Один единственный первый

За месяц, прошедший с приезда из чоривона, Чжихё вымоталась, не предполагая, что на неё свалится такое количество бессонных ночей. Она плавно превращалась в сомнамбулу. Конечно, некоторые подвижки к улучшению были, если сначала Шинсок спал за сутки подряд три часа максимум, то сейчас уже четыре, но этого не хватало его маме, валившейся с ног. Её научили и обучили в чоривоне всему необходимому, в целом она справлялась, только силы уходили полностью, а волшебной подзарядки, как у какого-нибудь гаджета, не было. Выяснилось, что энтузиазм и желание не топливо, на котором можно бесконечно вертеться. Один раз с племянником посидели Джинни и Юнги, один раз внука брали к себе родители Намджуна (больше просить было некрасиво, они и без того присматривали за старой бабушкой, требующей не меньше внимания и терпения), но всё остальное время Чжихё была один на один с новым персонажем своей жизни, которого они с мужем любовно создали на двоих, которого так хотели, о котором так мечтали… В котором слились их чувства, в котором должно было сиять их безоблачное будущее, полное гармонии и умиротворения. Чжихё дотёрла пол в кухне, до которого, наконец, добралась на этой неделе, и тотчас услышала плач сына. Отставив швабру, вымыв руки, она поспешила в детскую, где Шинсок выплюнул пустышку и барахтался в кроватке. Чжихё проверила подгузник – сухой. Кормила она его полчаса назад, перед тем, как уложить. Вздохнув, она взяла его на руки и, укачивая, пошла обратно на кухню, раздумывая, что приготовить на ужин. Можно было бы и выбраться в какое-нибудь кафе, но ей будет неудобно перед людьми, потому что Шинсок в любом случае станет плакать, и посетители любого заведения проклянут их с Намджуном ещё до того, как они дождутся своих заказов. Перекатив коляску в кухню, Чжихё положила в неё сына, чтобы освободиться от ноши, и полезла за всем необходимым для готовки. Намджун тоже в последнее время приходил выжатый, у него были какие-то проблемы с налоговыми платежами, требовавшими пересчётов, и его даже дома не отпускала работа, в которую он погружался, сидя у ноутбука. Чжихё, хоть и была прежде бухгалтером, и могла бы понять, что именно случилось, не лезла с расспросами, потому что видела, как Намджуну не хочется говорить об этом, а у неё и без того хватало забот. В этих заботах они с мужем стали забывать, как давно болтали по душам и смеялись. Никак в прошлом месяце. Беспокоясь об отдыхе Намджуна, Чжихё перебралась спать в детскую ещё недели три назад, чтобы утешать плачущего младенца, пока тот не разбудил главу семьи, и с тех пор они так и спали отдельно. Но тянуло ли девушку вернуться обратно? На это у неё не хватило бы сил и, представляя, как захочет чего-нибудь от неё муж, Чжихё заранее ощущала слабость во всём теле и отторжение к каким-либо касаниям и внедрению на её территорию, даже неприязнь и раздражение, одно возникновение которых вызывало вторичные неприязнь и раздражение на их появление. Если она ложится, то очень хочет поспать, обрести тишину, расслабиться, провалиться в сон и не открывать глаз, пока Шинсок не научится говорить, ходить и, желательно, сам себя кормить и мыть. Доставая рисовую муку с полки, она случайно её выронила, не рассчитав свои механические движения, и наполовину полный пакет хлопнулся о пол, с глухим ударом порвался и взорвался белой пудрой, покрыв только что вымытое пространство слоем кулинарного инея. Чжихё застыла с поднятой рукой, упустившей пакет. Открыв рот, будто собиралась кричать падающему и просить его остановиться, она оглядела испорченный порядок и, не найдя в себе энергии для возмущения или