогда я без задней мысли предположил, что с покупкой недвижимости ему помогли родители, которые в нем души не чаяли. Но теперь я не знаю, что и думать. Почему, спросите вы? Да потому что я впервые слышу о том, что у Миронова есть младшая сестра. Если подумать, он вообще толком о родне мне ничего не рассказывал. Я буквально ни с кем не знаком и даже фотографий не видел. Разве это не странно? Теперь мне кажется, что очень даже. — Настюш, давай не будем облизывать камни, хорошо? Утки их топтали, видишь? Лиз, ты решила поймать всех голубей этого парка? — отвлекшись на девчонок, я упускаю момент, когда у коляски Василисы появляется молодой мужчина. Он уже кладет руки на ручки коляски, когда я окликаю его и киваю на девушку с ребенком. — Это не ваша коляска, — поясняю я причину своего возмущения. Парень смеривает меня взглядом и упирается в две возмущенные моськи детей. — Вор! — кричит Лиза на весь парк. — Коляска принадлежит моей сестре… — отвечает он, кивая в сторону Василисы, но спотыкается на полуслове и прищуривается. — Спасибо за бдительность, — на автомате кидает он, меняясь в лице. Сперва он выражает недоуменность, но почти тут же почему-то начинает злиться. — А он что здесь делает?! — выдыхает он в сердцах, вряд ли ожидая ответа от меня. Но я все же распахиваю свой рот. — Вы про Александра? Он здесь гуляет. Это же парк. Общественное место. Почему бы ему здесь не быть? — любезно интересуюсь я, тем самым забирая внимание парня на себя. Уверен, если бы я не подал голоса, он бы ломанулся к Шурику и сестре. В отличие от Василисы, этот парень радости при виде Миронова не испытывает. Мне же в эту самую секунду приходится осознавать, что у моего благоверного семья куда больше, чем мне казалось. Парень хмурится, потом глядит на меня. — А вы знакомый Александра? — спрашивает он с напряжением. — Именно так, — киваю я. — И вам не страшно? — задает он вопрос почти шепотом. Выглядит парень при этом как человек, который знает секрет и таким вот незатейливым образом заставляет меня этот секрет из него выманить. — А чего бояться? — осознанно ведусь я на манипуляцию. — Так он же педик. Извращенец. А вы его к детям подпускаете, — заявляет парень с нескрываемым ликованием. Если бы он мог облизать слово «педик», именно это он бы и сделал. Смотри из штанишек не выпрыгни от такого счастья. Извращенец, значит? Вот это новость. Не знал. Почему-то такая формулировка меня веселит, и я начинаю смеяться в голос. — А откуда, прошу прощения, такая информация? Ну, то, что он извращенец. — Я же говорю, он нетрадиционной ориентации, — настаивает парень, не понимая, чего это я такой веселый. — И что? — Нет, вы, наверное, не понимаете… — качает парень головой. — Я понимаю. Миронову нравятся мужики. При чем здесь дети? — Так это ж все связано! Ну ни хрена себе приплыли. Поебывать мужиков — это одно. Трогать детей — вообще абсолютно другое! Это я говорю как чувак, иногда поебывающий мужика. — Нет, не связано. Я знаю, что имеются статьи, которые видят связь между гомосексуализмом и педофилией, также имеются статьи, утверждающие ровно противоположное. Я не могу отвечать за всех, но склонен считать, что больные люди найдутся в любой группе людей. И среди гомосексуальных людей, и среди гетеросексуальных, и среди вегетарианцев, и среди мясоедов, и среди любителей кошек, и среди любителей собак. Смекаете, о чем говорю? И грести всех под одну гребенку — все еще глупость. — А что такое «педик»? — громогласно оглашает вопрос Лиза. Я давлюсь воздухом. Твою ж мать! Иногда дети впитывают информацию даже слишком хорошо. — Лиза, это нехорошее слово, поэтому… — Педик-педик-педик! — кричит Лиза, радостно прыгая на одном месте. Я же кидаю испепеляющий взгляд на собеседника. — Вы довольны? — выдыхаю я уже менее дружелюбно. Денис за детьми приедет, мне как перед ним оправдываться, а?! — Я лишь забочусь о вас, — фыркает в ответ парень. — О себе позаботьтесь, — рекомендую я. — Девочки, нам пора домой обедать, — провозглашаю