Ложь и стёртые границы

      — Только идиот будет добровольно сжигать самого себя заживо.       Даби с улыбкой повернулся на барном стуле к лидеру Лиги Злодеев и бархатным, деланно низким голосом парировал:       — Только идиот ходит с оттопыренными мизинчиками.       Томура поперхнулся, выплюнув соломинку клубничного коктейля, и резко опустил руки, не обратил внимания на ойканье Тоги, которой эта соломинка попала в глаз. Завидев такую реакцию, Даби ухмыльнулся самодовольно. Наконец что-то весёленькое — здесь, в этом забытом Всемогущим Богом баре, становилось всё скучнее с каждым днём.       Даби знал, что Шигараки чересчур легко разозлить такими мелочами, как безобидные шутки или флирт, — а иногда и всё вместе. Даби, похоже, давно перестал различать границы дозволенного, нельзя сказать, что не намеренно. Ему просто нравилось наблюдать, как лидер, с волнением и дрожью в пальцах, сгибается ещё сильнее от нарастающей ярости, слезает со стула торопливо и пытается выпрямиться, чтобы взглядом быть на одном уровне с этими незаконно красивыми голубыми глазами. Их обладатель ещё раз хмыкнул, громче, чтобы убедиться, что его услышали.       Спустя несколько минут Курогири отчитывал обоих юношей за устроенный переполох, а вдобавок и Тогу: видимо, безумная девчушка подумала, что они играют в догонялки и присоединилась. С ножом.       Томура продолжал недобро посматривать на Даби, но более так остро не реагировал — должно быть, его действительно задело замечание про пальцы. В конце концов, он ведь не виноват, что родился с такой причудой.       — Хах, тебе помочь, неудачник рукастенький? — Даби гулял двумя пальчиками по столу и остановился рядом с острым локтем в чёрной кофте; Томура угрюмо отвернулся и уже потянулся в сторону, чтобы скрыть лицо под Отцом, Даби протестующе замахал руками.       — Я просто мог бы помочь их почистить, окей? — И кивнул на мандарины. Большая редкость в баре Лиги. — Понимаю, что довольно трудно… Не хочешь, не надо.       Томура поначалу старался изобразить равнодушие и отчуждённость, но после, как заворожённый, следил за каждым движением обгорелых цепких рук; когда цитрус был полностью освобождён от кожуры, он с непритворным трепетом принял его из чужих пальцев и уже хотел отделить дольку, как внезапно чихнул.       Курогири назвал это «аллергией».       Аллергией на цитрусы или на руки Даби — неясно.       Что ж, Томура и без того боялся прикосновений.       Не только из-за разрушительности причуды — как знать, вдруг само его дыхание может стирать в прах мысли и сознание? Вдруг Курогири лжёт, называя Шигараки особенным? Вдруг все вокруг лгут ему прямо в лицо, а Томура, несчастный, не в состоянии бренном, чтобы распознать.       — Все окружающие погрязли в омерзительнейшей лжи, — заметил Томура с едва скрываемой печалью, потирая себя за плечи, будто мог замёрзнуть здесь, в разгар летнего рассвета. Даби недоуменно заломил бровь, уставившись на лидера.       — Ты в самом деле так считаешь?       — Рано или поздно ложь проскальзывает, смешиваясь с правдой, а потом наступает боль, — Томура пожал плечами так, словно философские беседы подобные для него не в новинку, уж тем более с этим засранцем Даби. — Все обманывают…       — Думаешь, я лгу, называя тебя красавчиком? — Даби лукаво посмотрел снизу вверх на Томуру, облокотившись на перила балкона. Шигараки фыркнул с возмущением.       — Конечно, лжёшь.       — С чего ты так решил?       Томура закатил глаза. Ощущение, что его держат за глупца, клоуна немыслимого, росло с каждой секундой, проведённой с Даби.       — Даже в сравнении с тобой я урод, — он скептично покосился, как бы оценивая, будто впервые смотрел на Даби с другими намерениями; тому это почему-то не понравилось. — И я уж точно НЕ красавчик, Даби.       — Почему так уверен в этом, куколка? — Даби прищурился и потянулся рукой к светлым волосам Томуры. Тот лишь сейчас осознал всю ситуацию — Даби буквально лежал на тонких перилах, норовя свалиться с немалой высоты, и желал потрогать его волосы, а Шигараки не мог даже пошевелиться, — резко отпрянул и бросился обратно в здание: «Я тебе не куколка, идиота кусок».       — Я тоже тебя люблю, сладкий! — крикнул вдогонку ему Даби с самой ослепительной на свете улыбкой — не то чтобы Шигараки обернулся, чтобы убедиться, что он не рухнул с этих злосчастных перил.       Такого странного признания в любви у Томуры никогда не было.       Как и признания в любви в принципе.       Всё свершилось как-то незаметно, совсем недавно Лига то и дело вспыхивала яростью и гневом, возрождёнными враждой двух «неугомонных мальчишек», как выражался Курогири, а буквально за пару недель уже все в баре запретном знали, что эти двое шастают по городу за ручку по ночам и болтают о каких-то глупостях вроде грандиозных планов свержения Всемогущего. Даби кивал на все заумные фразы Томуры, выискивая в каждом слове повод для нового мема, а Шигараки не понимал их, наклонял головку и просил объяснить, в чём прикол. Даби впоследствии махнул на это увлекательнейшее занятие рукой и пообещал когда-нибудь посвятить своего лидера во все тонкости социума и интернета.       Гораздо важнее было ещё в начале прогулки как можно незаметней взять его за руку.       Томура отнекивался, дёргался, чуть не поднимал скандал очередной, Даби настойчиво сжимал запястья и шептал, просил успокоиться. «Это всего лишь твои руки, всё хорошо, мне приятно их держать» — «Разве тебе не должно быть страшно касаться меня, идиот, сам себя погубишь».       Томура очень боялся. Дрожал, трясся от одной мысли осыпать горстями себе голову, сжимать в окровавленных пальцах и нескончаемо рыдать, пока Вселенная погрузится в безмолвие. Шигараки слишком страшно было просыпаться посреди ночи и сдерживать плач, отчаяния полный, потому что в раз очередной ему являлся кошмар. Даби рядом сонно повёл рукой, как всегда, и прошептал что-то настолько успокаивающее и сильно действующее на состояние Томуры, что он мгновенно успокоился и прилёг, наскоро сомкнув глаза.       Даби знал, как правильно воздействовать на Томуру, читал его состояние расшатанное по мельчайшим телодвижениям, незаметным касаниям к низу кофты и рукавам, беганием глаз. Однажды, в тот злополучный день, когда в Лигу вступил кто-то такой же белоснежный и такой же скрытный, — под капюшоном не видно и глаз, — а Даби не упустил возможности подчеркнуть это острым словцом, нависая так несдержанно, Томура… Томура просто развернулся на каблуках и спешно скрылся в своей комнате.       — Так какой номерок ты хотел мне диктовать? — без доли заинтересованности, холодно заметил абсолютный незнакомец, пробуждая Даби. Он беспокойно, не мигая, глядел вслед лидеру, а затем, после длительной паузы, бросил безразличное:       — Выдумай. — И помчался со скоростью пожара собственного, надеясь, что сегодня не придётся ранить себя.       Шигараки не смел издать и звука, Даби пытался схватить его за руки, самое слабое место, но тщетно, стена поставлена, двери заколочены, Томура хочет скрыться за волосами и никогда больше не открываться. Никому.       — Куколка, это всего лишь флирт, ничего серьёзного! — Даби в растерянности полной развёл руками и схватил Томуру за плечи — получилось грубее, чем хотелось. Шигараки оскорбился.       — «Всего лишь»? Значит, и я для тебя ничего не значу? — Он скинул с себя сильные ладони и всхлипнул, вжал голову в плечи: — Я думал, ты поймёшь, что мне не нравится, когда ты так… когда ты…       Даби прикусил губу, с невыразимой грустью и сожалением наблюдая за тем, как по истерзанной шрамами и царапинами коже стекали слёзы. Томура тщательно прятал их за светлыми космами, но Даби чувствовал их присутствие, как нависшую петлю: душит, затягивается медленно, влечёт рвотные позывы, желание снова «сжигать самого себя заживо» — лишь бы, проклятые, перестали течь.       — Мотылёчек, пожалуйста, успокойся! — Даби поднял его на руки и закружился, заливисто смеясь, взорвавшиеся рыдания Томуры его прервали, и тогда Даби осторожно опустил его на кровать, обнимая за плечи бережно, гладя по голове, шепча слова извинения и мольбы простить.       Им обоим было тяжело.       Возможно, Даби никогда не признался бы в этом, но Томура был похож на Того Самого, который не поймёт многих шуток, не будет смеяться, запрокидывая голову, не согласится подержать руку подольше, чем следует, или затянуть поцелуй хоть на секунду; Томура мог безмолвно благодарить за обычную конфету, зарываться в волосы, скрывая смущение и щёки покрасневшие, позволять ворошить косматую голову и осторожно, чтобы не обжечься, трогать. В один из дней границы стёрлись и Шигараки очнуться не успел, как обнаружил себя в объятиях такого горячего и родного человека.