равнодушия, плюхнулась на корточки, разрыдавшись. Слёзы хлынули из неё потоком, громким, раскатистым, завывающим, сотрясающим. Даже похныкивающий за спиной Шинсок стал неслышим и тих в конвульсионном плаче матери. Уткнувшись в ладони и захлёбываясь от накопившихся эмоций, Чжихё едва сдерживалась, чтобы не лечь на эту рассыпанную муку и не наплевать на всё, свернуться калачиком, сучить ногами и бить кулаками. Она так утомилась, выдохлась, она с трудом справлялась, а как ей казалось – не справлялась вовсе. Она тоже хочет, чтобы её взяли на руки, убаюкали, уложили и утешили. Прошло не меньше получаса, когда она стала потихоньку успокаиваться. Выглядывая заново из-за пальцев на мутный сквозь мокрые ресницы вернувшийся бардак, она отметила, что вроде как не так уж он и страшен и глобален. До слуха вновь донеслись претензионные выкрики Шинсока. Чжихё очнулась, вытирая лицо и поднимаясь. Придерживаясь за стол, она перешагнула муку, чтобы не разнести грязь, и подошла к коляске, взявшись её покачивать и напевать песенку дрожащим голосом, пытающимся не сорваться. Мысли её устремились к покойным родителям. Между нею и Сынён всего полтора года разница, как те с ними справлялись? Не с одним ребёнком, а двумя! Потому что когда появилась Чонён, старшая уже училась в школе, а Чжихё, покорная и послушная девочка, не доставляла матери хлопот. «Как вы могли оставить нас так рано, - наполняясь тоской и обидой, обратилась к душам родителей Чжихё, - зачем вы ушли? Мама, кто поможет мне? Кто поддержит? Мне так тебя не хватает! Если бы ты только могла знать…». И хотя слёзы продолжали бежать по щекам, девушка постепенно брала себя в руки. Ведь именно мама служила для неё образцом для подражания, идолом, которому хотелось соответствовать. Разве мама когда-нибудь жаловалась? Плакала? Разве сокрушалась над тем, как непросто даётся большая семья? А одна Чонён в детстве стоила нескольких сыновей! На неё мама покрикивала часто, и негодовала на многие выходки, но и то проходило быстро. У Чжихё начался обычный в таких ситуациях приступ икоты. Нервничая, убаюкав немного сына, она налила себе воды и жадно выпила. Замужество и материнство были её сознательным решением, её выбором, почему она теперь хочет помощи? От кого её ждёт? Никто не обязан ей помогать – да, но если человеку трудно и тяжело, неужели не могут появляться какие-то помощники? Неужели не должно рядом быть близких? Но нет, старшая сестра пропадала на съёмках, младшая сорвалась в дальние края за своей мечтой. Она не смеет привлекать кого бы то ни было, отрывая от их пути, ради того, чтобы свободнее вздохнулось ей… в исполнении её мечты. Это же была её главная мечта – перестать работать, ходить в офис, считать миллионы цифр до головной боли, уйти из женского коллектива, где постоянно сплетничают и злословят, найти единственного, положиться на него, быть доброй супругой и хозяйкой, печь ему сладости, ждать с работы, ходить по выходным на пикники. Разве она не получила то, чего хотела? Разве Намджун не выполняет тех требований, какое рисовало представление об идеальном супруге? Он содержит семью, усердно работает, ни в чём ей не отказывает, любит её. Нежен с ней и с сыном. Чжихё взялась за веник с совком и смела всё вместе с порвавшимся пакетом. Потом опомнилась, вытащила бумажный пакет и переложила в другой мусорный контейнер, не для пищевых отходов. Боже, голова совсем шла кругом, она регулярно путалась, оступалась, оговаривалась. Сколько ещё надо подождать и потерпеть, чтобы Шинсок стал поспокойнее и дал дышать? «Сестрёнки, надеюсь, хотя бы вы, придя к своим мечтам, не испытаете ни мгновения горького