crescendo

      Как только у Чонгука появилось больше времени наедине с собой, а позже и больше решительности и уверенности в том, что он на ногах сможет продержаться хотя бы пару часов, после очередного утреннего обхода врача и обеда, к которому не притронулся, устраивается на постели поудобнее и набирает номер, что еще несколько дней назад нашел в сети.       — Психиатрическое отделение Северанс. Чем могу помочь? — отвечает ровный женский голос в трубке, словно автоответчик, а Гук теряется, потому что до конца не продумал, как и что спросить, ведь вряд ли ему так просто предложат все на блюдечке, стоит только пожелать.       — Прошу прощения, — пытается звучать твердо, в сторону прочистив притворным кашлем горло, ведь по-настоящему все еще трудно даже дышать полной грудью, — у Вас же проходит лечение Мин Юнги? Мне… — очень неловко, — я могу как-то поговорить с его доктором? Или может возможно его как-то навестить?       Женщина молчит, и парень без понятия, как расценивать это, как если не полный провал. Он вздыхает и почти извиняется, прежде чем положить трубку.       — Дайте мне минуту.       Гук слышит характерный звук, как при отключении микрофона, аккуратно свешивает с высокой постели ноги, поглаживая перетянутые бинтами ребра, и слегка отклоняется назад, чтобы максимально ровно и с минимумом ощущений быстро подняться. Сидеть ему труднее всего, да и из-за травмы селезенки противопоказано на ближайший месяц.       Проходит больше трех минут, прежде чем он снова слышит женский голос.       — У доктора Хвана сейчас время консультаций. Перезвоните где-нибудь через полчаса.       У Гука глаза загораются, будто он в эстафете зубами выгрызает первое место. Ему хотя бы удалось узнать имя доктора, а остальное — дело за малым.       Он благодарит регистратора, медсестру, кем бы она не была, сбрасывает звонок и ищет, где в шкафу сложены его вещи. Да, немного не учел, что одеваться самостоятельно, с трещиной в ребрах и загипсованной кистью — то еще испытание, но у него есть время.       Пыхтя и мыча на всю палату от болезненных уколов в уязвимые точки, сборы правда затягиваются, и Гук, немного вспотевший, накидывает новую куртку, которая кажется компактнее пуховика, отправленного после случившегося в мусорку. Он уже разнюхал о том, что с этажа отделения есть специальный лифт, на котором можно спуститься прямо в главный холл. А о том, как будет подниматься потом обратно без специального пропуска, он побеспокоится позже.       Он оставляет записку Чимину, немного играет в шпиона, чтобы не попасться медсестре, и вот уже беглец выходит через центральную дверь клиники.       Таксист, которого быстро удается подцепить, с пониманием относится к тому, что молодой пассажир с узорами от побоев на лице, до конца не сошедших, внезапно решает ехать лежа, и совсем не смущает, что тот называет адрес психбольницы. Не его это дело.       Полчаса проходят без сомнения, да все полтора, прежде чем Чонгук, наконец, оказывается возле здания этажей в восемь, часть которого обнесена высоким забором. Выглядит не так отчужденно и мрачно, как обычно изображают в фильмах, не особо отличается от того, откуда сам Чонгук недавно уехал. Он следует простым указателям, игнорируя небывалую усталость по всему телу и холодные руки, что когда-то успели замерзнуть, и останавливается у стойки справочной.       — Простите, — общаться вживую Гуку, почему-то, гораздо легче. Он расстегивает куртку и ждет, когда девушка, что-то печатающая на клавиатуре, обратит на него внимание, и улыбается, напрочь забывая, что мордашка, с которой только сошли синяки, выглядит не так очаровательно, как обычно, — как бы мне увидеться с доктором Хваном?       А девушке абсолютно все равно. И на Чонгука, и на синяки его, и на учтивый тон.       — Вы записаны?       — Нет, я звонил ранее. Хотел узнать, могу ли я как-то навестить пациента Мин Юнги. Вы сказали, что у его доктора консультация…       — А еще просила вас перезвонить, — ровным тоном умудряется упрекнуть та, поднимая телефонную трубку к уху. Спустя пару секунд она здоровается с кем-то, предположительно, с тем самым доктором, и так же коротко объясняет ситуацию, после чего вскидывает бровь и снова обращается к сконфуженному и немного навалившемуся на стойку Гуку, — ваше имя?       — Чон Чонгук.       Не успел он подумать, что как-то бесполезно называть свое имя, девушка мычит что-то в трубку и уже убирает ее в сторону, тихо хмыкая.       — Подождите пару минут, — показывает она на ряды кресел у противоположной стены, — доктор Хван сейчас спустится.       Чонгуку бы не кресло, а кушетку или даже деревянную лавочку, что угодно, где бы он смог принять горизонтальное положение. Он отходит к стене и опирается на нее, прикрывая глаза и уговаривая себя самого потерпеть. Ему становится немного легче от мысли, что, возможно, прямо сегодня у него получится встретиться с Юнги. Он без понятия, с какой эмоцией встретит старшего, что скажет и о чем в первую очередь спросит, да и будет ли тот отвечать. Захочет ли увидеть вообще?       — Чон Чонгук?       Из раздумий вытягивает приятный мужской голос — таким обычно говорят ведущие шоу «Интервью со звездой» на канале, посвященному культуре или вроде того, и Гук распахивает большие глаза, будто только спал и его разбудили. Он наблюдает, как высокий мужчина, в классических брюках со стрелками и рубашке, в длинном и немного большом ему халате, в карманах которого прячет руки, сам внимательно присматривается к явно неожиданному гостю. Чонгук буквально читает в чужих глазах последовательность: следы от побоев на лице, края бинтов, виднеющиеся из-под футболки на шее, запечатанная в гипс рука на ноющих ребрах, блестящие от пота виски и только после всего этого остальной вид «с иголочки» до носков сплошь черных кроссовок, которые Чимин прикупил другу на свой вкус.       — Вы в порядке? — не дожидаясь ответа, интересуется доктор, и только тогда Гук слегка отталкивается лопатками от стены и осторожно кивает, — Вам точно следует быть здесь сейчас? Слышал, вы были не в лучшем состоянии еще неделю назад.       — Что? — переспрашивает Гук, вообще не понимая последних слов и что там этот доктор и от кого слышал. Его игнорируют, а вместо ответа предлагают пройти к лифту.       — Давайте поговорим в моем кабинете, — чуть мягче продолжает Хван, пропуская парня вперед, — вы явно мечтаете прилечь где-нибудь.       Очень проницательно.       Они поднимаются на лифте всего лишь на второй этаж, где Чонгук следует за мужчиной в его кабинет, минуя коридор с решетчатыми ставнями и лениво осматриваясь по сторонам. На этаже тихо, и им ни разу не встречаются пугающие сумасшедшие, да и не слышно, чтобы кто-то кричал и пытался бунтовать. Кажется, в фильмах слишком много утрируют эту обстановку.       — Если не имеете ничего против, можете передохнуть здесь, — доктор указывает на мягкое разложенное кресло возле рабочего стола, и Гук заранее облегченно выдыхает, спеша воспользоваться такой замечательной возможностью.       — Спасибо. Вы спасли мне жизнь.       Гук не обращает внимания на то, что мужчина ненавязчиво наблюдает за его попытками устроиться в кресле, когда сам присаживается на свое место. Все выглядит так, будто парень пришел на прием и вот-вот развернет перед незнакомцем свою душу.       Не в этот раз.       — Итак.       — Итак, — повторяет Чонгук за доктором и неловко поджимает губы, потому что отзывается не подумав.       Тот тихо усмехается, прибирая бумаги перед собой, и дает несколько минут для того, чтобы перевести дух.       — Как-то все слишком легко, — Гуку очень нравится лежать, он в полном восторге и его уставшая от боли тушка тоже, однако здесь он точно не для этого, — не думал, что мне так просто будет оказаться здесь.       — Дело не в этом, — тихо мычит Хван, скрепляя документы скрепкой и разворачиваясь в кресле к своему гостю, — просто я просил сообщить, если кто-то будет спрашивать про Юнги. Он сказал, что вам не удалось поговорить, и я вижу, почему. Не то, чтобы я не верил ему, но…       Он снова смотрит на Гука «этим» оценивающим состояние взглядом, но не вызывает таким жестом никакой неловкости.       — Что с ним?       — Явно что-то нехорошее, — а вот говоря это, его улыбка уже не кажется такой уместной, — в таком месте не оказываются просто так, но об этом вы спросите уже у него.       Глаза Чонгука забавно округляются, а здоровая рука сжимает в кулаке длинный рукав расстегнутой куртки, когда сердце в груди делает кувырок. Они встретятся, все это действительно происходит, и Гук немного нервничает.       — Сейчас Юнги под капельницей, поэтому придется подождать минут двадцать, — мужчина смотрит на стрелки своих наручных часов и делает паузу, будто вспоминает имя, — Чонгук-щи. В палату к нему я пустить не могу, но вы сможете поболтать в этом кабинете.       — Я- я подожду, — будто у Чонгука есть какой-то другой вариант. Нет, он и на такое не очень-то рассчитывал, — спасибо.       — Да было бы за что, — мужчина поднимается с места и поправляет полы халата, двигаясь обратно к выходу, — это тоже своеобразная терапия. Сейчас отдыхайте, а мне нужно вернуться к работе, простите.       Гук остается в одиночестве, в незнакомой обстановке и пытается как-то обозначить происходящее, которое тоже кажется слишком туманным. В груди как-то неприятно ноет, и только этому Гук может найти объяснение — он слишком переживает за Юнги. Мужчина в халате старался выглядеть спокойно, произнося «нехорошее» так легко, но у парня от этого виски крутит и совсем слегка подташнивает. Юнги сделал Гуку больно, но тот ни за что не хотел бы, чтобы хену пришлось страдать любым из возможных способом. Он все еще помнит его улыбку, длинную полоску зубов и прячущиеся за мягкими щеками и так редко сверкающие глаза, и думает, как же на самом деле счастье ему идет. Гук даже не осознает, что улыбается сам в пустоту этого уютного кабинета, а в голове неожиданно начинается отсчет секунд до той самой долгожданной встречи.

***

      Секунды превращаются в бесконечные минуты, минуты в часы, а те в дни, такие изнурительные и опустошающие, что Юнги едва хочет хотя бы дышать. Да, он выполнил свое обещание и вернулся в больницу, снова поставив Чонгука на второе место, и чувствует себя за такой выбор самым дерьмовым образом. Ему не нужно, но он умоляет доктора Хвана обязательно передать, если на мобильный, что пришлось мужчине вернуть, кто-то позвонит или напишет. Юнги всего лишь нужно знать, что Чонгук пришел в себя, что он пусть не в полном порядке, но хотя бы открыл глаза, потому что только это позволит Мину двигаться дальше в его направлении.       Это беспокойство мешает ежедневным консультациям, лишает Юнги сна, концентрации, и он теряется в собственных ответах. Хван видит, каким зависимым его пациент становится от другого человека, когда они никак не могут завершить работу по избавлению зависимости в другом. Мужчина прекрасно понимает, что дело не в грандиозной любви Юнги к Хосоку или Чонгуку, и что корни всех проблем в далеком прошлом Мина, возможно, и в генах, что ему передались от родителей, которых мужчина не может назвать ужасными, потому что не знает их. И ему действительно хотелось бы поговорить с его родными и узнать чуть больше, если бы Юнги не был категорически против. И тот в достаточном рассудке, чтобы доктор не принимал это решение самостоятельно.       Все упрощается в тот же день, когда чужой мобильный, как обычно заряженный, вибрирует в ящике стола Хвана. Его не привлекает рыться в чужих сообщениях, но уговор есть уговор.       

