crescendo

      Щуря глаза и все еще немного в забытие посапывая, Чонгук не очень-то понимает, откуда могло взяться одеяло, в котором путаются его конечности. И не будь он зависимым от тепла и махровых носков, то быстро бы скинул его с себя, потому что футболка, кажется, липнет к телу, от чего совсем немного неудобно. Все мысли возвращаются на места, когда он признает гостиную своего дома, что окутана приятным рыжим светом закатного неба, мягкий удобный диван, о спинку которого потирается носом, и приятный запах все еще нетронутого никем ужина, который он сам приготовил, прежде чем уснуть. Но улыбается Гук лишь тому, что позади себя слышит чье-то размеренное дыхание и тихое клацанье по кнопкам ноутбука. Уже по привычке прижимая ладонь к боку, где все еще частенько дергает долго заживающая селезенка, он пытается развернуться. Взгляд упирается в темную лохматую макушку, и парень сам тянется, чтобы теперь прижаться покрасневшим носом между чужих лопаток, тут же прикрывая глаза снова.       — Как долго я спал? — с приятно сонной хрипотцой спрашивает Чонгук, для чего-то сильнее кутаясь в одеяло. — И почему не разбудил? Все, наверное, уже остыло.       Юнги, сидящий на полу, оставляет в покое ноутбук и улыбаясь, что можно понять даже по приподнявшимся кончикам его ушей, осторожно разворачивается, подгибая под себя другую ногу, потому что за час одну уже успел отсидеть.       — Немного, — он с призрачной ухмылкой протягивает палец к щеке младшего и проводит аккуратно прямо по длинной красной отметине на ней. Чей-то сон оказался очень крепким, а у Юнги рука не поднялась дернуть Чонгука, когда, вернувшись из душа, нашел его уже задремавшим, — ты плохо спал ночью, а еду можно и разогреть.       — Ммм, ты заметил? Это все ребра… — брови Гука забавно сталкиваются, пока он морщит нос, который лишили такой теплой спины, — просто давай подождем, когда пойдет дождь. Мое тело никогда не врет о резкой смене погоды.       Юнги совсем лень напоминать, что еще даже снег не везде растаял, хотя на улице и правда сильно потеплело. А еще он не понимает точной причины, почему ждет наступления теплого времени года. Просто ему кажется, что это то самое, что подходит Чонгуку. Его широкой улыбке, от которой щеки только не трещат, сияющему глубокому взгляду, в котором то ли лучи солнечные, то ли звезды. А еще не такой маниакальной, но все еще тяге к светлому даже в гардеробе, напоминающей о чем-то вроде плюшевых мишек или ромашкового поля. Представить все это в одном человеке, на фоне позеленевших сочных пейзажей, и в голове Юнги это превращается во что-то ну очень поэтичное, и он совсем немного смеется с этого.       Если бы прямо сейчас он был перед инструментом, обязательно бы наиграл, пропустил через кончики пальцев то, что ощущает, размышляя обо всем этом. Раритетный инструмент, украшающий главную комнату здоровенного пентхауса, кажется Мину настолько ценным и совершенно неподходящим для банальных импровизаций, что он ни разу к нему и близко не подошел за всю ту неделю, что находится здесь. Даже после многочисленных просьб младшего, который сам не может этого сделать, потому что сломанная рука не так давно освободилась от гипса.       — Чем ты занимался? — вырывает из раздумий Чонгук, заглядывая за чужое плечо и видя на экране десятки открытых вкладок с объявлениями о сдаче жилья, — ты снова… Я же говорю, тебе не нужно с этим спешить, просто живи здесь.       — Мне это не нравится.       — Не нравится жить со мной? — придирается к словам Чонгук, когда прекрасно понимает, о чем именно речь.       — Нет, я ненормально счастлив от того, что могу быть рядом с тобой, — Юнги делает паузу, чтобы они могли обменяться немного смущенными улыбками, а Чонгук переплел их пальцы, как-то вообще успев взяться со старшим за руки, — здесь мне неуютно, и это особенно ощутимо, когда ты даже просто уходишь в соседнюю комнату. Слишком много пространства, а еще твоя тетя – это неприятно смущает, Гук-а. И я еще молчу о том, что буквально нахлебничаю.       — Хорошо-хорошо, но тети не будет еще минимум два месяца, поэтому спешить правда некуда. А еще я постараюсь не уходить от тебя в другие комнаты, тебе же станет легче, так? — с задорной ухмылкой тут же выдает, как насмехается над слабыми аргументами Юнги, но все равно заставляет его улыбаться. Чонгук переводит дыхание и, уронив голову обратно на диван, смотрит немного серьезнее, словно резко переключается на совершенно постороннее, но просит лишь одно. Попробовав однажды быть немного смелее, совсем трудно остановиться и удержаться перед тем, к кому питаешь настоящую слабость. — Поцелуй меня?       И прикрывает глаза, когда старший, не дернув в сомнении и мускулом, тут же придвигается ближе. Секунда, еще одна, но ничего не происходит, а Гук, закрыв глаза, почти выпячивает навстречу губы, потому что ощущает теплое дыхание Юнги, который, опять оттягивая момент, так и вынуждает снова посмотреть на себя.       — И откуда, по-твоему, у меня возьмутся на это силы? На пустой то желудок? — и он дергается назад, когда озадаченный отказом Чонгук тянется сам, чтобы получить свое, тут же притворно скуля и хватаясь за бок, но Юнги уже попадался на этот трюк раньше, — взял и уснул, не накормив.       — Ты- ты буквально только что назвал себя нахлебником! — возмущается младший, фырча и отпуская теплую руку из своей.       Юнги поднимается на ноги, довольно посмеиваясь с удавшейся шалости, и тут же подхватывает не особо сопротивляющегося Чонгука под локти, чтобы помочь сделать то же. И тому трудно подобрать еще слова, чтобы выразить свое недовольство, потому что слишком приятно видеть такого Юнги, у которого морщинки в уголках глаз от улыбки, вид такой расслабленный и уютный, такой, с которого Чонгук немного подтаивает и становится еще более беспомощным и уязвимым. Эти состояния ему плохо знакомы, но он не против, и даже при всей неопределенности, плавающей между ними, чувствует себя непривычно безопасно. Просто знает, что теперь старший никуда от него не денется.       — Ужин, Чонгук.       — А? — дергается парень, поднимая рассеянный взгляд. — Ужин, да… — под очередную усмешку Юнги, вертится и пытается выбрать верное направление, чтобы обойти журнальный столик, — тоже есть хочу, на самом деле.       Но Юнги ни в коем случае не считает какую-то еду хоть на каплю важнее Чонгука. Просто делая все те глупости, которых боялся как острых лезвий столько времени и в которых теперь не может себе отказать, получает не укладывающееся в голове удовольствие. Его переполняет неуправляемое счастье, и осталось наскрести совсем немного мужества, чтобы провести невидимую линию от этого чувства к любви. Он следует выбранному, даже позволенному самим Чонгуком, темпу, и очередной его шаг — поцелуй, возможно, тысячный за ту неделю, что они неотрывно вместе, за месяц, как исчезли все секреты в кабинете доктора Хвана. Никто не подсчитывал точно.       Он разворачивает младшего обратно, какую-то долю секунды дает ему опомниться, прежде чем пальцем осторожно нажать на кончик подбородка, приоткрывая его губы, и прижимается к ним своими, чтобы съесть короткий стон и превратить это во что-то более серьезное и чувственное, и в этом же потеряться.       Этих поцелуев точно около тысячи, но в каждом так много смысла, сколько и в каждой проведенной вместе минуте. Они стоят посреди этой громадной комнаты и не могут оторваться друг от друга, путаются в руках, пытаясь обнять и прижаться покрепче, не волнуясь о том, чей язык у кого во рту и кто кого покусает сильнее, потому что это никакое не соревнование. Гук ни за что не остановится первым, потому что его с ума сводит то незнакомое желание и даже потребность в Юнги, в его присутствии, в его ответных чувствах. И все, что он может, это через боль в пальцах цепляться за его плечи, когда в груди образуется вакуум от недостатка кислорода. Старший медленно отстраняется, глубоко вздыхая с Гуком в унисон, а тот торопливо обвивает руками плечи и вжимается носом в свободный от одежды участок кожи на шее, будто обозначая свое место. Ему просто хочется, чтобы хен знал, что он только для одного человека здесь, для Чонгука. Даже если Хосок все еще поблизости или где-то в воображении разбавляет их общие впечатления.       