Je fais l'amour et la revolution

Смотреть на влюблённого Анжольраса почти физически больно. Он светится, и не каким-то там отражённым светом, а всем собой, щедро раскидывая вокруг себя лучи. У Грантера от этого яркого зарева слезятся глаза - о, конечно же, от него. Грантер вцепляется пальцами в волосы так, словно хочет их вырвать, да так и сидит у двери своей комнаты, едва захлопнув её изнутри, пока рыдания не расслабляют плечи и хватка не слабеет сама собой. Он обнимает себя за локти, и хочет съёжиться, забиться в угол, спрятаться от этой боли - и это бы даже могло сработать, будь она не внутри. Анжольрас - ну и тонкие же у них в квартире стены! - щебечет что-то о свидании, называет чьё-то имя, и это, господи, худший день в жизни Грантера, и вопросы сыплются на него отвратительным, холодным и колким градом: почему с ним снова это происходит? Почему любят всегда не его? И не сам ли он, Грантер, виноват, если так и не собрался с духом, чтобы прервать своё влюблённое молчание? Много маленьких расплывающихся Анжольрасов тоже смотрят на него со стен вопросительно, и Грантеру хочется кричать, но он зажимает себе рот ладонью и кусает, так что крик оборачивается приглушённым мычанием. Слава богу, уже вечер, и никто не удивится, если Грантер ушёл спать пораньше - он часто так делал, чтобы порисовать рассветы или типа того. Иногда ему просто нравилось гулять по почти пустому Парижу, балансирующему между засыпанием и пробуждением, брать горячий, горький кофе в пекарне, которая только открылась, и пекарь всё ещё замешивает хлеб, когда желает Грантеру хорошего дня, а Грантер потом, сидя на одной из лестниц Монмартра и болтая ногами, шуршит пакетом, придерживая хрустящие круассаны, и разглядывает всё вокруг, запоминая, выделяя, смешивая краски, чтобы те легли мазком на картину. Иногда он натыкается на Эпонину, в спортивной облегающей майке и наушниках, и она машет ему, не замедляя ритма, а он салютует бумажным стаканчиком в ответ. Или Жеан, сонный и в тёплом цветастом халате, зевает и пускает его в свою мансарду с выходом на крышу, которую он превратил в сад, и Грантер сидит там, среди этого благоухания и жужжания пчёл, пока Жеан варит на кухоньке кофе с кардамоном, который сделает ворчание разбуженного Монпарнаса не таким нестерпимым. Там Грантер обычно рисует цветы, и чаще они имеют форму людей, а не растений. Или... У него есть жизнь помимо Анжольраса, кивает себе Грантер, и кое-как встаёт, - а скорее доползает до кровати, и хорошо, что у него есть бумажные полотенца, которыми он вытирает руки от красок, потому что он морально не готов пытаться добраться до ванной незамеченным. Он ещё раз оглядывает небольшую комнату, напоследок шмыгая носом. Наверное, стоит что-то менять в своей жизни. И, наверное, съехать. Или съездить к маме в Бандоль, как он давно обещал. Он думает об этом, когда засыпает в обнимку с пледом, и своими волнами его, покачивая, убаюкивает зелёное, глубокое море родного края. Анжольрас за стеной продолжает повторять имя, которое завтра же утром Грантер возненавидит, и они поругаются прямо на пороге его комнаты: Анжольрас, недоумевающий, почему Грантер обычно рад за него, а сейчас словно наоборот, и Грантер, спиной в проёме двери прикрывающий свои рисунки. "Мы не друзья", - пожмёт он в итоге плечами, когда Анжольрас помешает ему захлопнуть дверь перед его носом и ошарашенно замрёт, лишившись дара речи, пока Грантер меланхолично и деловито будет кидать скетчбуки, книги и футболки в чемодан. Но пока что Грантеру снится море, ласковое и утешающее, и оно пахнет, как лаванда и розмарин - совсем как мамино масло для рук.