«Чонгук пришел в себя. Он будет в порядке»

      Хван не замечает, как губы растягиваются в улыбке, потому что после откровений Юнги даже незнакомец стал бы сочувствовать Чонгуку. А у мужчины есть профессиональный интерес в том, чтобы юноша был в порядке, иначе совершенно не ясно, чем обратный исход обернется в будущем для Юнги, который точно еще не готов к новой потере.       И все в буквальном смысле становится проще, когда доктор передает благую весть Мину на очередной консультации. В глазах того собираются слезы, которые трудно не заметить в блеклых лучах зимнего солнца, что бьют так вовремя в окно, но Хван не обращает на это внимания, дает немного тишины и времени, чтобы все переварить.       Прежний «острый» Юнги постепенно возвращается, теряясь в числах и днях недели.       — А что, если все снова повторится? — в один из дней все же задает давно висевший в воздухе вопрос Юнги, лежа в кресле и испепеляя взглядом трещину в потолочной плитке, — я что, начну видеть Чонгука, если в следующий раз он не придет в себя? Что вообще произойдет тогда? Это становится похожим на какое-то коллекционирование.       — Ты несешь ерунду, Юнги, но можешь продолжить свою мысль, если хочешь.       Парень никак не реагирует на замечание доктора. Он сам не знает, как его язык вообще поворачивается говорить что-то такое, что заставляет мурашки в ужасе разбегаться по спине.       — Может произойти что угодно, если на этом так зацикливаться. Не стоит мыслить уже, чем ты можешь, Юнги. Вспомни время, когда ты пытался построить свою карьеру? У тебя была конкретная цель, и ты бы достиг ее, и никакие галлюцинации или приступы тебя не беспокоили, хотя все могло начаться еще тогда.       — Я не в состоянии контролировать все, — недовольно ворчит Мин, отрывая от мягкой кожи кресла голову, чтобы с наигранным недоверием взглянуть на мужчину.       — Никто не может контролировать все, о чем ты? Тебе нужно прийти к соглашению с самим собой, и для этого нужна какая-то поддержка. И пусть ей будет Чонгук, но он не должен становиться центром этой вселенной. Хосок тоже им не был, просто после его смерти ты подсознательно сделал такой вывод. Это повторение только помешает тебе, и может не сейчас, но в будущем. Просто используй Чонгука, но в разумных пределах.       — Вы звучите сейчас максимально непривлекательно, — в кабинете становится душно и Юнги чувствует, как рубашка неприятно липнет к телу, — предлагаете мне использовать кого-то.       — Использовать не в прямом смысле, а попросить помощи. «Попросить» здесь ключевое слово, Юнги.       — Да знаю я, — Юнги резко садится и протирает лицо немного липкими ладонями. Ему хочется умыться ледяной водой или нырнуть с головой прямо в сугроб, — у него и без меня полно проблем.       — Он может и не согласиться, — Хван сверяется со временем и ставит жирную точку в конце последней прописанной строчки в своем ежедневнике, — но мне кажется, что он не откажет тебе.       И Юнги кажется точно так же, от чего ему только вдвойне больнее.       Он возвращается в палату с неизменно подавленным настроением, фыркает, замечая стойку с подготовленной капельницей и заваливается в мятую постель, поздно вспоминая про то, что хотел умыться. Он не делает в этих стенах абсолютно ничего, но ощущает себя настолько сильно уставшим, что не может заставить себя подняться обратно и сделать что-то такое ничтожное. Он не знает, сколько еще дней или недель его продержат здесь, но про себя то и дело откладывает какие-то обрывки фраз, что скажет Гуку при встрече, в воображаемый шкаф. И тот уже до скрипа полок переполнен.       Сестра Ли навещает Мина, чтобы поставить капельницу, которая для него лишний повод не вставать с постели еще ближайшие полтора часа. Тихо поблагодарив девушку и без какой-то мысли поинтересовавшись, как у нее и ее детей дела, он прикрывает глаза, слыша, как та закрывает за собой дверь, и поддается чуткому сну, в котором пытается отдаленно представить, как Чонгук сейчас справляется с очередным вызовом судьбы.       