В такие моменты наверняка принято признаваться в любви и клясться в ее вечности, но Гук обещал ждать, а Юнги просто хочет, чтобы ему поверили. Чтобы его признание звучало искренне, чтобы не казалось каким-то одолжением или выдавленным по прихоти. Они оба ждут тот самый подходящий момент.       — Ты в порядке? — поглаживая младшего по горячей и немного мокрой спине, Юнги прикрывает блаженно глаза, ощущая легкий кивок и влажные губы, растянувшиеся в улыбке на своей шее. Он задает этот вопрос и себе тоже, и ответ может быть только положительным, — если хочешь, мы просто пойдем в кровать.       — Нет, — с трудом отказываясь от уж очень заманчивого предложения, Чонгук отлипает от Юнги и, все еще держась за него, справляется с легким головокружением, — я проклял всех и все, пока тужился над ужином в полторы руки, так что мы поедим, а потом можем поискать квартиру, раз уж ты так торопишься от меня сбежать.       Юнги уже обожает, но все еще привыкает к проявившимся, как яркая фотография на пленке, чертам характера парня, который, кажется, до конца признал в себе то, что долгое время старался отвергнуть — самого себя. Немного неприятного, но сильного «прошлого» и нуждающегося, нежного «настоящего».       Они оба как два цветка в то самое время года, наконец раскрывшие свои бутоны к жаркому полудню и тянущиеся лишь к свету.       — Я же предлагал помощь…       — Яичница на завтрак, обед и ужин? Не слишком ли? — смеясь, Гук тянет Юнги за собой, но тот не поддается, заставляя снова на себя посмотреть, — ну я же шучу, хен.       — Я просто оставил таблетки в комнате. Сейчас вернусь.       Они снова обмениваются нежными улыбками и расходятся в разные стороны с такими чувствами легкости и спокойствия, что даже немного пугает, но от этого страха нет ничего, кроме трепета и приятных надежд, что впредь у них все будет хорошо.       Они очень долго ужинают, еще дольше ворочаются на диване с ноутбуком на коленях старшего, а перерывы на поцелуи, посредственные и беззаботные, растягивают их поиски недвижимости почти до полуночи. И то, что Юнги находит для себя подходящим, едва ли превышает габариты комнаты Чонгука, но тот даже счастлив, потому что там они будут в прямом смысле ближе друг к другу, все как и хочется его хену, ведь нахождение рядом с ним большую часть коротких суток даже не обсуждается.       Улица и каждый угол квартиры давно окутаны темнотой ясной ночи, и лишь свет от чудаковато изогнутого торшера не дает им жать мимо кнопок и промахиваться мимо губ друг друга. И идея отправиться в кровать настигает только тогда, когда голова младшего покоится на чужих бедрах, а сам он подает голос все реже. Есть подозрения, что этой ночью ему все же удастся поспать.       Когда Юнги молча убирает с колен устройство, то ловит на себе сверкающий и сонный взгляд, тот самый, что делает Мина таким слабым и податливым.       — Мне придется вставать? — Чонгук чешет нос застывшей в одном положении больной ладонью и смеется прежде, чем сказать глупость вслух, — ты же вроде в качалку ходил. Как думаешь, сможешь отнести меня?       — Во-первых, я не качался, а бегал, а во-вторых, ты не очень похож на принцессу. Вообще представляешь, что до твоей комнаты метров двадцать и целая гребаная лестница? — может и не такой податливый, как хотелось бы Чонгуку, которому все же приходится подняться, продолжая глухо смеяться.       