с каких пор? с каких пор это стало нормой для нас?

      Даби отстранился со вздохом и поцеловал Томуру в уголок губ, как бы удостоверяясь, всё ли хорошо, нормально ли он себя чувствует. Томура зажмурился то ли от накатившего удовольствия, то ли от стыда, то ли от чего-то ещё. Под тонкой бледной кожей ломались кости и лопались лабиринты артерий, Шигараки беспокойно накрывал ладони чужие своими может мне забинтовать их может тебе связать их может не стоит тебе касаться меня никогда       Даби замотал головой и с нескрываемым восхищением стал любоваться партнёром. «Томура, ты такой прекрасный, ты такой красивый, такой умный и хороший», — в ответ на:       — Я всё делаю правильно? — И как можно только лгать на такую искренность?       …Смех Томуры больше был похож на хрип, когда Даби, ногой распахнув дверь в комнату совещаний, внёс его на руках, аккуратно перебирал пальцами мягкий воротник плаща, считал тихонько вслух, без сомнений, потрясающие царапинки на шершавых губах и повторял, как молитву, куколка моя.       Белоснежные мотыльки кружили над головами непокрытыми, предвещали счастливый конец и уговаривали вновь улыбаться — ради вспыхивающих синих искр и обломков под ногами, абсолютно безвредных для двух юношей. Они больше не боялись держаться за руки.