Один единственный первый

      Чжебом сам дотянулся до маленького ночника бежево-персикового цвета, на который две старшие из трёх сестёр в порыве детской мечтательности когда-то наклеили серебряные звёздочки. Хаотично, ещё до того, как узнали о существовании созвездий и какой-либо взаимосвязи на небесном куполе над их головами. В ту пору это были отдельные живые миры, в каждом из которых творилась своя сказка.       Наёмник не был уверен в том, что Сынён узнает его голос и успокоится им, поэтому хотел показать ей, что бояться нечего. Зажёгшийся свет резанул ей по глазам и она, зажмурив их и потихоньку промаргиваясь, рассматривала проясняющегося Чжебома, не очень узнаваемого в своей метаморфозе лет и дальности. Как же он изменился! И в то же время… Странно понимать, что это всё тот же человек. Только физически? Или что-то осталось от того давнего Чжебома за этими холодными чёрными зрачками? А было ли в нём и тогда то, что она представляла, во что верила? Что, если и восемь лет назад выдуманный её желаниями и созданный из фальшивых слов, рядом был кто-то совсем другой? Страх и ужас от этого открытия она пережила ещё тогда, ночь за ночью видя кошмары о том, как Чжебом снимает с лица маску, а за ней оказывается другая персона, неизвестная, чужая, пришедшая передать ей пугающую весть, что юноши, которого она знала, не существует, что её разыгрывали без причины, без повода, без вины за ней и даже не ради забавы – над ней никто не потешался, просто так жили люди, мужчины, обманывая ради обмана, не имея других средств к общению, не наученные отважной прямоте. Сейчас Сынён уже ничего подобного не снилось, в воскрешающей иронии и в непробиваемом цинизме она задушила кошмары и победила всю темноту, что пыталась утащить её на дно. Чжебом увидел, что в глазах её нет паники и страха. Рука в перчатке без пальцев дала свободу её губам. - Как… как ты попал сюда? – потерев друг о друга пересохшие от волнения уста, сохранившие касание чёрной побитой и подвыцветшей ткани, она впилась в него требовательными глазами. Голос её был тих, ей не хотелось, чтобы Чеён или Чэрён подумали, что она привела кого-то в квартиру, не стыдясь их. Она бы не посмела. Родительский дом, дом детства, где жили сёстры, был сакральным, святым местом, и сюда она не водила никогда и никого. После той ночи с Чжебомом, когда на праведном алтаре была принесена жертва любви.       Чжебом тоже разглядел её при свете лампы. На ней не было макияжа, того самого, которым она защищалась от посторонних и подавала свои тайные обманчивые женские знаки: разрешение, отторжение, неприступность, опасность, невинность. Без яркой помады, чёрной туши и выведенных консилерами, бронзерами и тональниками черт, Сынён стала прежней. Той самой. Его. Девушка заметила во взгляде напротив изучение и, опомнившись, что спала без косметики, не в состоянии уже что-либо исправить, только скосила глаза в сторону, кусая губы. За последние восемь лет быть голой и ненакрашенной стало в некотором роде синонимичным, но для гордости менее ранимо было сделать вид, что так и должно быть, чем прикрываться руками. В тот год, что Чжебом исчез, как раз вышел очередной сезон любимого сериала Чонён – «Игры престолов», мама и папа ругались и запрещали младшей смотреть такие вещи, но она всё равно украдкой смотрела с Югёмом у него или пока никого не было дома. Там был эпизод с осужденной королевой, которой предстояло пойти обнажённой по городу. Сынён, мечтавшей об актёрской карьере, до того момента нравился персонаж Серсеи, но потом он стал вызывать у неё стыд и омерзение. Ещё раньше ей был известен классический персонаж леди Годивы, добровольно проехавшей по городу обнаженной, но жители так любили её, что никто не посмел посмотреть на это. Ей казались манящими роли женщин, обреченных на бесчестие, но выходивших сухими из воды, как родовитые пленницы римской империи, которых везли в клетках во время триумфа без одежды, но они были столь благородны и ослепительны, что вызывали трепет и злобу в сторону поработителей, а не желание посмеяться над ними. А тут… позор, побивание и унижение. Вечное проклятие женщин, подверженных общественному влиянию, вечная кара испорченной репутации, не трогающая так остро и горько мужчин. Забиваемые камнями за измены и насилуемые за откровенный внешний вид, где вы видели наказанных за похоть мужчин? Где слышали о растерзанных за голый сексуальный торс парнях? Оказавшись брошенной, Сынён часто ощущала себя на месте этой падшей и разоблаченной женщины, провинившейся так сильно, что даже её несгибаемое величие и осознание собственной красоты не помогли ей удержать лицо перед людьми. Сынён чувствовала что-то невозвратное и необратимое, преступное, что нельзя было закрыть ничем, ни одеждой, ни надменностью, ни деньгами. Эта тлетворная порочность обнажала что-то большее, чем тело, она раскрывала грехи, им совершенные, а грехи красивыми не выглядели ни с одного ракурса. Так казалось тогда, в юности. Уже значительно позже Сынён удалось убедить себя и удостовериться в том, что лишившаяся