Перспектива оказаться с Юнги в кровати под одним одеялом, возможность обнимать его еще одну и точно не последнюю ночь, в большем приоритете, чем тяга к заочно провальным экспериментам.       Чонгук на самом деле устал. Его выматывает скованность в собственных движениях, сигналы, что подает тело от раза к разу, когда он забывается, да даже невозможность элементарно полежать на животе. Привычка ни в чем себе не отказывать сказывается даже в этих мелочах, которые таковыми не кажутся, ведь то мешает прильнуть к Юнги, когда они оба оказываются в постели. Вместо этого Гук лежит на спине и пытается довольствоваться тем, что старший не собирается прятать свою тягу к нему — двигается ближе, устраивается на боку, подперев голову рукой, и следит сквозь темноту за медленно моргающим Чонгуком, который одной ногой уже в царстве снов, пусть и старательно этому сопротивляется.       — Хочу тебя обнять, — тихо жалуется Гук, поджимая губы и поворачивая к старшему хотя бы голову. Он ощущает легкие прикосновения на своем животе и иногда чуть выше, словно его пытаются убаюкать, как младенца, — как же обидно.       — Я слышал утром, как ты с Чимином снова говорил о том парне.       — О Боме?       — Да, — честно, Юнги глубоко наплевать на придурка, который превратил Чонгука в ходячий синяк, и уж точно не горит желанием испытывать к нему какое-то сострадание, несмотря на попытки младшего оправдать этот его поступок. И разговор этот Мин заводит лишь для того, чтобы Гук скорее уснул и, было бы прекрасно, крепко проспал до завтрашнего обеда, — вы правда пытаетесь ему помочь?       Чонгук улыбается, хотя сам не понимает, чему именно. Тому, что видит хена насквозь или тому, что попытки наладить свою жизнь дают какие-то плоды.       — Чимин нашел для него кое-какую работу, — речь Чонгука все нескладнее и ленивее, а веки устало опускаются, — трудно найти место, где просто так примут кого-то с судимостью. Осталось только… — глубокий вдох и легкая улыбка, словно Чонгук уже видит свой первый сон, — только убедить его принять нашу помощь.       Эти слова для Юнги почти не несут в себе никакого особого смысла, а вот то, что младший заснул, имеет первостепенное значение. Тот не реагирует ни на прикосновения к теплой щеке, ни на продолжающиеся поглаживания по груди, ни на неотрывные взгляды, способные разбудить даже мертвого. Юнги смотрит на Гука со всем обожанием, даже не представляя, насколько счастливо выглядит сам со стороны, и думает о том, какую реакцию ждать на завтрашний сюрприз, который собирается сделать для этого парня.       Сейчас же он просто роняет голову на подушку и, обняв осторожно его руку, утыкается носом в плечо, почти мгновенно и с такой же улыбкой засыпая следом.       Как и ожидалось, Чонгука не слышно практически до обеда. Юнги, осторожно выбравшись из-под одеяла, предусмотрительно затягивает большое окно плотными шторами, чтобы вернуть в комнату мирную темноту и, взглянув на сладко спящего парня, что забавно причмокивает подсохшими губами, подвисает на месте, почти любуясь им как в первый раз. И вместо того, чтобы пойти умыться и придумать себе занятие, он поддается соблазну вернуться к нему в кровать. Сегодняшний день уже кажется Мину каким-то особенным и драгоценным, когда даже еще ничего не случилось. Он предполагает, что не добьется от Чонгука той киношной реакции, когда герой сгорает от признания, которое, по задумке, важнее всего возможного в жизни. Юнги это не нужно, потому что это глупо, но почему тогда в груди что-то продолжает цвести от одной лишь мысли об этом? И почему, подсказал бы кто, Юнги не должен делать Чонгука центром своей вселенной? Почему он должен сдерживаться? Потому что это не в его стиле? Потому что может снова что-то случиться? Юнги плевать, потому что страх порядком надоел, да и ранее не привел ни к чему хорошему и правильному. О последствиях того, что еще не случилось, он подумает потом, и пусть глотая таблетки до конца своей жизни. Чонгук не заслуживает, чтобы его любили вполсилы, как-то осторожно и «на всякий случай». И Юнги считает, что сам все же имеет право попытаться быть счастливым.       