Юнги слишком сонный, чтобы на слова сестры Ли о том, что доктор Хван снова ждет его в своем кабинете, хоть как-то отреагировать. Он лежит еще положенные после лечения десять минут, свернувшись в позу эмбриона, а после лениво поднимается с места, на манеру старого деда ворча себе что-то под нос. Ему срочно необходимо какое-то развлечение, чтобы не вести себя подобно его престарелому партнеру по шашкам. Вряд ли Чонгук влюблялся в эту самую личность.       Он шагает в конец коридора и даже не старается выглядеть менее неряшливо, только рефлекторно зачесывает волосы назад, потому что отросшая челка путается в ресницах. По традиции, он лишь стучит, но не ждет ответа, чтобы войти.       — Вы забыли что-то?       Медленно заканчивая фразу, Юнги тут же накрывает ощущение, будто кто-то крепко обхватывает его руками и сдавливает до хруста в ушах грудную клетку, когда вместо мужчины в белом халате, видит на кресле, в котором сам ежедневно коротает время, Чонгука.       Младший заметно пугается, будто и не ждал Юнги столько времени. Как всегда забываясь, он дергается, желая подняться, и тут же жалобно стонет от боли и выглядит немного нелепо, когда словно беременный пытается встать.       Юнги за это время успевает сделать лишь один шаг, чтобы дверь за ним тихо захлопнулась, заточив их здесь только вдвоем. Они продолжают молчать, словно это какая-то игра, в которой первый вступивший проиграет. Это тот сценарий, который Мин не мог себе представить, и все еще не знает, плохо ли это или ему не стоит сдерживать радостный вопль.       Вместо этого он смотрит на такое привлекательное для него лицо, и ни бледный цвет, никакие швы и ссадины не могут унять внутренний трепет и заставить думать иначе. В голове само собой получается подсчитать дни с момента происшествия, и Юнги резко хмурится, чем немного пугает только двинувшегося навстречу Чонгука.       — Какого черта ты здесь делаешь? — Юнги правда обеспокоен состоянием младшего, которое, по словам дежурного хирурга, оставляло желать лучшего, — не может быть, что тебя уже выписали.       — Меня и не выписали, — тихо отвечает Гук, так неуместно мило дуя разбитые губы, потому что это не то, как он хотел начать разговор, — хен, я…       Он не успевает продолжить, как Юнги сам преодолевает расстояние между ними и, так забавно выбирая, где именно может без последствий к парню прикоснуться, хочет уложить его обратно.       — Тебе вообще можно вставать? Ты что, сбежал?       Чонгук не просто вынужден, он даже не сопротивляется своему желанию обнять Юнги. Едва ощутимо прикасаясь, протягивает руки за его спину и тихо ойкает, когда хочет прижаться сильнее. Не рассматривая ранее и такое вступление, оно кажется ему сейчас лучшим, потому что впервые за этот длинный месяц так тепло и до слез хочется остановить время, а не ускорить его.       И Юнги ненавидел бы себя и чувствовал настоящим чудовищем, если бы не позволил им обоим эту передышку. Он мягко обнимает за плечи, стараясь понять, сколько силы может в эти объятия вложить, чтобы не причинить боли, его худые длинные пальцы путаются в каштановых волосах Чонгука, который утыкается горячим носом в шею и сорвано выдыхает, будто и правда собирается расплакаться.       — Ты сумасшедший… — выдыхает в потолок Юнги, прижимаясь щекой к чужому уху. Та самая трещина на потолке в конец убеждает, что это ему не снится, — ты не должен был. И что мне прикажешь делать, если тебе станет хуже?       Удивительным образом этот беспечный с виду парень умудряется заставлять Юнги чувствовать себя одновременно кошмарно и невероятно счастливо. И если он размышлял о том, что отпустит Гука, если тот решит разорвать все связи, то сейчас и мысли о таком не допускает. Он не сможет это сделать, просто не хочет без него в своих руках.       — Господи, прошу, ложись обратно или я свихнусь от беспокойства.       — Тц, ты снова говоришь неправильные вещи, — бормочет Чонгук, а Юнги ощущает его улыбку на своей коже, — со мной все нормально.       — Мне стоит обнять покрепче, чтобы проверить?       Чонгук ругается сквозь хриплый тихий смех, который снова отдается где-то у него под ребрами, а Мину кажется, что это действительно лучшее лекарство из тех, что он принимал за всю свою жизнь. Пусть так, они простоят вот так, грея друг друга столько, сколько смогут себе позволить, ведь ничто не мешает им разговаривать прямо так.       — Как ты меня нашел? — спрашивает Юнги и не может перестать гладить Гука по мягким волосам, совсем немного жалея о том, что от самого вряд ли пахнет хотя бы нормальным мылом, но раз тот все еще не задохнулся, прячась в его плече, то все не так уж и плохо. — Не мог же доктор Хван вызвонить тебя. Этот шарлатан…       — Чимин запомнил название больницы, когда говорил с тобой.       — Ах… Вот как, — Юнги вспоминает неприятную беседу с Паком и задерживает дыхание, покусывая изнутри губы. За все те пройденные испытания Юнги давно бы пора закалиться, но его снова охватывает легкий испуг, — значит, он рассказал тебе и о Хосоке тоже?       — Я не знаю, могу ли говорить об этом так… — Гук запинается в словах и ощутимо сжимает в руке рубашку старшего, все острее чувствуя в ногах слабость, — особенно если учитывать, что мы прямо сейчас обнимаемся в кабинете твоего психотерапевта. Он, кстати, мог бы дать инструкцию, как мне вести себя или хоть что-то типа того.       — Хосок погиб, — твердо тянет Юнги и решает, что все же лучше разговаривать, глядя друг на друга. Он слишком сильно скучал по Чонгуку, чтобы ограничиваться одними объятиями, и вряд ли у них есть много времени, чтобы снова растрачивать его. — Ты можешь это говорить, Гук-а. Ты можешь говорить все, что хочешь, и не нужно подбирать выражения, чтобы не задеть меня. Напомню, что я все же заслужил небольшой взбучки. А сейчас я еще раз прошу тебя лечь, ты весь трясешься.       Чонгук не поймет, его мысли плывут от пониженных мягких тонов голоса старшего или все же от усталости. Ему приходится оставить такое теплое и удобное плечо и даже ухватиться за кресло позади себя, потому что перед глазами немного плывет, но он слегка улыбается, когда слышит «черт!» Юнги, и позволяет ему себе помочь. А у того каждый вздох и стон Гука отдается мелкими уколами где-то под лопатками, словно он сам касается его открытых ран. Юнги становится совсем немного легче, когда узнает, что до операции дело так и не дошло, и путается в ногах, когда Гук хватается за запястье и не дает отойти за стулом. Кушетка оказывается достаточно широкой, чтобы старший сел рядом, поджав под себя ногу. Последний не знает, откуда внутри берется столько смелости, чтобы осматривать младшего так тщательно и без разрешения. Он заглядывает под куртку, едва дотрагиваясь через плотную ткань футболки до перемотанной груди, почти беззвучно спрашивает о прогнозах выздоровления, опуская руку чуть ниже, касается гипса на руке и недовольно цыкает, потому что это самая обидная для музыканта травма, а Чонгук молча наблюдает и медленно сгорает от заново растущего в груди клубка счастья.       — Хен, почему ты здесь? — нехотя нарушает нечто драгоценное Чонгук, и сам хмурится, когда выражение лица старшего похоже меняется, — ты же хотел мне рассказать, раз пришел тогда? Или нет? Только не говори мне, что я просто так притащился сюда.       Их прерывает звонкая трель мобильного, и Гук отвлекается, чтобы в ту же секунду улыбнуться.       

«Жду тебя в машине снаружи»

      — Чимин только что выиграл нам еще немного времени. Или мне стоит уйти прямо сейчас? — он говорит это, совсем не собираясь так поступать. Только если хен пинками отправит его, но тот явно не собирается делать что-то подобное, раз продолжает крепко сжимать руку Гука в своих горячих ладонях. — Мы провели много времени вместе, но, как оказалось, почти не знаем друг друга. Тебе не хочется это как-то исправить? Я- мне очень хочется, иначе бы я не пришел сюда, едва дыша нормально.       — Доктор-шарлатан называет это шизотипическим расстройством, — Чонгук мгновенно поджимает губы, боясь как-то спугнуть чужую решимость, — мне поставили этот диагноз два года назад. Хосок разбился на машине, и я довольно трудно это переживал, но был еще достаточно в себе, чтобы обратиться за помощью, когда стал слышать… — Гук даже не замечает, как водит пальцем по руке Юнги, будто пытается поддержать или утешить того, кто не выглядит изможденным и нуждающимся, делясь всем, но сердце Чона колко сжимается, и он не может себя контролировать, — слышать, а после и видеть его. Я долго думал об этом, и ты наверняка помнишь, что сначала я не позволял использовать стул возле своего стола в классе, комиксы у меня дома, которые я никогда не читал или разговоры в пустоту.       — Ты разговаривал с ним?       — Да. Когда мне поставили диагноз и продержали здесь еще пару месяцев, он правда исчез из моей головы. И я должен был радоваться, но вместо этого становилось только хуже. Я начал так скучать по нему, что в какой-то момент просто перестал принимать таблетки. Дошло до того, что я просто звал его, лишь бы снова увидеть, и однажды у меня получилось. Я стал отвечать, много разговаривать с ним, делать все так, будто он действительно был рядом. В какой-то момент я даже думал, что никакой аварии вовсе не было. Это же безумие, верно?       Из-за опущенного рассеянного взгляда Юнги не видит, как Гук слегка дергает головой и с трудом сдерживает слезы, вызванные, кто бы мог подумать, обычным состраданием. Каким-то образом он понял, что поступил бы так же, будь у него возможность вернуть маму или отца хотя бы таким способом. Он до сих пор говорит с ними, понимая, что никто ему уже не ответит, и это правда нестерпимо больно, пусть и проходит со временем.       — Когда я пришел ко врачу снова, то испугался очередных перемен и стал врать о том, что все в порядке. Сейчас я понимаю, что это было моим решением и каким-то внутренним желанием, но тогда я думал, что именно Хосок подтолкнул меня к тому, чтобы я продолжил заниматься музыкой. И дети показались для меня идеальным вариантом, потому что с ними просто и они не полезут в мою голову, ничего не будут усложнять и пытаться что-то разглядеть. Понимаешь?       — И тут появился я…       Юнги отрывает взгляд от замка из их рук, потому что голос Гука уже не такой стабильный, его виски оказываются мокрыми от слез, а улыбка слишком натянутой, чтобы в нее поверить.       — И тут появился ты, но не говори это таким печальным тоном, пожалуйста. Не думай, что это что-то плохое, Чонгук-а.       И это снова не то, что хочется слышать Гуку, но теперь он просто ощущает себя потерявшим право на собственное эгоистичное желание, потому что Юнги совсем не обязан любить его и, уж тем более, в этом признаваться.       — Я вижу… Я вижу и знаю, чего ты хочешь, но еще не могу до конца понять, почему так нуждаюсь в тебе. Я имею в виду, что… — он едва сдерживается, чтобы снова не обнять Гука и то ли утешить его, то ли себя, но просто вытирает дорожки от слез с его горячего лица. У него наверняка поднимается температура, — черт, мне не нравится сомневаться в чувствах к тебе… Дело в том, что я не хочу в конце концов понять, что хочу тебя рядом из-за того, что боюсь остаться один. Ты оказался тем, из-за кого все мои фантазии начали рушиться, за что я тебе очень благодарен, но я не хочу спутать то, что между нами, с любовью. Не хочу снова тебя ранить.       — Но это ты и делаешь прямо сейчас, — и Гук не дает старшему себя перебить, перехватываясь и уже самостоятельно держа того за руку, — но- но я понимаю, кажется…       — Отпускать тебя я тоже не хочу, Чонгук. Не могу думать об этом.       — Я не собираюсь просить тебя об этом, все хорошо, — сделав глубокий вдох, чтобы контролировать неприятные для своего тела всхлипы, Гук сгрызает с губ пару мелких ранок, подавляя в себе внезапное желание притянуть Юнги для поцелуя, — я все еще не уверен, но надеюсь, что мне хватит терпения до того момента, когда ты все для себя решишь.       Взгляд Юнги округляется, а в желудке отдаются громкие удары сердца от незаслуженного подарка Чонгука, который в ту же минуту должен был послать старшего подальше от себя справляться со своим бредом в одиночестве. Мин не успевает произнести что-то внятное, как Гук отпускает его сразу остывшую руку и лезет в карман.       — Наверное, это должно быть у тебя, — протягивает он измятую фотографию, которую успел захватить в последний момент, покидая свою палату, — прости, что рылся в твоих вещах. Она была в мусорке, и я забрал ее, не подумав.       Гук замолкает, с непрошедшей завистью наблюдая за тем, как старший берет снимок и относительно долго его разглядывает, и внезапно чувствует себя лишним в этой комнате.       — Помоги мне встать, хен, — неожиданно просит Чонгук, не в силах больше себя сдерживать. Его внутренние черти гораздо сильнее, поэтому стоит скорее уйти, чтобы не наговорить Юнги всякого ерунды и не завалить того бессмысленными претензиями, — думаю, мне пора возвращаться.       