невинности девушка не становится потаскухой и не клеймится прилюдно, а продолжает жить, как и жила, не превращаясь в Серсею Ланнистер; она открыла для себя особую эстетику порока, красоту нуара, заставляющего замирать с высохшим от возбуждения ртом перед вульгарностью и развращённостью. Но кислый привкус беззащитности и подсудности, образовавшийся тогда при возникновении наготы, заставлял Сынён искать что-то другое, проще исправляемое для стыда, и она нашла ненакрашенное лицо. Теперь обнажённое тело для неё было всего лишь обнажённым телом, а не орудием преступления, а вот отсутствие макияжа – серьёзной оплошностью. Это были её законы, её правила, по которым ей было проще жить, и по которым она сама могла распекать других, стоило тем промолвить хоть слово против. Но теперь и её собственные правила были нарушены ею же, и куда было деваться?       Чжебом знакомо и неизменно молчал, не отвечая, как пробрался в квартиру. - Мне стоит лучше закрывать окно или дверь? – хмыкнув, риторически уточнила Сынён. Боковым зрением она уловила движение, но не определила исходной точки, куда сунулась ладонь Чжебома. Однако она положила что-то на одеяло, под которым подтянулись в йогическую позу ноги Сынён. Она посмотрела на какие-то открытки и тут же подняла взгляд к лицу Чжебома. В нём было что-то животное, собачье, что подчёркивалось его молчанием. Он весь как-то обездвиженно подавал поднесённые снимки, безмолвно предлагая принять его дар, непонятный и внезапный, и был в этом вдвойне похож на пса, по людским меркам неразумного, но поступающего вполне по понятной ему самому логике, принёсшего с улицы какой-то мусор с геройским видом. Добытчик. Сынён едва удержала ухмылку от этой ассоциации и посмотрела на фотографии. Подняв тонкую стопку, она сначала не разобрала, что там было, или мозг сам отказался складывать в доступную для понимания картину то, что передавало ему зрение. Девушка успела снять и подсунуть под низ два фото, пока на третьем не осознала, на что смотрит. Вскрикнув, она так резко и со скольжением выпустила снимки, чуть толкая их, что лишь часть упала на кровать, а другая рассыпалась на пол. Ладони Сынён прижала ко рту, будто жалея, что Чжебом перестал его держать закрытым. – Господи, боже, господи, боже… ты… ты… господи!       Она разве что не перекрестилась, сморщившись и боясь зацепить глазами фотографии на одеяле. Она пошевелила коленями, чтобы те отползли подальше, но они не поддавались. Оторвав одну руку от лица, Сынён махнула ей, скидывая как можно больше из оставшихся на постели снимков следом за упавшими. Её трясло. Чжебом безэмоционально смотрел за её шоковым состоянием, медленно, забыто ощущая неловкость незрелого мальчишки, назвавшего хулиганство подвигом; он предполагал иную реакцию по ошибке. Он привык к радости от мести, он привык к благодарности за выполненные жестокие задания, он привык к хладнокровному одобрению при восстановлении справедливости, даже если эта справедливость была субъективной и неоднозначной, легитимизированной властью и положением заказчика. Он забыл, что только на Утёсе и в другом, криминальном мире привыкли к кровавым и бесчеловечным поступкам и решениям. Он был безжалостен, а не безжалостные люди затерялись в перекроившей его судьбу жёлтолилейной* амнезии. Отвратительное зрелище мёртвого Уёна, где не все части тела находились на месте и не всё было различимо в багровых вскрытых ранах, едва не вызвало рвотный рефлекс у Сынён, и она с трудом перебарывала тошноту, возвращая себе способность говорить: - Это… это… Уён? – не узнала, а догадалась она. Чжебом кивнул. Сынён втянула воздух, сама вытягивая спину и подрагивая, будто ей под кожу всадили иглу. Вдоль позвоночника поднимался и опускался холод. – Господи… да что ж… ох, боже…       Закрыв глаза и помотав головой, она загородила лицо ладонями и посидела не меньше минуты, восстанавливая дыхание и стараясь стереть из памяти жуткие сцены с расчленённым, убитым человеком. - Убери это, пожалуйста, - из-за ладоней попросила Сынён тихо. Ни шороха, ни дуновения. Ей показалось, что Чжебом не расслышал или проигнорировал её, желая поиздеваться и насладиться её отвращением ещё раз. Она убрала руки, собираясь повторить просьбу, но ни одной фотографии не было, как она и хотела. Неуловимый, бесшумный и явный, как тень, но такой же ускользающий, Чжебом сидел, где и был. Стало тревожно даже моргать, будто в это мгновение он сможет исчезнуть, так же незаметно, как делал и всё остальное. Кто же он такой? Совсем другой, новый незнакомец. Ночник ронял свет на его лицо, и шрамы, самый яркий и глубокий из которых на брови, стали отчётливее и реальнее. Ей показалось в его гордом виде ожидание похвалы. – Я не просила… - не оправдывая себя, а скорее укоряя молодого человека, начала она. - Я знаю, - оборвал её Чжебом. - Зачем же… зачем же так… так… - Он смотрел на неё, не отрываясь, впитывая, втягивая что-то. Сынён сделалось неловко, будто она на витрине, выставленная на показ. Хотелось сделать замечание, чтобы отвернулся, и в то же время… разве ей не нравилось всегда, что на неё смотрят? Не нравилось внимание? От взгляда Чжебома за что-то хотелось извиниться, только непонятно – за что? – Как… как ты… А! – помотала она головой, отказываясь от вопроса и в отмашке рукой незаметно подтягивая к себе одеяло. Но оно не поддалось, прижатое весом сидящего на нём посетителя, и пришлось остаться такой же открытой и непреднамеренно эротичной, какой он её и застал. – Нет, я не хочу знать подробности.       