Он дремлет с целым роем подобных мыслей и даже слегка пугается от неожиданности, когда ощущает, как на челюсти оставляют цепочку коротких поцелуев, следующих прямо к губам. Ему так нравится эта несдержанность, простота Чонгука, от которой на лице мгновенно расцветает улыбка. Глаза младшего все еще прикрыты, а на лбу собирается морщинка, потому что тот пытается удержать себя на боку, прижимая ладонь к ноющим ребрам, но это никак не может обуздать его утренние приливы нежности.       — Который час? — тихо интересуется Гук, потому что мрак в комнате сбивает с толку. Он тычется теплым носом в щеку старшего, словно слепой котенок, и тихо мычит, требуя у него немного помощи удержаться в выбранной позе, — еще темно…       — Полдень или около того. Я просто прикрыл окно, чтобы ты выспался, — улыбку вызывает даже облегченный вздох Гука, когда Юнги обнимает его и помогает немного расслабиться и передохнуть от статичной позы, — хочешь еще?       Чонгук лениво мотает головой, но потом резко распахивает глаза, что мгновенно собираются в кучку, будто и не ожидал, что хен окажется настолько близко.       — Твой прием! Разве он не в одиннадцать? — с быстро потухшим энтузиазмом напоминает Гук, соображая, что старший точно никуда не спешит, — не пропускай их.       — Все хорошо, сегодня мне не нужно в больницу. Шарлатан назначил встречу на следующую среду.       — Почему?       Юнги внимательно смотрит перед собой, на поджатые в легком прикусе губы Гука, на его слегка подрагивающие от волнения ресницы и быстро исчезнувшую морщинку на лбу, и прекрасно понимает и разделяет его беспокойство.       — Со временем сеансы будут все реже. Незачем проводить их два раза в неделю, особенно, когда просто нечего рассказать. К тому же, я чувствую себя очень хорошо и…       — И тебе ничего не мерещится?       — Ничего, кроме плотного завтрака, от которого я бы не отказался, — пытается сменить тему Юнги, понимая опасения Чонгука и что именно тот имеет в виду, — я не вижу Хосока, Чонгук. И я пью лекарства.       Младший совершенно не против слушать или обсуждать, по сути, постороннего для себя человека с Юнги. Он понимает, что лучше выслушает неприятные откровения, чем будет думать, что от него пытаются что-то скрыть. Снова. Но Юнги обещал, что не повторит свои ошибки, и Чонгук ему искренне верит. Да и сложно в принципе этого не делать, когда он рядом с ним, такой любящий и ласковый. Чонгук почти убедил себя в том, что не нуждается в каком-то там признании, потому что у них и без него все идет завидно хорошо. Он почти счастлив, почти у вершины этого самого чувства и уже готов в нем захлебнуться.       — Мне так лень готовить, поэтому я не против яичницы. И там еще что-то оставалось с ужина.       — Тогда, может, мы поедим не дома? — неожиданно предлагает старший, ибо еще вчера скрупулезно проверял состояние своего скудного счета, — нам надо чаще выходить из дома. А еще я хочу, чтобы мы с тобой съездили кое-куда.       Они неторопливо поднимаются с кровати и все же пускают в комнату немного света, чтобы убедиться, что не путают день с ночью.       — Почему ты вдруг хочешь их увидеть? — в легком замешательстве, потирая глаз и с зубной щеткой в зубах, спрашивает Чонгук, узнав о неожиданном желании Юнги навестить почивших родителей младшего, — ты же не станешь просить благословления там или- или типа того, да? Это странно, хен, и так старомодно.       Юнги едва не давится зубной пастой, слушая все это, и останавливается, чтобы немного прийти в себя и просмеяться. Предположения Гука кажутся действительно забавными, но в любой шутке есть доля правды, а в этой — небольшой подарок, и для Юнги достаточного знакомства с ними в качестве прикрытия.

