Je fais l'amour et la revolution

Когда Монпарнас впервые видит Жеана, он усмехается: нет, серьёзно? Вот эта катастрофа? Стиль одежды Жеана — нечто среднее между бохо и безумием, он врезается в предметы, когда на ходу читает книгу, как Белль из диснеевского мультика, у него веснушки на руках там, где их не закрывают розы и листья, вытатуированные явно несколько лет назад. Он цитирует Йейтса невпопад и даёт неуместные советы об отношениях, когда друзья спрашивают его мнения, и у него в уголках глаз появляются солнечные морщинки, когда он смеётся и даже когда просто видит кого-то, кто ему дорог… На Монпарнаса он так не смотрит. Монпарнасу он смотрит прямо и смело в глаза, и в его взгляде читается: я вижу тебя насквозь, — а говорит он: — Грантер много о тебе рассказывал. Приятно, наконец, познакомиться. Монпарнасу совсем не приятно. Монпарнас знает это тянущее, отвратительное чувство, всегда сулящее беду. Пожимая тёплую, на удивление твёрдую ладонь, — даром, что шёлковые перчатки не выдают его нервозность с головой, — Монпарнас думает, насколько ужасно, насколько сильно Жеан… ему подходит. Вот только он, Монпарнас, не подходит ему совсем. Он одёргивает рукав чёрной рубашки, хотя в этом нет необходимости, чтобы никто не увидел размашистое «Жеан» на его предплечье, увитое колючими чёрными кустами роз, перекрывающими старые шрамы. Грантер, должно быть, ошибся. На открытых по плечи руках Жеана нет вообще ни одного имени. *** Это даже справедливо, думает Монпарнас по пути в свою крохотную квартирку, отказавшись от продолжения вечеринки у Грантера и Анжольраса дома. Грантер только поводит плечами, когда они курят чей-то сладкий табак на выходе из бара перед тем, как разойтись. Что же, так бывает, на Эпонине имя Мариуса, хотя на нём — лишь имя Козетты. Он ведь не знал, Жеан вообще ни разу не говорил, знает ли он имя того, кто ему предназначен, да и о личной жизни он никогда не говорит… Монпарнас с деланным безразличием напоминает, что всё равно в это не верит, в родственные души и любовь до гроба. Это не помешало ему когда-то влюбиться в Грантера, но то был осторожный шаг на осыпающийся высокий берег реки, а то, что чувствует Монпарнас сегодня — это сбивший его с ног и утащивший в самую глубину океан. О, как он ненавидит это чувство. Это даже справедливо, что у кого-то настолько прекрасного не написано на руке его имя. Впрочем, Монпарнасу не удаётся подавить в себе робкую надежду — Грантер, видимо, никогда не застёгивал на Эпонине платье и не знает, что имя Козетты на ней тоже есть. В квартирке Монпарнаса о его ноги ластятся два кота, чёрный и рыжий, и это, право, совсем уже не смешное совпадение. *** Жеан ему не подходит. Монпарнас твердит себе это, пытаясь поверить, когда рука в очередной раз тянется проверить обновления в его инстаграме, на который Монпарнас, разумеется, не подписан. Монпарнас твердит это себе, когда случайно сталкивается с Жеаном у полок с готическими романами в «Шекспир и Ко» — его всегда тянет на подобную дурь, когда он в таком состоянии. Жеан, божье дитя, помогает реставрировать обожжёное пожаром сердце Парижа, и потому оказался рядом, и Шелли, наверное, хорошо соответствует мрачной ноябрьской погоде за окном, но лучше взять… Монпарнас так и не узнаёт, что лучше взять, потому что их пальцы соприкасаются на мгновение, и Жеан, побледнев, бормочет извинения и вылетает из магазина. С Монпарнасом всегда так. Мало что в его жизни выдерживает его прикосновение без перчаток. Впрочем, наудачу так вышло, что он не успел ляпнуть безусловно неуместное сравнение Жеана с Прозерпиной кисти Россетти. Томик Шелли он всё-таки не берёт и, как часто бывало, уходит ни с чем. Стоит всё же окончательно признаться, что попытка убедить себя провалилась. Это всё ещё он не подходит Жеану, а не наоборот, потому что Монпарнас не может представить себе ни одного человека, который отказался бы быть рядом с ним. А вот людей, которые отказывались быть с Монпарнасом, было куда больше. *** Сталкерство ещё куда ни шло, но вот то, что он снова начал писать стихи — уже перебор. У Жеана зелёные глаза, и зеленью теперь пестрит каждая чёртова строчка, как бы Монпарнас ни пытался от неё избавиться и