Чжебом поднялся, собравшись уйти. - Не хотел тебя напугать, - похожая на извинение, прозвучала фраза. Сынён переполошилась, не показывая этого. Он хочет уйти? Он уходит? Чужой, опасный, забытый, вторгнувшийся обратно в её жизнь не к месту, не вовремя, бессмысленно, ненужный ей и принёсший путающее мысли волнение, ей не хотелось, чтобы он опять пропал. Вернётся ли он ещё раз? Они не поговорили – пусть это и сложно сделать в принципе – они много чего «не». Не выяснили? Выяснять Сынён не хотелось, гадая, враньё или нет. - Это всё, для чего ты приходил? – едко хмыкнула она. Он снова кивнул, направившись к двери. – Приходишь, когда захочешь, уходишь, когда захочешь… тебе как было плевать на других, так и осталось всё, да? – бросила она шипящим шёпотом, неукротимым, мечущим звуки, как проклятия. Ненависть к себе за несдержанность нарастала с каждым словом: – Ты не научился интересоваться, что надо другим и чего хотят другие!        Чжебом остановился. Какое-то время он стоял. Потом, не оборачиваясь через плечо, а развернувшись полностью, начиная с ног и всем корпусом, он сделал шаг назад, чтобы не говорить громче, но Сынён всё равно бы его услышала. Она надменно повела бровью. - Я уже очень давно не делаю того, что хочу. - А чего же ты хочешь? – впилась она ему в глаза остервенелым взглядом. Зная, что ответа будет ждать долго, а то и вовсе не дождётся, она воспользовалась паузой для того, чтобы выговорить накипевшее. Как странно, разве не перекипело оно за восемь лет, не испарилось? Сынён сдерживала себя и радовалась своему обретённому терпению, тому, с каким равнодушием смогла уйти от него несколько дней назад. Не показала, что её чувства затронуты. Но этот вечер с Чунсу, и все мысли, осмысление своей судьбы, одинокой ночи, всё надавило на неё и сорвало плотину: - Ты никогда не знал, чего ты хочешь! Да ничего толком и не хотел! Разве хотел? Пустые слова, Чжебом. В тебе нет желаний, а потому нет стремлений и привязанностей, ты не способен хотеть, а потому не способен ни уважать, ни беречь, ни любить… - Он оказался возле неё и поцеловал, заставив замолчать. Но поцеловал ещё более напористо и неистово, чем в прихожей своей квартиры, затыкающе, обезволивающе и порабощая. Облачённый в чёрное, непрощупываемый, твёрдый и весь застёгнутый и задрапированный плотной курткой с карманами, молниями и шнуровками, чёрной водолазкой под ней, какими-то угловатыми незримыми выступами – кобура, ножны, оголённое оружие? Что под курткой? – он вонзился в её тело в одной шёлковой сорочке, чья левая лямка тотчас упала с плеча, едва прикрывая грудь. Сынён простонала от несильной боли во вдавленной коже, смешанной с наслаждением от зажёгшейся щелчком страсти. Будь ей двадцать – она бы оттолкнула Чжебома и, не слыша голос своей женской природы, продолжала кричать об обидах, припоминать старое, доводя себя до слёз. Но ей шёл двадцать восьмой год. Держать обиды – разрушать себя, выяснять отношения – тратить время и нервы, ведь никто не меняется и не исправляется, пока сам не придёт к этому, показывать гордость – лишать себя удовольствий. Если не считать некоторых нетрезвых порывов Гынсока, то страсти она не испытывала очень давно. А после принуждения и насилия от Уёна, она её, как выяснилось, даже побаивалась, предчувствуя в ней начало опасности и нападения, в котором нет понятия «стоп». Но Чжебом убил Уёна. Да, она не просила этого. Да, она была в шоке от крайней жестокости расправы. Но ей привили исцеление. И Сынён не могла определить, в чём было лекарство, в гибели обидчика или в появлении героя? Кого-то, кто ради неё – только ради неё и ничего больше – пошёл на страшное, не посчитавшись ни с чем. Горячая кровь, впитавшаяся в руки убийцы, омывала её надтреснутую душу и возвращала ей целостность. Тот, кто раскрошил её не меньше, чем насильник, надругавшись над чувствами, а не плотью, собирал заново, но чиня и возмещая не собственный урон. Мог ли он возместить то, что сломал сам? Шершавые перчатки сжали её плечи, его губы были резки и невежливы, вели себя совсем не так, как когда-то. В порывах Чжебома, под привычкой ни с чем не считаться, едва угадывалась скравшаяся давным-давно осторожность, но он по-прежнему пленял и кружил ей голову, даже сильнее, чем мог тогда, ведь теперь в ней созрела и научилась себя понимать женщина. Он обнимал её нахрапом, ещё не овладевший ею, но уже, даже в одежде, будто вошедший до самой глубины, шёлк струился и убегал под его грубыми пальцами, длинные волосы Сынён спрятали их властную хватку на её спине. Чжебом исторг из неё протяжный, десятикратный стон, после которого она жадно