***

      — Не хочешь заскочить за букетом для них? — интересуется Юнги и, когда взгляд Чонгука отрывается от большой кружки горячего какао, кивает в сторону окна, в котором через дорогу от кафе, где они остановились то ли позавтракать, то ли пообедать, виднеется небольшая цветочная лавка.       Чонгук задумывается на секунду, прежде чем согласиться, как-то умиротворенно улыбается, снова глядя на хена, и делает пару последних глотков, уже сытый и довольный.       Когда он просит флориста собрать небольшой букет из пионов, совсем не замечает задумчивого взгляда Юнги и его мимолетную ухмылку, вызванную коротким воспоминанием о том, как уже видел похожий в вазе в том самом месте, куда они направляются. И он, после недолгих размышлений, поправляет лямку рюкзака на плече и просит продать им уже собранный аккуратный букет из нескольких нежно-розовых хризантем, увиливая от вопроса Чонгука, для чего им два.       До крематория они добираются в тишине и, честно, Чонгук пытается делать вид, что верит непроницаемой гримасе старшего, его успокаивающим улыбкам и якобы задумчивому взгляду, которым он сверлит окно дверцы автомобиля. Он принимает это на свой счет, будто пытается высмотреть того, чего на самом деле нет, из-за собственного волнения, и успокаивается быстрее, когда Юнги ни с того ни с сего берет его за руку и медленно водит пальцем по ладони, совсем не переживая за возможное любопытство водителя.       — Ну что ж, — выдыхает теплый воздух Юнги и снова улыбается той самой улыбкой, которую Чонгук все еще не может разгадать, — показывай дорогу.       Они поднимаются на тот же второй этаж, заворачивают в знакомую обоим сторону и останавливаются в той самой комнате, прямо напротив большой ячейки с двумя большими мраморными урнами и фотографией. Прежде чем что-то сказать, их компанию разбавляет женщина, что спешит оставить вазу для цветов, о которой парни попросили у администратора по пути, и из-за этого молчание затягивается на еще какое-то время.       — Ты — копия своего отца, — первым начинает Юнги, рассматривая счастливые лица на переливающемся на свету снимке, — он ведь родной брат Чон Хваен?       Чонгук кивает, мельком осмотрев профиль старшего, и опускает свой букет в вазу первым.       — Тетя для чего-то положила сюда мой пирсинг, — он приподнимается на носочки, чтобы рассмотреть аккуратные темные кольца и тычет в стекло пальцем, тут же осекаясь и протирая отпечаток рукавом, — это странно?       Юнги пожимает плечами, не разбираясь во всех этих тонкостях, но приблизительно понимает, почему люди оставляют здесь, рядом со своими близкими, какие-то важные или просто личные вещи. Сегодня он сам пришел сюда именно для этого.       Чонгук начинает рассказывать о том, как его мама любила пионы, да и вообще обожала возиться с цветами, что это было ее настоящим увлечением после того, как решила оставить музыку. Юнги внимательно слушает его, а сам медленно переводит взгляд чуть левее, глубоко вздыхая и расправляя плечи. Ему гораздо легче оказаться здесь во второй раз и именно с Чонгуком. Он делает то не специально, но почему-то думает, что Хосок, то самое фото с которым сейчас сжимает в кармане, поддержал бы его решение направить свой вектор в нужную сторону.       Юнги оставляет в вазе свой букет, улыбается вынырнувшему из воспоминаний Чонгуку и вдруг начинает расстегивать ремешок разбитых часов на своем запястье.       — Что ты делаешь? — интересуется младший, внимательно за ним наблюдая.       Юнги смотрит на треснувший циферблат, полопавшуюся кожу на сгибах и на аккуратную гравировку с обратной стороны, прежде чем потянуться к дверце ячейки, где хранится прах его прошлого, и положить к нему первое, что он больше не может хранить у себя.       — Хен… — Гук хмурится, делая шаг в его сторону, и вчитывается в буквы на аккуратной урне, проглатывая тут же все остальные вопросы.       Чон Хосок.       