сомнения, а нужно ли вам это было!» - пожелала Чжихё. Затерев шваброй остатки муки, она пошла в спальню одеваться. Надо идти в магазин за новой мукой, потому что ужин никто не отменял, а звонить Намджуну и просить заехать с работы и взять всё необходимое – это заставить его ждать еду лишний час. Он, конечно, жаловаться не станет и вряд ли подумает о том, какая у него нерадивая жена, но Чжихё сама к себе предъявляла чрезмерные требования. Если она больше не работает, если она только жена и мать, то тут у неё всё должно быть идеально, аккуратно, без изъянов, вовремя и к месту. Как было у их мамы. Но бывает ли что-либо идеальное? Если даже мечта обернулась каким-то невообразимым собственным искажением. Всегда ли мы отдаём себе отчёт в том, чего хотим, и что получим? Думая о ребёнке, Чжихё не догадывалась, что он может без повода орать дни и ночи напролёт, думая о беременности, она не думала, что может постоянно тошнить, что будет кружиться голова, тянуть в туалет, будут отекать ноги, думая о создании семьи, она не думала, что от пикников воскресным утром откажется сама, потому что полежать часок бревном на диване куда приятнее, чем собираться и куда-то ехать. «Господи, дай мне силы это всё пережить, - взмолилась она, одевшись, - это всё послеродовая депрессия, в чоривоне о ней тоже говорили. Гормоны встанут на место, и всё будет, как прежде. Мне всего двадцать шесть, а я ною, как старуха». Выкатив перед собой коляску с Шинсоком, Чжихё закрыла квартиру и вызвала лифт. Спустившись вниз, они выбрались из подъезда на улицу, и только тогда девушка заметила, что стоит великолепная, ласковая, солнечная майская погода. Несмотря на большие окна, панорамное стекло балкона, где она развешивала постиранные вещи, Чжихё, что называется «света белого не видела», и не обращала внимания на то, что было дальше ребёнка и конкретных домашних проблем, нуждающихся в решении. А мир, тем временем, не изменился и продолжал быть таким же многообещающим и радостным, с ясным голубым небом, сочной зелёной травой и весёлой детской площадкой, где гуляло несколько мам с детишками лет двух-трёх. Чжихё сказала коляске: - Скорее подрастай, зайка, и мы с тобой тоже будем там веселиться. Ох, скорее бы… Шинсок соблаговолил негромко поагукать, щадя безмятежную округу. Внутренний двор жилого комплекса был окружён его тремя домами-башнями и охранялся, заехать в него можно было только через шлагбаумы. Жильцы же и вовсе заезжали снаружи в подземные парковки. Кроме Намджуна с Чжихё здесь жили Хосок с Ханой и Джин с Вики. Чжихё посмотрела на подъезд Хосока. У него на днях родилась дочка, но Хана с ней, опять же, находилась в чоривоне до самого лета, и их пока друзьям навестить не довелось. Да и когда бы? Времени и сил не хватало катастрофически. «Интересно, Хана в первое время будет в таком же состоянии, что и я?» - размышляла Чжихё, направляясь к проходу с территории комплекса, предназначенного для пешеходов. Поскольку она пересекла двор, то предстояло заново заехать на тротуар коляской, но переднее колесо застряло в возникшей некстати щели в плитке, и девушка остановилась, прилагая усилия, чтобы пробуксовать дальше. - Чёрт… - тихо выругалась она под нос, и, толкая и толкая коляску, никак не могла понять, как лучше её вытащить, взад или вперёд? Пихание и покачивание ничего не давало. Пока, наконец, при очередном толчке не появилось две крепких руки, поднявших легко коляску целиком. – Спаси… - подняла Чжихё лицо, и опешила. - …бо… Перед ней стоял человек, которого она не видела больше восьми лет. Но не узнать его было невозможно, потому что он мало изменился, если не считать