вонзила ногти в его защищённые трёхслойной тканью плечи и попыталась снять куртку. Но это несколько отрезвило его и он, оторвавшись от поцелуя, отстранился. Сынён вновь увидела холодные, тёмные и нечитаемые глаза. Её бурно вздымающаяся грудь контрастировала с его абсолютным спокойствием, шторм в океане возле заколдованной линии штиля. Смакуя завершившийся поцелуй, Сынён готовила какую-нибудь колкость, язвительное замечание по поводу того, что угадала с отсутствием желаний, иначе почему он остановился? Чжебом, неизменно глядя ей в глаза, подцепил указательным пальцем сползшую лямку сорочки в карандаш толщиной и вернул на плечо. Точность движения и ловкость человека, имеющего где-то третий глаз. - Однажды я сказал, чего бы я хотел в своей жизни, - низко и бесстрастно изрёк Чжебом, - повторять я не люблю.       «Он помнит! Он помнит! – закричала внутри себя Сынён. – Он же об этом? О том, что вспомнила и я? Что он хотел бы целовать меня всю жизнь. Да? Да?! Ведь это об этом?!». И тут же её разум, приобретший опыт и выработавший рефлекс сомнений завёл другую шарманку: «Ложь! Это же всё пустые байки. Он говорит мало, чтобы не быть разоблаченным и пойманным на несостыковках в мелочах, но всё, что он говорит – обман! Да и вообще, я придумываю всё сама». Чжебом выпрямился, опять вставая по направлению к уходу. Сынён выскочила из-под одеяла, начав заправлять кровать: - Да, ступай, пожалуй, только девчонок не разбуди в зале, - сама она при этом показывала, что тоже куда-то собралась. Чжебом медлил, наблюдая за ней. Она подошла к комоду, выдвинула ящик, покопалась в нижнем белье и достала чёрно-красное кружево. Повернувшись к ночному гостю спиной, она сняла из-под сорочки трусы, в которых была, и натянула на их место другие. - А ты куда? – выдержано, но не скрыв любопытства, спросил Чжебом. Сынён откинула сорочку и застегнула на себе бюстгальтер, приподнимающий и зрительно выпячивающий её и без того аппетитную грудь, после чего повернулась лицом. - К своему жениху. Не люблю засыпать возбуждённой.        Обойдя кровать, она упёрлась в Чжебома, стоявшего на пути к шкафу. Он не отступил. Она попыталась его обойти, но была поймана выше локтя. - Что?        Чжебом отвёл её назад, туда, где она и стояла – поставил перед собой. - Что? – с вызовом повторила она. – Не волнуйся, я тепло оденусь, и шапку не забуду. И такси вызову, чтобы не было повторений… чего-то подобного с Уёном. - Ты не поедешь. - Кто сказал? - Я сказал, - неожиданно быстро стал подавать голос Чжебом. - А кто ты такой? – прищурилась Сынён. - Никто, - уверенно и без капли стеснения, ледяным свинцом выстрелил его ответ. Девушка вся остепенилась, замедлившись. Суетность и вредность пропали, слишком значительно и подразумевая что-то иное сказал Чжебом это беспощадное, честное и неземное «никто». - Вот если ты никто, то и молчи! – сказала Сынён, и сразу же усмехнулась, опустив лицо и потерев лоб. Наполовину безуспешно пытается его разговорить, ждёт речей и объяснений, но получая хоть что-то, просит замолчать! Показывая тихим, почти беззвучным смехом, что отменяет произнесённое, уравновешенная и посерьёзневшая, она посмотрела ему в глаза, всё ещё щурясь, но уже по-другому, с интересом, жаждой, готовностью знать. – Нет, правда, кто ты, Чжебом?        Он понял, что она имела в виду. Но вольные братья, наёмники – это те, кто ничего и никогда о себе не рассказывает. Чаще всего потому, что просто некому – у них нет семей, друзей и близких. Но даже если бы и были… вот как сейчас, у него. Девушка, которую он любил всю свою жизнь. Она была той, с кем можно делиться всем. Но огромный, намотанный клубок новой жизни, начавшейся в Тибете, стоит дёрнуть за конец, надо будет разматывать полностью или запутаешься в нём. Нельзя какой-то одной фразой объяснить всего. Не существует подходящего определения. Сказать, что он наёмный убийца? Это придаст кое-какую конкретику его образу, но потребует многих и многих уточнений, рассказов. Большую часть он не имеет права рассказывать, почти всё – не должен в целях безопасности самой же Сынён. - Никто, как я и сказал, - повторил Чжебом. - Для никого ты слишком безнаказанно совершаешь достаточно наказуемые вещи, - кивнула она на его куртку, в которой где-то спрятались фотографии свершившегося возмездия. - Я первый среди никого. Лучший из них. - Лучший из никого… - пробормотала, делая ударение на каждом слоге Сынён, рисуя эти слова в воздухе, читая их там и обмозговывая. Её тронула и взволновала эта парадоксальная формулировка. Она улыбнулась ей, как сладости. – Когда ты лучший среди никого, ты первый от конца или начала? По какому принципу в этой среде титулуют чемпионов? Чем хуже – тем лучше?       