Addict.

      Неистовая боль сковывает всё тело, органы словно присыхают к позвоночнику. Федерация из последних сил приоткрывает глаза и его резко выворачивает в туалет. Он знал, что этот день настанет, когда придется сидеть на наркоте, чтобы не чувствовать боль и он наступил. Неприятный кислотный привкус во рту заставляет вывернуть желудок по новому, но он все еще держится, проводит бледными, ледяными руками по лицу и поднимается на ноги. Парень не помнит, когда он в последний раз ел, настолько сильно воротит от одного вида еды, что ком в горле встаёт. Отражение в зеркале лишь пугает и заставляет стыдливо отвести взгляд, лишь бы не видеть себя таким слабым, жалким, бесполезным куском мяса. Отвращение накатывает с новой силой, стоит увидеть свои руки. Белая, словно снег, тонкая кожа, что от любого давления на неё, разорвется, и худые запястья, на которые достаточно лишь немного надавить и они расцветут огромными синяками. Он слишком сильно сбросил вес, доходило даже до того, что ноги порой не держали, а голова нестерпимо кружилось и перед глазами темнело. Его колотит с такой силой, будто земля под ногами дрожит, но руки с упорством лезут в раковину и зачерпывают воду, чтобы умыться и прополоскать рот. Взгляд снова устремляется на собственное отражение и в этот момент он ловит новый трип. — Посмотри на себя, ничтожество. Такой слабый, жалкий, беспомощный кусок дерьма. Ты всех разочаровал, так почему бы тебе просто не сдохнуть? Хоть когда-нибудь оправдаешь ожидания близких.       Его собственное отражение насмехалось над ним и такое происходит не в первый раз, когда ему мерещится голос. Собственный голос. — Заткнись. Это не правда. — Собственная ладонь сжимает хлопковую ткань футболки в районе сердца. Как же ему больно сейчас. Этот голос постоянно цепляет за самое больное, заставляя терять рассудок. — Ты видел жалость в их глазах? Серьёзно думаешь, что им тебя и вправду жаль, да они только и ждут, когда ты откинешь копыта и оставишь всё на них. Ты никому не нужен, даже сейчас ты не можешь совладать с собой, жалкое подобие страны. Такой правитель никому не нужен. Лучше бы ты и не родился.       Федерация кричит, злые слезы застилают глаза, и он со всего маху бьёт по зеркалу. Оно осыпается красивыми осколками, впивается в тонкую кожу на костяшках и разрезает её, словно нож масло. Парень оседает на пол от бессилия и продолжает кричать, как же сильно зацепили его эти слова, сердце словно рвётся на части от боли и он никак не может остановиться, совладать со своими эмоциями. Голосов становится все больше и больше, настолько громкие, что заглушают собой всё вокруг, а произносят лишь одно слово, которое набатом проносится в голове "Ничтожество".       Российская Империя врывается в ванную комнату, стоит ему услышать душераздирающий крик внука, что когтями режет по живому. Он подбегает к нему и падает рядом на пол, сжимая в охапку. Зовет, чуть ли не крича, лишь бы достучаться до России и обратить на себя внимание, а он все повторял, как мантру "Заткнитесь". Пол, разбитое зеркало, раковина, все в крови и она никак не останавливается. Империя крепко прижимает к себе внука и гладит по белым волосам. — Всё хорошо, Россия. Я рядом. — И на этой фразе, парень, словно успокоившись, затихает, а после и вовсе теряет сознание. Похоже, что силы окончательно покинули его слабое тело и крик был последним, на что он был способен.       У Империи руки трясутся и он судорожно проверяет, бьётся ли сердце его внука вообще. Страх ослабевает, стоит почувствовать мерные удары в грудной клетке и едва заметное дыхание. Сейчас он приведёт всё в норму, успокоится, отнесет внука в свои покои и поможет ему, когда тот очнётся, а пока он сидит на полу и судорожно прижимает к себе худое тело.

***

      В таком темпе проходит почти два месяца. Россия продолжает принимать наркотики, только бы не чувствовать себя плохо и каждая новая доза увеличивается в геометрической прогрессии. На сгибе локтя и ступнях появляются красные следы от уколов, которые потом перерастают в отвратительные синяки, заставляя отвести взгляд от этой картины. С каждым днём на него всё больнее и больнее смотреть, заставляя сердце в груди сжиматься от невыносимой боли. Сколько ещё протянет его тело в таком темпе? Если учитывать, что сам Федерация принимает наркотики примерно три года, то не так долго.       Глаза, словно тусклое напоминание о прежнем свете, смотрят буквально в душу и заставляют содрогнуться всем телом. Он прижимается так трепетно, смотрит и одними губами произносит, так тихо, словно в последний раз: — Я люблю тебя... —А потом просто прячет лицо в широкой груди деда, ощущая сильный прилив тепла, от поглаживающей по голове руки. Федерация давно всё понял. Намного раньше, чем хотелось бы. Раньше чем все члены его семьи и врачи. Судя по медицинским показателям, его тело буквально гниёт изнутри и отказ от наркотиков, равен смерти, как и дальнейшее их потребление.       Руки уже почти не сгибаются, ведь гематомы на сгибах неприятно болят, гниют, отдаются острой болью даже в неподвижном состоянии. Почти все уязвимые места в таких синяках, они саднят, делают больно, заставляют заливаться тихими слезами по ночам, но он продолжает улыбаться, чтобы родной человек не запомнил его таким. Зачахшим, уставшим, бледной тенью себя прежнего. Сколько еще он протянет? Россия чувствует, как начался обратный отсчёт его времени на земле.       Они так и сидят на траве, близ прекрасного дворца, наслаждаясь такими приятными солнечными лучами. И Федерации действительно хорошо, ведь сейчас нет того пробирающего душу озноба.