бросающихся в глаза шрамов и отросших чёрных волос. - Чже…бом? - Ты меня не видела, - холодно, глядя насквозь, сказал он, и пошагал дальше. Чжихё спохватилась, ничего не понимая, и бросила вслед: - Чжебом, подожди! Он остановился и, обернувшись, уже не просто холодно, а зло и непререкаемо приказал: - Ты меня не знаешь. Ясно? Забудь моё имя и не произноси! И он опять резко пошёл дальше. Чжихё вернулась из магазина в полном недоумении и странном оцепенении. Она даже усталость перестала чувствовать, потому что, слишком сосредоточенная на мыслях – а не думать о внезапном столкновении не получалось – она напрочь потеряла ощущение тела, продолжавшегося двигаться и что-либо делать машинально. Организм стал абсолютным автоматом, руки разложили покупки, принялись открывать упаковки, наливали воду, брали миксер, взбивали, зажигали конфорку, резали, помешивали, потом уносили Шинсока в детскую и перекладывали в кроватку, ноги ходили туда-сюда по квартире, а перед глазами по-прежнему стоял он. Чжебом был её первой любовью. Не только её, но и Сынён. Они обе втрескались в него по уши в школьные годы, только если Чжихё страдала от неразделенной любви и того, что её не замечали, то Сынён, гордая и надменная, оказалась удачливой и стала с ним встречаться. Правда, после он бросил её, исчезнув бесследно. Чжихё очень свежо, будто это было вчера, вспомнила слёзы и крики сестры, падающей от горя на пол ванной комнаты, распластывающейся, как сорванное и растоптанное растение. Как она кричала в истерике, что ей больше не за чем жить! Чжихё тогда возненавидела Чжебома всей душой, она представляла, как встретит его однажды и придушит собственными руками. Но всё это ушло так далеко… И вот он появился. Здесь, возле её дома, там, где она теперь живёт. Всё такой же резкий, непримиримый, неразговорчивый. И красивый. Уже придя в квартиру, Чжихё смогла воссоздать полный увиденный образ, восстановить, кого же и каким она увидела. Чжебом был в чёрной футболке, облегающей его сильную фигуру, в чёрных штанах с накладными карманами, в чёрных перчатках с обрезанными пальцами. В ухе, сквозь отросшие едва не до плеч волосы, виднелась серьга-пхурба. Его плечи стали ещё шире и мощнее, чем когда-то, он стал смуглее и основательнее. «А если Сынён узнает, что он вернулся?! – ахнула про себя Чжихё. – Господи, что с ней будет! Или она давно переболела это и забыла о нём? Ей ни к чему вновь о нём напоминать. Он причинил ей слишком сильные страдания. Лучше не тревожить её, тем более, она говорила, что у неё теперь отношения с тем Чунсу, с которым она никак меня толком не познакомит, хотя он и кольцо ей уже подарил. Нет, я не буду говорить ей о Чжебоме». Когда с работы вернулся Намджун, она поцеловала его, приветствуя, но не завела речи о том, что встретила давнего знакомого, с которым росли в одном дворе. Во-первых, Чжебом почему-то попросил сделать вид, что она его не видела. Во-вторых, ничего по-настоящему примечательного, стоящего обсуждения, не произошло. В-третьих, не было смысла говорить мужу о совсем неизвестном человеке, в связи с которым пришлось бы оголить и прошлое Сынён, а это некрасиво. И всё-таки, почему Чжебом вёл себя так грубо и странно? Почему не хотел возрождать прошлые связи? От кого прятался или убегал? Кем он стал? Преступником, бандитом? Иначе откуда и зачем эта секретность? Как в шпионском боевике! Спросив Намджуна, как прошёл его день, Чжихё запоздало и со стыдом поняла, что пропустила весь его рассказ. Она очнулась на последних словах, когда он говорил, что опять в понедельник поедет опротестовывать что-то с адвокатом. - Адвокатом? – моргнула Чжихё. Для неё, как