Чжебом не смог удержаться, смотря на улыбку Сынён, и, неведомым для самого себя образом, улыбнулся, отчего его губы проныли и заскрежетали, как онемевшая конечность, которую давно не разгибал. - Вроде того. - То есть, можно считать, что ты многого добился? – В словах Сынён по-прежнему не было ничего кроме шуток и иронии, она не могла остановить свой поток говорения хоть чего-нибудь, чтобы не возвращаться к теме ухода, его или собственного. Но Чжебому послышались давние ноты её вечного интереса. Чего ты добьёшься? Чего добился? К чему стремишься? Как ты будешь зарабатывать? Сколько денег? Нужны деньги. Деньги, деньги, деньги. Сейчас у него их полно. Первый наёмник Утёса, лучший вольный брат, ему за заказы платят сотни тысяч долларов, а он их не тратит. Ему ничего не нужно, ничего не хочется. Он отправляет хорошую сумму родителям и брату, а оставшееся не трогает. Сколько уже лежит на его счету? Он смог бы сыграть сотню шикарных свадеб с Сынён, о которых она мечтала. Смог бы по финансам, но не возможностям. Вольные братья не женятся, им недоступна жизнь простого гражданина и порядочного горожанина, им не быть мужьями и отцами семейств, они псы войны, их богиня – лунная Геката, которой приносили в жертву щенят, они ночные коршуны, несущие смерть, валькирии, вынимающие и собирающие души, похитители, грабители и насильники, они кто угодно, но не женихи на свадьбах.       Но если уж быть честным с самим собой, то первое место он получил по воле удачи, а не собственными заслугами. Первого вольного брата убили, второй пропал. Он не успел сразить Эвра – своего заклятого врага, Бобби, скрывавшегося под этой наёмнической кличкой, и оставалось молиться, чтобы он оказался жив и доступен для мести (а ходили слухи, что он всё-таки жив). Сандо расстреляла синьцзянская мафия – один на один никто бы его не сокрушил. Он, Джейби, ныне первый, не победил их, а занял освободившееся место. - Я ничего не добился, - угрюмо признал Чжебом, погасив улыбку. - Врёшь, - интуитивно ощутила Сынён глубокие тайники подразумевания в его скромности. - Нет. - Где же ты был и чем занимался всё это время? – не выдержала она и показала, как ей это не безразлично, как любопытно, как важно до сих пор ей понять, ради чего или кого он променял её и всю свою тогдашнюю жизнь.       Чжебом знакомо онемел, не размыкая уст. Взгляд потемнел и опустился, губы подобрались. - Опять секреты? – хмыкнула Сынён. – Всё понятно, - небрежно бросила она и вторично попыталась его обойти. Жёсткие пальцы сомкнулись на её предплечье. – Пусти! - Ты не поедешь к нему! - Поеду! У него находиться со мной ночью больше прав, чем у тебя, - хвастливо и с вызовом, Сынён подняла руку, указывая на кольцо, и хотя Чжебом резко дёрнулся, она угадала его намерения по взгляду, а не жесту, и сжала пальцы в кулак. Он схватился за него, пытаясь разжать, чтобы сдёрнуть ненавистное ювелирное украшение, обжегшее ему взор и впившееся в сердце. – Прекрати! – всё ещё помня о том, что не одна в квартире, шепотом шикала на него Сынён. Она вывернулась и оказалась спиной к груди Чжебома. Он прижал её за талию к себе, чтобы она не убежала, пока другой рукой боролся с её кулаком, тщетно его разжимая. - Выпрями пальцы! – почти вежливо, бесстрастно попросил он ей на ухо. – Я же сильнее, Сынён, я боюсь тебе больно сделать!       «Ты уже, Чжебом, уже!» - заплакала внутри неё юная девушка, но, стиснув зубы и пыхтя, она топала по его ногам, пиналась и лягалась, и ничем не могла ослабить его сопротивление. - Ты об меня ноги сломаешь, - совсем тихо, предупредил он с чем-то непонятным в голосе – заботой? Под его плотными штанами, от ступней до колен, чувствовались какие-то защитные пластины, и Сынён сама уже поняла, что колотить его бесполезно. - Пусти мою руку! – прошипела она, поднося ко рту, в надежде укусить его ладонь, но и та была в перчатке. Приглядев кончики пальцев, Сынён вцепилась в них, но как крепко не стискивала челюсти, Чжебом продолжал держать её и сражаться за кольцо. – Чёртов Фродо Бэггинс! – гневно рявкнула девушка. Наёмник прикрыл ей рот ладонью, прислушиваясь, не перебудила ли она сожительниц? Они оба замерли, погружаясь в тишину, покой и беспокойство. Беспокойство о том, что их потревожат, и придётся прекратить возню. Пока они взяли тайм-аут, оба вспомнили себя не старшеклассниками, а теми самыми учениками средней школы, когда сидели за одной партой. Чжебом не хотел учиться и списывал на переменах у Сынён, а она, заставляя его решать самостоятельно, подскакивала с тетрадкой и бегала вокруг парты, заставляя ловить её, совсем так же, как сейчас. Возможно, в один из таких случаев, поймав её и испугавшись ощущений, которые нахлынули на шестнадцатилетний организм, Чжебом впервые понял, что влюбился, и девчонка, которую он поймал в солнечном классе, наполненном десятком голосов, смехом, спорами и призывами не орать и не мешать сосредоточиваться над решениями задач, та девчонка поймала в тот же миг его сердце, и он тайно пообещал себе, что она будет принадлежать ему. С того дня. До сих пор. Всегда.       