залить привычной чернотой. Зелень не поддаётся, и чернота скатывается с неё, как капли воды с дорогого бархата его пиджака, когда он, не накинув пальто, выбегает из кофейни под дождь, лишь бы его слежку никто не заметил. Глупо было думать, что не заметит совсем никто. Пока Монпарнас приводит себя в порядок под козырьком соседнего бистро — во всех смыслах приводит, его сердце бьётся так, как не билось, когда он подростком убегал от полиции по марселевским докам, — из кофейни выходит Анжольрас. Анжольрас делает вид, что вышел поговорить по телефону и немного воровато оглядывается на компанию своих друзей через большое окно. Ему подмигивает Грантер, перехватив инициативу в той речи, которую Анжольрас, как обычно, начал толкать. Монпарнас как раз натягивает второй рукав своего иссиня-чёрного кашемирового пальто, когда Анжольрас к нему подходит, не рискуя быть уличённым ни в чём подозрительном, молча предлагает ему пачку сигарет — сигарет Грантера, надо заметить, — и сам закуривает, выпуская дым в серое парижское небо. Щёлкая зажигалкой, Монпарнас про себя подмечает, что это далеко не единственная вещь Грантера, которую реквизировал Анжольрас. Ещё на нём свитер Грантера и запах одеколона Грантера, и нет, он совсем не завидует, он, напротив, очень рад за лучшего друга, который бредил неизвестным Анжольрасом начиная с семнадцати, просто… — В первые же пять минут нашего знакомства Грантер мне врезал, — говорит наконец Анжольрас, и Монпарнас хмыкает, глядя на его точёный профиль. Он помнит, как Грантер говорил, что его сердце художника рвалось в этот момент на части, но ему нужно было проверить, не живая ли его родственная душа статуя. — Он рассказывал. Хочешь поведать историю со своей стороны? — Вообще-то да, — хмурится Анжольрас, не уловив, откуда взялась ирония в его голосе. Сбить его, впрочем, никогда не было легко. — Моя метка появилась только после этого. Это давало Монпарнасу ещё один повод надеяться и много поводов для размышлений, что было, право, совсем уж невыносимо. — Спасибо, что поделился, но к чему ты… — Жеан, — просто сказал Анжольрас, прямо глядя ему в глаза, и отнекиваться теперь было незачем и нечем. Монпарнас знал, что делать с прямотой Грантера, беззастенчивой и злобной, но Анжольрас просто констатировал факт без какой-либо эмоциональной окраски. Монпарнас опирается спиной на столбик навеса, укрывающего их обоих от дождя. — Предлагаешь ему врезать? Анжольрас вдруг усмехается и смотрит в сторону почти мечтательно, что-то вспоминая. — Ты прости, но скорее уж он тебе врежет. Это правда — у Монпарнаса рука бы не поднялась. — Особенно, — продолжил Анжольрас, туша окурок в соседней урне, — если ты продолжишь молчать и делать вид, что не следишь за ним. Монпарнас медленно облизывает горькие губы и смотрит на дождь, точнее, на тёплое окошко кофейни, за которым Жеан, наверное, уже забрал слово у Грантера, раз Анжольраса всё равно нет, и рассказывает своим чуть хрипловатым, как шорох хвои под ногами в лесу, голосом о своём исследовании про скандинавских богов, или читает стихи, или… — Анжольрас? Тебя все заждались, — говорит Жеан на самом деле, и сейчас его голос звенит, как перетянутая струна, а взгляд блуждает с одного на другого в попытке понять, вовремя ли он. Анжольрас пожимает плечами и за спиной Жеана показывает поддерживающий жест, тоже явно украденный у Грантера, — для его обычного подбадривающего похлопывания по плечу, к тому же, они не слишком близки, — и исчезает, принятый там, за дверью, в кольцо тёплых рук, и не одних. Монпарнасу же остаётся только дождь, ненастный и холодный Париж, и, кажется, он потерял зонт, а Жеан, такой непривычно близкий, щурится на него близоруко и колко, такой несуразно цветной на фоне общей осенней серости, как последний яркий лист со своими рыжими волосами и более чем свободным свитером в дурацкий индейский ромбик. Его рукава закатаны по локти, и Монпарнас невольно скользит по предплечьям взглядом, памятуя о том случайном прикосновении, которое он хранил на мягкой подушечке в воображаемой шкатулке как вещь одновременно и драгоценную, и опасную. — Его там нет, — вздыхает и наконец говорит Жеан, поёжившись, но явно не от погоды. Монпарнас