***

      Россия задумчиво смотрит на холст, что стоит посреди огромного зала и всё никак не может принять решение, о чем же ему писать. В голове роилось кучу идей, словно в улье диких шершней, они неприятно зудели и раздражали. Руки понемногу начали заживать, правда вот с набором веса приходилось туго. Его организм слишком сильно привык к рациону во время приёма наркотиков, что теперь просто начал отторгать любую пищу. Слизистая носа неприятно горела и отдавалась зудом, словно там сильная засуха. Пришлось сжать указательным и средним пальцами переносицу, чтобы хоть немного отвлечься.       Озарение пришло слишком легко, словно всегда было рядом, но просто ожидало своего момента. Самого подходящего для данной ситуации. Разбитые губы растягиваются в расслабленной спидами улыбке и кисть приятно ложится в руку. Он решил. Он знает, что оставит после себя, что будет напоминать о нем еще долгие годы, после его кончины. Может и слишком радужно и иронично, но каждому существу хотелось бы оставить что-то после своей кончины, а Россия не был исключением из правил и сам грезил такой мечтой.       Краски ложатся как надо. Словно этот холст, этот зал, эти руки и эти краски были созданы для картины. Будто всё идёт даже слишком правильно. Он рисует, полностью забыв про время и существование всего мира вокруг. Лишь проводит кистью вновь и вновь, полностью погрузившись в момент, отдавшись чувствам. Из окна дует приятный ветерок, развевает светлые шторы и пробирается под одежду, едва касаясь бледной кожи. Радости нет предела, стоит закончить своё творение. Оглядеть его со всех ракурсов и увидеть наконец портрет такого любимого ему человека. С холста на него смотрят такие родные глаза, лёгкая улыбка, сложенные на груди руки и идеально уложенная прическа. Федерация смутно помнит момент, когда Империя ещё был с двумя глазами, но всё же смог предать свои мысли через кисти и краски.       Сердце заходится в бешенном ритме, а грудь прожигает неимоверной болью. Доза. Нужна новая доза, но тело не слушается, лишь обессиленно падает, словно надломленная кукла, на ледяную плитку. Неприятный, шипящий голос разносится по всему помещению, заставляет сжаться в комок и обхватить голову руками. — О. Мы снова встретились. Я уже думал, что ты до самой кончины продолжишь потреблять всякую шмаль. — Холод окутывает всё тело. Заставляет сдавленно заскулить и прижать колени к горящей огнем груди. В легкие словно жидкий свинец залили. — Ты же знаешь, что именно сейчас произойдет?       Сил ответить нет, лишь злобно посмотреть на своё отражение в огромном зеркале. Оно выглядит таким жалким, беспомощным и слабым, так и хочется разбить его. Сказать, что это не может быть он, закричать от собственного бессилия, но воздуха критически не хватает. — Знаешь, у нас с тобой есть примерно пять минут, чтобы поговорить и я очень этому рад. Скоро ты перестанешь чувствовать конечности, твои лёгкие не смогут больше перерабатывать кислород и разносить его вместе с кровью по телу. Ты задохнёшься и твоё сердце замрёт навсегда. — Голос оседает где-то на подкорке сознания и раздражает своей спокойностью. А то Федерация и сам не знает, что с ним сейчас произойдёт. — На самом деле ты мне просто омерзителен. Слабак, что сдался, так и не начав свой путь, а ведь все остальные тянут эту лямку. Ты такой жалкий и беспомощный, так сильно зависишь от чужого мнения.       России хочется сжаться в комок, но лишь слезы льются из незакрывающихся глаз. Он и так знает, насколько жалок, насколько сильно он опозорил имя отца и деда. Да в принципе всей его семьи, но так цеплялся за своё бренное существование, что не мог облегчить его другим. Мальчишка, что не справился даже с собственной жизнью, но неужели он заслужил выслушивать это перед самой смертью? — Ого. Да ты теперь ещё и плакать собрался, ничтожество. Какой же ты позор для всей семьи. Бесполезный отброс, которому преподнесли всё на блюдечке с золотой каёмочкой. — В лёгких не хватает кислорода, а сердце бьётся, словно подстреленная птица. — Один. — Кислород перестаёт поступать в лёгкие. — Два. — Перед глазами начинает непривычно темнеть, а рёбра сдавливает лютой болью. — Три. — Рот открывается в беззвучном крике. — Четыре. — Пальцы раздирают кожу на шее и в районе ключиц, в надежде разорвать её и получить желанный глоток кислорода. — Пять...       Тело обмякает, а красные глаза становятся на пару тонов мутнее, словно у дохлой рыбы. Из разодранной шеи медленно льётся ещё пока горячая кровь, растекается мутным пятном по белой плитке зала. Его сердце больше не бьётся, и никогда не возобновит свой ход вновь. Его руки больше никогда не напишут ни одной картины, никогда не прижмут к своей груди другого человека, никогда больше не будут аккуратно перебирать страницы старой книги. Больше никогда никто не увидит, каким взглядом он смотрит в окно каждое утро. С какой любовью он перебирает волосы Империи. Больше никогда, лишь картины напомнят о нём.