Осознав пугающую, оставляющую их наедине друг с другом и неизвестными мыслями тишину, они, убежденные, что никто в квартире не проснулся и не поднялся, опять завозились, закопошились, запихались и заелозили, Сынён – толкаясь и выкручиваясь, Чжебом – удерживая и притягивая. Уже менее решительная, снисходящая до нежной вялости борьба, когда желание проиграть прикрываешь утомлённостью, переходила в мелодраматичные изгибы тел, избегающие нанесения противнику реальной боли, избегающие конца сражения в испуге, что не будет спасительного плена. Сынён уже не стремилась к торжеству, Чжебом не хотел оскорблять её своей силой, применяя приёмы против той, на чью защиту готов был положить собственную жизнь. Ослабив хватку, он выпустил девушку, напоследок хотевшую показать, с какой непримиримостью отстраняется от него, и ушибшую о ножку кровати мизинец на ноге. Она вскрикнула. Он подхватил её, поджавшую ногу, прикрыл ей в очередной раз заскуливший рот ладонью. Понимая, что он с ней уже не воюет, она всё равно пихнула его, начиная смеяться от этого глупого ушиба, она действительно вернулась в себя шестнадцатилетнюю, школьницу, наивную и бесящуюся между уроками, задирающую мальчишку, который смотрел на неё безумно красивыми глазами, но ничего не делал и молчал. И это раздражало. Барахтаясь с детским, глупым смехом и зажимая друг другу рты, готовые разразиться весельем, он чересчур одетый, она основательно раздетая, они опустились на пол у кровати. Сынён поджала под себя ногу, разминая мизинец и хихикая сквозь выступившие слёзы, пряча способность плакать, эту отвратительную слабость за беззаботным смехом, порождённым стыдом. Нет, она не будет плакать, в этих слезах только ноющий мизинец – ничего больше! Нет, там не осколки её растерзанной души и юности, там не брошенная и покинутая выпускница, нет, не сожаление о пролетевших годах, не наполненных вот этим – задорным баловством, искренней радостью, лучившимся счастьем. Желанием быть обнятой, отсутствием стеснения и ощущения греховности. С Чжебомом всегда всё казалось целомудренным. - Больно? – тихо спросил Чжебом, сев у её плеча. Она покачала головой. - До свадьбы заживёт, - не в силах остановиться, подначивала она в продолжение баталии. - Как маленькая, - процедил он зло вытянувшимися в линию губами, - получишь сейчас! Она протянула ладонь, сунув ему под нос. - Что получу? Обещания? Давай, клади.        Хмурый, он отвёл глаза от её руки. Он догадывался, что это был упрёк к неисполненному обещанию жениться на ней. Это снова возвращало к необходимости объясниться, но как он это всё объяснит? Поверит ли она в ту дикую и невероятную, жестокую, но реальную историю, которая произошла с ним на самом деле? Сказать, что его похитили и буквально отдали в рабство? Тогда, чтобы объяснить своё нынешнее положение, всё равно придётся говорить об Утёсе и его правилах, а это невозможно, это нельзя. А если не сказать, то он не сможет объяснить, почему опять не может жениться на ней, хоть и хочет этого, до сих пор, как и тогда, больше всего на свете… Да и при чём тут его желание? Хочет ли она? Нужен ли он ей? У неё жених, и только необузданная ревность не даёт ему смириться с этим. - Опять игра в молчанку? – забрала Сынён ладонь назад. - Ты любишь его? – боясь ответа, боясь услышать, что да, она любит другого, зачем-то спросил Чжебом. Он закрыл глаза и представил, как ловит пулю. Время замедлилось, оно не шло, пространство застыло. Пуля была ответом Сынён, она летела в него, опасная, смертельная, прямо в сердце. Воздух плыл за ней, рассекаясь, металлический запах следовал за тёплым, нагретым невидимым хвостом. Пуля приближалась, Чжебом мог видеть её всё лучше, уже не точку вдалеке, а отчётливую маленькую погибель, говорящую с ним на языке скорости. - Нет.       Ладонь схватила пулю. Она не попала в сердце. Он остановил её, научившись это делать. Последний страх был преодолён, последнее достижение, которое он на данный момент обрёл. Пуля в кулаке, и он жив. Чжебом открыл глаза и посмотрел на золотое кольцо её безымянного пальца смелее. - Тогда зачем это? - А почему бы и нет? - Ты моя. - Ты бредишь! – хмыкнула Сынён. - Ты моя, и ты знаешь это. - Чья я только не была! – вздёрнула она подбородок, отводя в бок верхнюю губу. Чжебом мигом развернулся и схватил её за лицо, уставившись в глаза: - Хватит! - А что тебе не нравится? Разве не ты сам позволил этому случиться? – Его пальцы сжались от злости, ей стало больно и она покривилась. Он отпустил её лицо. - Я не виноват, я… - Перестань! – прыснула она и, поднявшись, пересела на кровать. Теперь рядом с его плечом было не плечо, а её стройные икры. Он скосил глаза на гладкую светлую кожу, в которую хотелось впиться губами. Он даже занёс руку и приблизил её к шелковистой белизне, но пальцы на этом фоне оказались ужасающе смуглыми, почти чёрными, и рука опустилась. Чжебом предсказывал такой поворот событий – она не поверит. Он встал, нависнув над ней. Чуть ниже её глаз, напротив, оказался его ремень, тяжёлая широкая бляшка, нависающая над ширинкой. Не зная почему, Сынён уставилась на неё и, поймав себя на том, что это не самая приличная цель для разглядывания, глупо хохотнула и отвела глаза. Чжебом не придал значения ничему, он думал о том, как правильно всё рассказать, где найти доказательства и подтверждения тому, что он не лжёт. И стоит ли оно того, если жизнь Сынён идёт так, как ей всегда и хотелось – она строит актёрскую карьеру, она собралась замуж – а она достойна иметь семью и детей, - она не ввязана в страшный и поганый мир криминала, куда он не хочет её совать. Он не может, как и восемь лет назад, дать ей ничего, что она желает. Замкнутый круг, ловушка, бесконечный бег в колесе. Он должен отпустить её в лучшую жизнь без себя, но эгоизм и страсть, не сдающиеся, не пропадающие, не позволяли помыслить, что Сынён окончательно будет принадлежать другому. Одно осознание того, что она спала с другими мужчинами, сводило его с ума, а тут требовалось отдать в жёны. Невозможно, недопустимо. Самоубийство!       