То, как Юнги быстро роняет на кресло фото, как что-то незначительное, и придерживает Гука за плечо, когда тот дергается с места, вызывает невольную улыбку на разбитом лице парня, но не делает его самого достаточно счастливым. Он говорит, что готов ждать, а сам совсем не уверен в своих словах, и осознание того, что они снова начнут отдаляться благодаря очередному вранью, падает на голову неприподъемным грузом.       — Нет, я хочу, чтобы ты выбрал меня, — резко заявляет Чонгук, пугаясь громкости собственного голоса и пытаясь удержать равновесие благодаря крепкой хватке Юнги, — это нечестно, но уж пожалуйста, влюбись в меня побыстрее.       — И ты больше ни о чем не хочешь спросить? — Юнги не игнорирует просьбу, просто не хочет, чтобы младший уходил.       — Да, есть пара вопросов, — коротко кивает Гук и не может сдержать усмешки, чем слегка подавляет тоску Юнги, — почему ты называешь своего доктора шарлатаном?       Уши Чонгука буквально закладывает, а мурашки танцуют бешеные танцы по всему телу от искреннего смеха Юнги.       — Я действительно назвал его так? — он тихо мычит на короткий кивок младшего, успокаиваясь и поджимая губы, — просто привычка, не обращай внимания. Но это точно то, что тебя интересует? А какой вопрос тогда следующий?       Они держатся за руки, продолжая стоять друг напротив друга, будто бы под каким-то своим куполом, а чувство спокойствия неожиданно переполняет их, как если бы все действительно осталось позади.       — В тот вечер, — Чонгук отводит в легком смущении взгляд, пытаясь сформулировать что-то в своей голове и говорить не заикаясь, пока Юнги непроизвольно рассматривает родинку под его нижней губой, которую теперь не прячут синяки, — ты представлял его на моем месте? Или просто- просто разговаривал с ним? Извини, что спрашиваю об этом после того, что ты рассказал, но- но мне не дает это покоя. Просто скажи честно, с этим уже ничего не поделаешь.       Юнги совершенно забыл о том, что сводило и его самого с ума. Сожаление тут же кутает с головой, потому что он так и не успел объясниться и сейчас не хотел, чтобы Чонгук думал именно так, потому что…       — Это не так, нет, — пытается звучать как можно убедительнее и поймать бегающий в стороне взгляд младшего, — боже… Тогда я не мог думать ни о ком, кроме тебя, слышишь? Просто он так неожиданно- его голос так неожиданно раздался в голове, и я был в ярости. Я правда думал, что умру, когда понял, что вообще произошло, но уже ничего не мог сделать. Прости, я… Это правда, Чонгук. Ну же, посмотри на меня.       Юнги стоит титанических усилий, чтобы не сорваться на срочное признание, но все еще не хочет поддаваться моменту. Правда сложно найти во всем этом смысл, если следующее, чему сопротивляться он уже не в силах, перечеркивает все, к чему они в итоге пришли. Его широко раскрытая ладонь опускается на мокрую от перенапряжения шею младшего и слегка тянет на себя, чтобы в ту же секунду их губы столкнулись в невинном поцелуе. Он не знает, чем вызван тихий стон Гука, болью ли в груди от резкого вздоха, словами, которые тот наверняка хотел услышать или самим волшебным моментом, но тот не сопротивляется. Юнги не пытается превратить это во что-то пошлое и серьезное, а просто ласкает чужие неровные и подсохшие губы, уткнувшись носом в покрасневшую щеку, уж точно не думая, где они оба вообще находятся и что где-то над их головами висит камера наблюдения. Все что волнует в эту самую секунду — взаимность Гука, медленно прикрывшего глаза и едва заметно улыбающегося, его цепкие пальцы на предплечье старшего и короткий шаг ближе, чтобы их грудные клетки столкнулись.       — Этого… — Чонгук немного задыхается, жмурясь от давления в груди и легкого жара, что охватывает его с ног до головы, — этого хватит, чтобы я мог дождаться следующей встречи.       Он врет и в этот раз может себе позволить, потому что Юнги наверняка видит его насквозь, да и чувствует себя точно так же. Они оба знают, что у них есть шанс, что в этот раз все действительно движется в верном направлении и в подходящем темпе, потому и улыбаются друг другу так ласково, как только вообще могут, прежде чем снова расстаться.