Пока парень пытается осознать, что чувствует прямо сейчас, стоя перед тем, у кого, как в данный момент кажется, забрал свое почти счастье, Юнги достает из рюкзака пару небольших статуэток и, недолго размещая их внутри, не спешит вдаваться в объяснения. Одна из них его собственная, за победу в конкурсе аккомпанемента, на второй нет обозначений, чтобы Гук понял сам, но ее получил Хосок на танцевальных соревнованиях в Мексике и так ей в свое время гордился, что чуть ли не в кровать с собой брал, раздражая этим Мина.       — Я узнал об этом в тот же день, как ты подрался. Я стоял прямо здесь, когда получил твое сообщение.       Старший все же вступает, доставая из кармана последнее, что хотел бы оставить Хосоку. Фотография мятая и с порванным краем, от чего не становится менее ценной. Юнги возится с ней, чтобы сунуть под стекло самой обычной деревянной рамки и забавно зажимает губами язык, выглядя скорее увлеченно. Так, будто делает что-то совершенно обычное, и Чонгук теряет прежнее равновесие, не зная, как реагировать и на это тоже. Он понятия не имеет, какое именно чувство прямо сейчас сворачивает его внутренности, и ему это не нравится, потому что неизвестность всегда пугает. На языке щекочет вопрос, который он не может задать и даже не в состоянии присмотреться внимательнее к датам, которые их объединяют еще с той самой поры, когда они даже не знали друг друга.       — Подумать только, что это все произошло в один день, — когда Юнги наконец поднимает взгляд к Чонгуку, прикрывая стеклянную дверцу, тот правда чувствует некоторое облегчение, потому что в глазах старшего не видит никакой опасности. В них почти читается. — «ты все еще нужен мне, улыбнись».       — Один день? — в горле сухо, как в пустыне, и, сорвано сглотнув, младший находит силы немного прийти в себя. Он смотрит на дату смерти Хосока, потом на числа на плите своих родителей, скачет глазами еще пару раз, проверяя, будто вообще мог забыть, — что…       — Это были две разные аварии, Гук-а. Думаешь, я бы не стал проверять? — опережает Юнги и бережно берет парня за руку, которой тот полез за мобильным в карман, и та неожиданно оказывается просто огненной, — даже если и нет, то это бы ничего не изменило. В смысле, мы здесь ни при чем, мы не виноваты в том, что тогда произошло. И то, что я сказал тогда в кабинете Хвана…       — Стой, что ты… — Гук хочет освободить свою ладонь, но делает это как-то без энтузиазма, потому и не выходит ничего. Он без понятия, к чему ведет Юнги и чем собирается оглушить снова, но больше смущает то, будто делает это на глазах у всех тех людей, чьи фотографии их сейчас окружают. От этого чувства мурашки покалывают спину, очень неловко, — идем.       — Здесь только мы, Чонгук, — может Юнги и кажется, но что это, если не та самая «киношная» эмоция на лице его возлюбленного? Он встает напротив него, чтобы обозначить, что и кто сейчас важнее всего, и очень рад, что ясные и полные вопросов глаза смотрят неотрывно в ответ. Со смущением в них плещется надежда, — и мне кажется, в их условном присутствии мои слова будут звучать убедительнее, поэтому дай мне сказать.       — Ты же не собираешься-       — Я люблю тебя.       Чонгук звонко стонет, отводя взгляд и дергаясь в сторону выхода, но хватка Юнги на запястье крепкая, потому приходится прятаться в его же плече, в которое ныряет так резко, что двигает их обоих с места.       — Вот тебе обязательно было тащить меня сюда и нервы поднимать, чтобы сказать это?       — Хорошо, что ты понимаешь, — посмеивается Юнги, пряча улыбку в лохматой шевелюре Чонгука, которого взаимно крепко прижимает к себе.       Юнги обещает только за сегодняшний вечер подарить любимому вторую тысячу поцелуев.       Кто-то, кто мог увидеть их, обнимающимися и глупо смеющимися возле праха десятка погибших, точно бы посчитал психами. Совершенно ненормальными.       Ну, а кто же они еще?       Парень с галлюцинациями и отшельник-собственник в носках с ромашками, зато самые счастливые, теперь без всяких почти и когда-нибудь.       — Я тоже люблю тебя, хен.       Наконец-то.