для далёкого от крупного бизнеса и любых сделок человека, «адвокат» звучало так же устрашающе, как «тюрьма» и «преступление». – Всё так серьёзно? - Всё нормально, - улыбнулся ей Намджун, - обычная формальность, не бери в голову. Просто у меня нет юридического образования для грамотного составления заявлений. А тут важна точность. - Ах, вот оно что… - понимающе кивнула она. У Намджуна запиликали сообщения в телефоне и он, достав его, опять уткнулся туда для переписки. Чжихё собрала опустевшие тарелки и пошла их мыть на кухню, когда за спиной опять заплакал Шинсок. Поставив посуду у раковины, она отложила её на потом. У неё, вопреки прежней рациональности и предусмотрительности, не хватило меркантилизма, чтобы запереживать о финансовом благополучии их семейства, потому что где-то внутри она твёрдо и с уверенностью знала, что их отношения с Намджуном никак не зависят от денег и богатства, и что бы ни преподносил каждый новый день, им следует проходить через это вместе. Но ночью, не в силах уснуть, потому что сын по-прежнему капризничал и возился в кроватке, Чжихё, лежа на боку, опять вернулась мыслями к Чжебому. Какая тёмная аура у него была! Нет, она, как в фильме-фэнтези, не смотрела на него и видела недобрые энергетические волны, рога на тени или демонический фантом за левым плечом, но сама наэлектризованность, излучаемая Чжебомом, будто говорила, что с ним лучше не шутить, что одно неловкое движение – и он приложит тебя без раздумий. Вор, убийца, маньяк, псих? Просто побитый жизнью и обозлённый неудачник? Что скрывалось за его лицом теперь? «Нормальный человек же не ушёл бы из дома, верно? – рассуждала она. – Его родители не знали, где он, все давно свыклись с мыслью, что он погиб. И Сынён тоже». У Чжихё не получалось окончательно поставить точку на вопросе, а надо ли говорить о встрече сестре? Подразумевал ли Чжебом в своём «велении», что она не видела его ни для кого, в том числе и Сынён? Представляя, какое прошлое могло теперь у него быть, какие дела он мог творить, злодейства, Чжихё с удивлением отметила, что не чувствует к нему той ненависти, которая пылала в прежней школьнице. Нет, даже хуже – теперь её это влекло и будоражило. Таинственность, возможные приключения, оставшиеся за его плечами, хотелось распутать, узнать, поговорить с ним… Всё, от чего она всегда старалась держаться подальше, ведомая здравомыслием и инстинктом самосохранения, стало манящим. Вздрогнув от того, что за стенкой у неё муж, Чжихё резко села и потрясла головой. Разве законно вообще думать так много о другом мужчине? Что же она делает? А если бы она узнала, что Намджун весь день из головы не выпускает другую? И неважно, с какими намерениями! Или важно? Её же намерения по отношению к Чжебому вовсе не предательские… или?.. Чжихё поднялась на ноги, подойдя к кроватке. Шинсок не обратил на неё никакого внимания, пуская слюнявые пузыри. Рука потянулась коснуться его, такого милого и родного, но девушка остановилась. Никогда не знаешь, что выведет его из равновесия, сейчас коснётся, и опять начнётся плач. Выйдя тихонько из детской, она заглянула в их с Намджуном спальню. Свет туда падал через гостиную, освещая скудно, но позволяя видеть, что мужчина спит без задних ног. Чжихё с завистью вздохнула. Только мужчины умеют так делать: какие бы дрязги ни сокрушали их жизнь, что бы ни происходило днём, стоит им закрыть глаза, и они спят, как убитые, похрапывая и не обращая внимания ни на что, пока не растолкаешь их хорошенько. Чжихё так не умела. Если её что-то тревожило и волновало, то и в состоянии крайней утомлённости она ворочалась, ища самую удобную позу, в