я, беря Лизу и Настю за руки. Настя тут же начинает хныкать, что не хочет домой. Лиза продолжает орать: «Педик-педик-педик-педик!». Я зол как черт. — Я бы своего ребенка гею не доверил, — кидает мне парень в спину. — А я бы не доверил ребенка вам. Мало того что у вас в голове насрано, так не дай бог еще и дитю передастся, — рычу я. — Наслано! — на этот раз подхватывает Настя. — Педик-педик-педик! — Наслано-наслано-наслано! Команда Мстителей. Которую я заслужил. Да поможет мне бог. — Полегче на поворотах, — рычит парень. — Если бы не дети… — Если бы не дети, твое лицо уже растекалось бы по асфальту, — обещаю я, даря этому говножую взгляд исподлобья. Пасть закрой, воняет. — Саш, нам пора! — окликаю я Миронова, при этом направляясь в противоположную от типа с коляской сторону. Шурик кивает. Он замечает человека неподалеку, и взгляд его становится колючим. К брату своему он не бежит с распростертыми, предпочитает направить стопы сразу ко мне. — Еще увидимся! — машет ему Василиса. Маленький мальчик пытается копировать жест молодой мамы. — Обязательно! — кидает ей Шурик, после чего подбегает ко мне и берет за руку Лизу. — Как ты? — интересуюсь я осторожно. Миронов поднимает на меня глаза и неожиданно широко улыбается. — У меня есть племянник, прикинь! Договорились встретиться в выходные в торговом центре! Пойдем кататься на горках! Я на мгновение зависаю, потому что… ну не знаю, впечатление такое, будто я никогда в жизни не видел его таким расслабленным и счастливым (исключая минуты после секса). — Это круто! — киваю я. — Педик! — восклицает Лиза. — Наслано, — поддакивает Настя. Шурик моментально мрачнеет. Его детская непосредственность стирается, будто и ее и не было. — Майский, бл… блин! Шурик Денис звонит в первом часу ночи. Роды оказались крайне тяжелым и вот только завершились. — Мальчик! — кричит Денис радостно, но устало. — Поздравляю! — также радостно и устало выдаю я. — Извините, что так получилось. Я сейчас приеду за девочками! — Не надо, — качаю я головой. — Мы два часа их укладывали. Артем не переживет, если теперь нам придется их будить. Девочки спят на свежезастеленной кровати Сани в соседней комнате. Они накормлены, помыты и усыплены сказкой про Муху-Цокотуху. Я сам при этом чувствую себя так, будто последние три тысячи лет разгружал вагоны, не поспав при этом ни секунды. Родители маленьких детей — воистину героические личности. — Лучше выспись, а заберешь их завтра утром, окей? — Буду вам должен! — заявляет Денис и кладет трубку. Лишь разговор заканчивается, Артем на автомате включает «Пиратов карибского моря». Изначально мы полагаем, что свалимся от усталости, но быстро понимаем, что вымотались настолько сильно, что не можем заснуть. А может, дело кроется в гамме эмоций после встречи с сестрой. Я вроде бы и рад, что у нас восстанавливаются связи, а вроде бы и боюсь, что вновь вляпаюсь в дерьмо королевишны нашей семьи. Кладу голову на плечо Артему и тяжело вздыхаю. — Да уж, денек тот еще, — подтверждает мои не оглашённые мысли Тема. — Ага. — А почему ты не рассказывал мне про брата с сестрой? — задает он вопрос, который витал над нами на протяжении всего вечера. — Да просто… — я начинаю тихо объяснять реальное положение дел. Рассказ скуп на эмоции, потому заканчивается достаточно быстро. — Непростая дама, — подводит итог Майский, послушав о моей бабушке. — Но связи следует восстанавливать. Все же они — твоя семья, — замечает он мягко. — Я, конечно, восстановлю, — киваю я. — Но в другом ты не прав. — В чем? — хмурится Майский. — Моя семья — ты. В первую очередь всегда ты. Майский сперва лупит на меня глаза, а затем неожиданно целует. Поцелуй — еще ладно. Но когда его руки оказываются под моей футболкой, я от души бью Артема кулаком в плечо. — Сдурел?! — шиплю я еле тихо. — Дети за стенкой! — Ох, блядь… — спохватывается Майский. — Пардон, забылся. Руки на стол, глаза в телик, — приказывает он сам себе. Я неодобрительно качаю головой. Вот… дурак.