Пока он, остолбенелый в задумчивости, искал слова и выход, Сынён, избавленная от отчужденности всем этим переполохом, вознёй и разряжающими смешками, взяла его за руку и, вертя перед глазами, с отрывающимся треском расстегнула липучку-застёжку на гловеллете. Чжебом очнулся и стал наблюдать за её действиями. Она потянула беспалую перчатку, обнажая кисть. Та открылась, с розовеющими и давно побелевшими шрамами на костяшках, с покрытыми мозолистыми корками холмами у основания пальцев, со стёртыми ожогами и ранами линиями на ладони. Вместо линий были белые следы бесчисленных порезов и пугающий узор ветвящихся из середины ожогов. Сынён перевернула ладонь. На тыльной стороне был шрам. От сквозного огнестрельного выхода. Её сердце сжалось и она сморщилась. Господи, что он пережил? Откуда это? Она нетерпеливо, быстрее сняла второй гловеллет. Под ним было то же самое, такие же шрамы и ожоги. Не хватало, чтобы из них полилась кровь, как из стигматов – следов святости и мученичества. Чжебом не отказался бы от такого знака свыше, может, это послужило бы свидетельствованием в его пользу? Сынён взяла его ладони и положила на свои щёки, закрыв веки. Грубые, сильные, замученные и израненные руки, которых ей когда-то так не хватало. Не меньшие следы страданий, чем на них, на её сердце. Кожей она чувствовала, как соединяются её внутренние шрамы с этими шрамами, как они узнают друг друга и договариваются. Она открыла глаза и отстранилась, посмотрев на Чжебома снизу вверх. - Разденься, - попросила она. Он распахнул удивленные глаза. Он будто уменьшился и скинул с плеч годы, и Сынён стала его на десятилетие старше и опытнее. Нерешительно и растеряно, он помотал головой из стороны в сторону. – Останься, - уточнила она причину своей просьбы.       Чжебом сглотнул пересохшим горлом и, забывший, что такое волнение, почему-то заколыхался от налетевших эмоций. Эмоции? У него? Да что, чёрт возьми, происходит? - Я – грязный, - почему-то именно это он сказал. Подразумевая, конечно, не пыль или физическую немытость. Он говорил о своей сущности, о том, сколько крови на его руках, сколько отнятых жизней на его счету, сколько загубленных судеб, зверств, казней и расправ. Сынён, услышав его правильно, не стала повторять то же самое в ответ. Достаточно было того, как часто она чувствовала себя такой, расставаясь или оставаясь с очередным любовником, находя возможным снизойти до постели с кем-то, кто более-менее симпатичен и может замолвить за неё словечко. А на утро – дрянное похмелье, осадок, тряска презираемых самой собой собственных конечностей. Ей ли будут говорить о грязи? Сколько бы женщин не было у Чжебома, она не думала, что он перегнал её количество мужчин, хотя она не стремилась установить рекорд и не гналась за галочками, но так уж складывалось. - Ну, знаешь, - вернув себе легкомысленный вид, пожала она плечами, - некоторые грязи бывают целебными, говорят, если ими обмазаться, можно даже помолодеть.       Они встретились взглядами и кривобоко, неуверенно улыбнулись, соглашаясь с чем-то. Или на что-то. Сынён поднесла пальцы к его ремню и стала его расстёгивать, продолжая смотреть Чжебому в глаза. Он сдерживался, секунду, вторую, третью, пока ремень не был расстёгнут и тонкие любимые пальцы не взялись за пуговицу его штанов. Одним рывком разведя молнию сверху донизу, он скинул с себя куртку. Под ней осветил – или скорее омрачил – спальню целый арсенал. Чжебом начал разоружаться, складывая пистолеты, ножи, ленты с метательными ядовитыми дротиками на тумбочку рядом. Он следил за лицом Сынён, ожидая в нём перемены, но проносимые мимо орудия убийства не колебали её твёрдой уверенности в планах на ночь. Стянув водолазку, Чжебом открыл взгляду девушки ещё как минимум две дюжины шрамов, колотых и резаных, поперечных и продольных, коротких и длинных. На его тренированном, выкованном в высокогорном горниле адской кузни торсе они смотрелись как иероглифы, как амулеты и украшения. Не удержавшись, Сынён приподнялась и прикоснулась поцелуем к одному из них, на его груди, под ключицей. Её ладони обняли его. Она не понимала, где он был, что произошло, почему так произошло, не знала этого, но увиденный дневник его жизни на теле не дал ей больше задавать вопросы. Он страдал, тяжело страдал, и сейчас он здесь, с ней. Он поднял её выше и принялся целовать, одним движеньем двух пальцев расстегнув лифчик. - Если утром ты уйдёшь навсегда – мне плевать, - прошептала она