которой мысли оставили бы её в покое. На кухне она налила себе зелёный чай. Когда шла туда – заметила своё отражение в зеркале и замедлилась у него. Какое замученное лицо! Она перестала краситься, волосы убирала потуже и подальше, чтобы не мешали ничему, одежду носила удобную и старую, чтобы не жалко, потому что из-за ребёнка всё пачкалось, и иногда она сама не замечала, как к вечеру была там и тут в пятнах. И почему-то, пока не столкнулась днём с Чжебомом, она не стеснялась этого и перед Намджуном не пыталась держать себя в тонусе, они же семья, он должен понимать… А какой увидел её Чжебом? Подумал ли так же, как она, что изменений почти не произошло? По крайней мере, он точно её узнал. И вообще, почему она думает, что он стал плохим, ведь он помог ей вытащить коляску, это как минимум вежливо. А если ходить гулять в одно и то же время, она его опять встретит? Или он тут был случайно? А что, если он их сосед и переехал в какую-то из квартир комплекса? О! Тогда рано или поздно Сынён на него наткнётся. Не лучше ли предупредить её заранее? Чжихё не хотелось этого делать и, думая о том, попадётся ли Чжебом ей опять, она устыдилась очередного предположения. А не пытается ли она скрыть это появление от Сынён, потому что надеется, грешно и преступно, столько лет спустя, завоевать симпатию этого молодого человека? Нет, нет! Такого быть не может, она уже замужем, у неё сын, ей не нужны такие достижения. И замуж она вышла по любви! Правда, история любви этой была простой и банальной, без лишних страстей, коварств и подвигов, они всего лишь работали с Намджуном вместе, потом расстались со своими ветреными и нечестными половинами и, осознав, что очень нравятся друг другу, через какие-то полтора-два месяца поженились. Намджун не ухаживал за ней продолжительно. Она не страдала по нему, недостижимому. И он по ней тоже. У них всё так гармонично, быстро и уютно сложилось, что виделось судьбоносным. Пока Чжихё только что не поняла, как хотелось бы ей чего-то необузданного, бешенного, увлекательного. До того, как будет белое платье, алтарь, родильный дом. Но было поздно, и что случилось – то случилось. Чжихё допила чай и подошла к окну. Это двойная подлость, так нельзя! Воображать какие-то эротические страсти с Чжебомом тайком от мужа, да ещё и не говорить о возвращении первого возлюбленного сестре. Как быстро забывается то, от чего бесилась сама! Скандал, учинённый накануне родов из-за Чонён, разве не на подобном же он основывался? От неё что-то скрыли, посчитав, что ей так будет лучше и спокойнее. Кто имел право решать за неё, какую информацию стоит подавать, а какую – нет? Так и теперь. Только на её месте окажется Сынён, от которой что-то скрывают, считая, что для неё так будет лучше. Да кто знает, что будет лучше для другого?! Чжихё и о себе не угадала, думая, что брак и материнство – верх мечтаний, а нынче едва сдерживалась, чтобы не дать волю фантазиям о соблазнительном похитителе Чжебоме, который увёз бы её из этого болота, из этой рутины, в райское местечко с пляжем и белым песком. Как в их с Намджуном медовый месяц, такой сладкий и такой короткий. Почему они поторопились с ребёнком? Почему не испытали ещё чего-то до этого? Чжихё взяла свой мобильный телефон и сжала в руке. - Мама, что бы ты мне посоветовала? – прошептала она. – Ты бы сказала «будь честной, Хё». Ты бы никогда не одобрила трусость и безответственность. Её глаза посмотрели на время. Второй час ночи! Но, зная Сынён, можно точно сказать, что та не спит. Чжихё выбрала в контактах номер сестры и нажала на него. Прошло гудка три, прежде чем та подняла, ответив запыхавшимся голосом: - Алло? Да? - Сынён… - начала Чжихё и остановилась. Нельзя терять решительность! Она скажет, всё ей скажет! Она должна! - Что такое? С Шинсоком что-то? – всполошилась сестра. - Кто там? – раздался мужской голос возле той, и Чжихё, передумавшая и открывшая рот для извинений (надо было думать, чем может быть занята старшая Пак в ночную пору!), вдруг была остановлена озарением. Голос! Это не Чунсу, она сто раз слышала его в динамике Сынён, когда та с ним щебетала. Этот голос она слышала сегодня. Живьём. На улице, во дворе их дома. Чжихё словно прозрела, осознав, что была круглой дурой, предполагая возможность случайности. И того, что Сынён не знала подобного. - Чжебом… - только и вымолвила она, сойдя на неразличимый шепот. По ту сторону повисла тишина. Они молчали, одна тут, другая там, обе прекрасно поняв, что открылось, что стало очевидным. Первой, как всегда, смелее и прямее была Сынён, повторившая уже слышанное Чжихё, но другим, просительным и дружелюбным тоном: - Ты никого не видела. И ничего не знаешь. Хорошо? Средняя Пак молчала, ощущая дрожь. А как же тот самый Чунсу? И как давно всё это происходит? То есть, это опять ей – Чжихё – не сказали что-то и скрывали от неё? Потому что для неё это не должно быть важно? - Хорошо? – повторила Сынён. - Да, спокойной ночи! – протараторила девушка и положила трубку. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Но как? Почему? Чжебом причинил столько боли Сынён, а она опять наступает на эти же грабли? Почему она простила его, почему с ним?! Вопрос был риторическим и, вспоминая его, такого, каким увидела днём во дворе, Чжихё лишь покачала головой. А кто бы не отважился быть с ним? Но к чему это приведёт? И снова, как когда-то, спасённая от более сильных страданий старшей сестрой, на чью долю выпала истинная трагедия любви, Чжихё будто немного протрезвела. О жарких объятиях и хулиганах здорово мечтать, интересно погружаться в воображаемый мир страстей, но что это всё несёт, перенесись в жизнь? Проблемы, несчастья, слёзы, тревоги. Разве тихая гавань не лучше? Уверяя себя в этом, Чжихё тем не менее не прониклась этим утверждением и не перестала хотеть то, чего хотеть было не надо. Труднее всего на свете человеку захотеть что-то через силу и отказаться от того, чего ему захотелось. Но можно ли быть удовлетворённым одним фактом существования желаний? Чжихё погасила свет на кухне и вернулась в детскую. Там горел над кроваткой ночничок. Подвинув к нему поближе стул, девушка зашла в приложение с электронными книгами. Неудержимо тянуло на всякий разврат, но надо было переключиться с себя на что-то абстрактное. Она стала искать какой-нибудь любовный романчик, чтобы забываться в нём. Если бы Намджун не спал, она бы спросила его о том, как борются с желаниями, ведь он буддист, и разбирался в главном источнике страданий людских. Может, ей тоже в буддизм податься? А, может, будь Намджун не буддистом, и не борись он со вспыльчивостью в себе и другими «клешами»*, как он их называл, то ей бы не было так обидно за отсутствие огня и страсти? Страсть – это тоже буддийская клеша? «Да о чём я думаю? У меня только с утра не было сил и желания даже на элементарный супружеский долг, а теперь я виню Намджуна в том, что он в своё время не сразился за меня с пиратами, драконами и лесными разбойниками? Я ненормальная. И вообще – это всё опять гормоны! Вот встанут они на место через какое-то время, и снова всё будет нормально». И всё-таки она открыла какой-то душещипательный роман с султанами, одалисками и корсарами, и, краснея до ушей на пикантных сценах, читала его не меньше часа, пока не заснул Шинсок, а