хорошо знал, что Жеан от такой в восторге и пишет целые поэмы, вооружившись большим термосом чая и десятком заточенных простых карандашей. — Чего нет? — Монпарнас чувствует себя дураком с прилипшим к нёбу языком, а сердце Монпарнаса пропускает удар или целых два в предчувствии того момента, когда оно ухнет вниз, да так там и останется, разбитое вдребезги, пока Монпарнас не найдёт в себе сил собрать его снова. — Твоего имени, — Жеан отчего-то старается заглянуть ему в лицо, и уж лучше бы, по предположению Анжольраса, он ему врезал, и Монпарнас впервые в жизни отчётливо жалеет, что он на самом деле не демоническая сущность, способная по щелчку пальцев раствориться, как дым, и он кивает, почти разворачиваясь, чтобы уйти, — чёрт с ним, с зонтом, может, если повезёт, его найдёт за тем столиком в углу Грантер, — но, как и любой демон, он оказывается связан по рукам и ногам, если слышит своё имя. — Монпарнас. Жеан откидывает с лица прядь волос, и уже одно это сродни искусству, и Монпарнас почти успевает придумать новую метафору, когда Жеан зябко убирает ладони в карманы, перекатывается с пятки на носок и произносит так, как прыгают с разбега в воду: — Но ты найдёшь его, если меня разденешь. *** — Жеана что-то давно нет, — беспокойно вытягивает шею Жоли, чтобы высмотреть друга поверх голов других друзей и посетителей кофейни. Плечи Грантера под рукой Анжольраса вздрагивают от довольного хмыканья, но в остальном тот никак не выдаёт, что почти со стопроцентной вероятностью знает, куда запропастился их поэт и что он явно общается не с нежной музой, а кем-то куда более злобным. И, пока Курфейрак не успел возглавить активные поиски, хотя уже намеревался, Анжольрас просто машет свободной от Грантера рукой: — У него появились срочные дела, так что дальше без него. Ведь Анжольрас, в отличие ото всех, видел, как Жеан ушёл в сторону острова Сите под руку с Монпарнасом, который вручил ему, едва успев надеть, своё пальто. — Без рюкзака? — с сомнением вступает в разговор Комбефер, подняв потрёпанный рюкзак в нашивках за лямку. — Он бывает таким рассеянным. Я напишу, что он у нас, — нарочито небрежно бросает Грантер, выхватывая рюкзак, словно он был уликой в преступлении, которое они вдвоём с Анжольрасом покрывали, и Анжольрас, благодарно выдохнув, сжимает его пальцы под столом и получает насмешливое пожатие в ответ. Ему до сих пор невдомёк, как можно сделать насмешливо даже это. Комбефер смотрит на них обоих с видом человека, который знает, что они что-то скрывают, но в итоге пожимает плечами и отворачивается, чтобы вступить в вечный спор с Курфейраком, кто же из них двоих платит за его кофе. — И его зонт не забудь, — усмехается Анжольрас, когда Грантер перед уходом закидывает на плечо две лямки вместо одной. — Это ты его спугнул, — качает кудрявой головой Грантер и набирает текст на смартфоне, пока Анжольрас, закатив глаза, пробирается через столики и поздних посетителей, зашедших за выпечкой по скидке в конце дня. *** «Твой зонт и рюкзак Жеана у меня в заложниках. Отдаю за пакет круассанов и четыре стаканчика кофе». «Это больше похоже на грабёж, чем на приглашение. Жди в четыре», — приходит ему ответ поздним утром. «Где оно в итоге было?» — печатает Грантер, хмуро курящий в окно в ожидании первого за день кофе. Погода до отвратительного солнечная, и умытый вчерашним дождём Париж выглядит донельзя приветливо, но у Грантера пока нет настроения отвечать ему взаимностью. Он бы и Анжольрасу улыбнулся с трудом, но тот уже ушёл в университет, в который клятвенно обещал не возращаться, а теперь, вы поглядите, преподаёт курс по социальному чему-то там. «Так я тебе и сказал». Грантер усмехается и, отложив смартфон, идёт наливать себе кофе с кардамоном и душистым перцем и браться за скетчбук. У него есть ещё куча времени, чтобы порисовать в одиночестве и заодно закончить в диджитале плакат, который был нужен Анжольрасу для его другого социального чего-то там. В своей квартире Монпарнас аккуратно откладывает телефон на трюмо, и в его зеркале отражается, как он возвращается к груде одеял, из-под которой высовывается только копна рыжих волос вверху, а внизу — лодыжка с опоясывающей её вязью букв.