ему в губы, - не думай, что я расстроюсь дважды. Делай после, что хочешь, но сегодня ты – мой! - Я всегда твой, - подхватив на руки, он уложил её на постель, накрывая собой, стягивая штаны, - и я никуда не денусь до конца года, даже не мечтай. - До конца года? – забываясь от возбуждения, повторила Сынён, стараясь не придавать значения словам, чтобы снова не обмануться, и в то же время радуясь этой информации, в которую хотела верить. - Каждую ночь, если всё будет в порядке, я буду приходить к тебе. - Каждую ночь? – с ещё большей надеждой, с ещё большим испугом повторила Сынён. Проснулась алчность, но не ей положено хвататься за возможности. – Через ночь. У меня, всё-таки, есть жених. - Ещё одно упоминание о нём, и ты овдовеешь заранее. - Ты с ума сошёл? - Ты сомневаешься во мне? Могу ещё раз достать фотографии… - Может, ты и убийца, но сомневаться в тебе я буду всегда. – Он замер от её слов, на время остановившись. Как это больно – быть причиной боли! Сынён заметила, что сбила его с того, на что сама же настроила, и снова стёрла ворвавшуюся помеху своей лучезарной улыбкой: - Не заставляй меня относить сомнения ещё насчёт секса. Предохраняться, я надеюсь, ты не разучился? - Какая же ты… - Откровенная? Развратная? Похотливая? Пошлая? – принялась перечислять под ним Сынён, надолго обосновываясь в его широком, бесконечном молчании.       Он поцеловал её, поставив точку в угадывании, и погасил свет, дотянувшись рукой не глядя.       До рассвета оставалось часа два, когда он поднялся и стал собираться, опять навешивая на себя весь груз оружия. Сынён подпёрла голову рукой и следила за его отточенными, военными движениями. Никаких вопросов, чтобы не слышать обещаний. Чем меньше слов – тем меньше надежд. Так и надо. - Ночью… - начал он сам. Застыл на секунду, подумал что-то и сел, натягивая носки. – Лучше встретимся где-нибудь в другом месте. Тут эти девочки… кто они? - Подружки Чонён. У них в семье проблемы, пьяный отчим, глупая мать… живут у нас, и я их не прогоню. - И не надо. Я сниму квартиру. - Сегодня ночью у меня допоздна съёмки. - Тогда завтра, - бескомпромиссно сказал Чжебом. - Ты снова забываешь, что у меня… - Нет, ты точно не желаешь ему долгой жизни. Давай, произнеси ещё раз его имя, и станешь свободна, как птица. - Спецназовец, ты охреневший, - ткнула его в бок пальцем Сынён, тихонько веселясь. Чжебом обернулся. Его устраивало то, как обозначила его девушка. - Это ещё не самое худшее определение, которое мне подходит.        Полюбовавшись её лицом, он закончил свидание продолжительным поцелуем и, пока на улице было темно, открыл окно, через которое – всего второй этаж – с лёгкостью исчез. Сынён откинулась обратно на подушку, утомлённая, счастливая, удовлетворённая и наполненная, какой не была никогда. С лица не сходила довольная улыбка, хотелось смеяться и визжать, как маленькой. Она быстро заснула снова, имея возможность отоспаться до обеда, чтобы потом ехать в студию.       Чжебом, перевоплотившись в вольного брата по кличке Джейби, прибыл на своё задание, вернее, свой ответственный пост. На двенадцать месяцев его нанял телохранителем для своей любимой сестры, переехавшей в прошлом году в Сеул, хозяин Джунгарии. Погибший Сандо, спасший полтора года назад от пули Дами Лау, поднял популярность наёмников в этом амплуа, теперь на них стояла очередь из желающих защитить себя и близких богатейших бандитов, но умеющих ловить пули выходцев с Утёса осталось не так-то много, и Хангёну пришлось раскошелиться. К счастью, его сестра, госпожа Сон Цянь, была домоседкой, не совершала никаких долгих и дальних поездок, а ночью и вовсе не покидала квартиры, где жила с любимым мужем. Ночами Джейби был предоставлен сам себе, и мог снова развоплощаться в Чжебома, чтобы быть с Сынён. Его первой, одной, единственной любовью, к которой он вернулся несмотря ни на что. Когда-то он ещё не верил в возможность этого, но столкнувшись вновь волей случая с Сынён и проведя с ней время, он осознал, что у любви нет обратного хода и нет преград, чтобы ни случалось и ни происходило вокруг или между любящими, им нужно просто оказаться рядом, чтобы понять всё, чтобы забыть ненужное, чтобы избавиться от страхов и стыда. А ведь его едва не остановил багаж прожитых лет. «Мужчину должна останавливать только смерть, - подумал Чжебом, - а толкать вперёд только любовь. Живущие другими принципами – не мужчины». Категоричный, гордый и ревнивый, он не изменился с тех пор, как его вывезли из Сеула, разве что стал увереннее, сильнее и злее. Сынён была права в своих мыслях, люди не меняются, но иногда меняются обстоятельства, показывающие то же самое с других ракурсов, и прежние недостатки становятся достоинствами, а доблесть и заслуги – пороками.        Следующей ночью он, не переставший быть вольным братом, а Сынён, не переставшая быть невестой Чунсу, были вместе в съёмной квартире. Ничто на свете не могло заставить их не приехать туда. Ни собственные гордость, ни собственные принципы, ни собственные стремления. Если не меняются люди, то и их чувства – тоже.