следом за ним и она сама. Сынён отложила телефон и, развернувшись обратно, посмотрела на вспотевшего Чжебома, вынужденного прерваться из-за звонка. - Это Хё была. - Я попросил её днём никому ничего не говорить! – недовольно бросил он. Недовольный в квадрате – и просьбу его не выполнили, ещё и с любимой девушки сняли – он зачесал пятернёй назад влажные волосы, но они частично упали назад. - Она не могла поступить иначе. Она моя сестра. - Надеюсь, дело только в этом, и дальше она никому ничего не разнесёт. - Да кому бы? – Сынён усмехнулась, прижимаясь к его обнажённому телу, сама такая же нагая от и до. – Кому о тебе вообще интересно знать? Поменьше пафоса, паренёк. Чжебом с прищуром скосил на неё глаза. Уголок его губ дрогнул. - У меня связь с кинозвездой, может, за мной станут гоняться СМИ? - Для этого есть Чунсу, пусть гоняются за ним… - Чжебом схватил её за подбородок и привлёк впритык к себе, лицом к лицу: - Я запрещал произносить при мне его имя! Я удивлён, что не убил его до сих пор… - Ой, и почему же? – совершенно не испытывала страха перед Чжебомом Сынён. Наёмник, наводивший страх своим взглядом и на здоровенных мужиков, он не представлял для неё опасности. - Потому что ты просишь этого не делать… - Джейби оттолкнул её и отвернул лицо в сторону: - Делаешь из меня своего ручного пса! Ненавижу… - Убить соперника может и дурак, - пожала плечами обиженная Сынён. Ей хотелось продолжать то, на чём их прервали, хотелось, чтобы Чжебом не размыкал своих рук и не отводил губ от её губ. – А вот смиряться с ним под силу лишь настоящим мужчинам. - Что за бред ты несёшь? Смириться? С соперником?! Может, ещё юбку начать носить? - Я выйду за него замуж, Чжебом, во что бы то ни стало. - Даже если я навсегда уйду после этого? - Видишь ли, в чём дело, - включила свой леденящий тон Сынён, и на этот раз насторожился Джейби, стараясь не перегибать палку в борьбе характеров. – Я никогда не знала и не знаю, в какой момент ты можешь уйти и уйдёшь ли. Это проблема всех мужчин, от них никогда не знаешь, чего ожидать, поэтому подстраивать свою жизнь под их условия – последнее дело. Я откажусь от Чунсу, а ты всё равно опять свалишь? Да пошёл ты, Чжебом, тогда катись сразу. Если тебя не устраивает, что я буду замужней дамой… - Да зачем тебе это, чёрт возьми?! – не выдержал он и, схватив её за плечи, встряхнул. – Что тебе даст это замужество?! - А почему я не имею права? Хочу, и всё. Как все девочки. Белое платье. И фату. И праздник. Гостей и фотосессию. - Тупость! - Прости, я забыла, что пропадать на восемь лет – очень умно. - Я… - Чжебом опять хотел что-то сказать в своё оправдание. Потом хотел выругаться. Но вместо этого впился в губы Сынён и, разве что не искусав их, процедил: - Стерва! - Зато красивая, - ухмыльнулась Сынён, и от её самоуверенного, не безосновательного утверждения, молодой человек улыбнулся, не в силах злиться на это невыносимое сокровище, найденное когда-то в юности. - И любимая. - То-то же! – погрозила она, и теперь уже сама поцеловала его. Их любовь продолжала разрастаться и крепнуть, и иногда Сынён сама не могла предположить, как пойдёт под венец с кем-то ещё, но она тотчас запрещала себе зацикливаться на Чжебоме. Достаточно одного раза. Он уже был смыслом всей её жизни, и это плохо кончилось. Теперь он может быть её любовью, очень большой и страстной, но перекраивать хоть что-то под него одного – нет, нет и нет! Но стоило ему войти в неё, забравшись сверху, как подобные убеждения рассыпались, и Сынён уже не думала ни о каких целях и приоритетах. Она просто хотела принадлежать ему и всегда быть с ним, а остальное – да гори оно огнём!