В темных переулках люди водятся

      Всю следующую неделю Иван старательно избегал возможной встречи с Франциском, который активно писал ему по несколько сообщений в день. Почти во всех он умолял о встречи, говорил, что его не так поняли и сыпал комплиментами. Вот только Брагинскому тошно от этого. Тошно от того, как Бонфуа пытается быть милым и загладить вину, которая по своему размеру может сравниться с глубиной Байкала. Ивану надоело это после пятидесятого сообщения, и он отправил француза в черный список. Больше он Ваню не потревожит. Так думал юноша. До того момента, как Ольга не пришла к ним с Людвигом в кабинет, где мужчины перекидывались язвительными словами, и Брагинский коротал время в ожидании пока босс подпишет какие-то бумаги и ему придется идти на другой конец офиса.       Тогда девушка неловко помялась у порога кабинета, вопросительно глянула на Шульца и, получив вопросительный взгляд, кивнула на Ваню. — Это не займет много времени. — Людвиг одобрительно кивнул, а Ольга практически подскочила к брату. Немец не мог услышать всего разговора, но до него донеслись обрывки фраз: «Он и мне пишет… Вань, так нельзя… Я понимаю, что обидно, но… Ладно, добавлю…» .       После этого Людвиг заметил, что мальчишка заметно помрачнел и перестал ерничать и лишь удрученно глядел в телефон, что-то явно перечитывая. — Что-то случилось, Иван? — Поинтересовался Шульц, подняв глаза от бумаг на Брагинского. Мальчишка покачал головой и прикрыл глаза, откинув голову к стене. Однако он не рассчитал силы, из-за чего последовал глухой стук. — Да так… Проблемы в личной жизни… — Тихо ответил Ваня, отчего немец усмехнулся. Неудивительно, что у него проблемы в этой самой жизни. Ему же лишь девятнадцать. У кого проблем в это время не было? Наверное девочка какая-то нравится и требует что-то подарить, а денег-то и нет.       Людвиг снисходительно покачал головой. Он в девятнадцать лет не о девочках думал, а об учебе.       «Хотя зачем я лгу самому себе. Я в это время думал не только об учебе. Не о девочке, нет. О мальчике. Он, кажется, японец. Уж не помню, как его зовут… Интересно, как жизнь у него сложилась?..» — Что, девушка мозги выносит? — Отстранено спросил немец, вновь погружаясь в работу, а от того и не увидел, как вздрогнул Иван и неловко спрятал взгляд. — Да… Что-то вроде… — Неуверенно протянул Брагинский. Ну не говорить же боссу, что в прошлом году у него был роман с тридцатилетним мужиком, который был ректором ВУЗа, в который он шел поступать? Каким образом Франциск так устроился Ваня не знал, но и не сильно хотел. Бонфуа с первого же взгляда одурманил мальчишку своей внешностью, голосом, манерами и этой очаровательной картавостью. О, а как он ухаживал за Брагинским, каким романтичным был. Ваня даже не мог представить, что в чьем-то присутствии может стать такой кисейной барышней.       «А еще он чертовски хорош в постели. Помнишь, как вы могли заниматься этим всю ночь, а потом, невыспавшиеся, но довольные, ехали на его машине в ВУЗ? Помнишь, как все тело было помечено им? Ты принадлежал ему. А как на вас смотрели? Все считали тебя шлюхой. Все считают тебя шлюхой. Потаскуха» — Прошелестел насмешливый голос в голове, заставивший Брагинского прикусить губу, дабы не заскулить, словно раненый щенок, которого пнули любимые хозяева. Больно. Так больно от нахлынувших воспоминаний, что и впрямь хотелось взвыть, словно бродячий пес. Ваня приложил руки к груди, в том районе, где стучало сердце, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь избавиться от тягучей боли и противного комка в горле, который словно раздирал все и не давал нормально дышать и жить. Такой же комок был и на душе юноши.       Людвиг закончил работу с документами и хотел уже просить Ивана их отнести, но передумал. За пару минут Брагинский из нахала превратился в расстроенного до глубины души ребенка, если не хуже. Мальчишка весь сжался, побледнел, а его губы дрожали, словно он едва сдерживал слезы. — Ваня? — Осторожно спросил Шульц, не понимая, что стряслось. Совсем недавно, до прихода Ольги, он Брагинский, вальяжно рассевшись на стуле, пререкался с ним и шутил, весело блистая своими невозможными аметистовыми глазами из-под пушистой пепельной челки, а теперь? Как же быстро у него меняется настроение. И маски. С того момента, как Иван устроился к нему, мальчишка ни разу не показал свою сущность «гопника», коей встретил немца в первый раз. Зато открывались все новые эмоции, которые испытывал Брагинский.       Ваня весь как-то сжался и, слегка помедлив, откликнулся. Голос не дрогнул, но было в нем что-то такое, что заставило сердце немца болезненно заскрипеть. — Отнеси бумаги Кудряшову и мигом сюда. Я хочу поговорить.       Иван кивнул и, не поднимая головы и взгляда, из-за чего его глаза скрывала пушистая челка. Брагинский взял бумаги и практически вылетел из кабинета. Немец лишь озадаченно посмотрел ему вслед.       Практически сразу после того, как мальчишка вышел из кабинета к Людвигу влетел Гилберт, который был явно навеселе, но трезв. Альбинос пробежался взглядом по всему и остановился на брате. — Здарова, брат. — Мужчина по-хозяйски вальяжно прошел к столу и упал на стул, вытянув ноги. Шульц лишь смерил его недовольным взглядом. Ему всегда не нравились подобные вольности со стороны брата, особенно на работе. — Здравствуй, Гил. Что-то случилось? — Спокойно спросил Людвиг, проведя рукой по волосам, приглаживая их. Они с Гилбертом сильно отличались друг от друга, несмотря на то, что были братьями. Альбинос был более импульсивным и любил шумное веселье, в то время как младший был довольно скуп на эмоции и предпочитал спокойно сидеть дома, читая книги. Но в одном они были схожи. Они оба терпеть не могли опоздания и беспорядок и любили физические тренировки. — Ксе-ксе-ксе… Вот вечно ты так, никогда не веришь, что я могу придти к любимому младшему брату. — Усмехнулся Гилберт и потянулся, — Но вообще ты прав. У меня хозяйка квартиры аренду подняла. А я нагрубил ей, и поэтому она меня выгнала. Мне жить негде. Ты же не против, что твой Единственный и Неповторимый брат поживет у тебя?       Людвиг на несколько секунд задумался. Если Гил будет жить у него, то, вероятнее всего, это надолго. А значит, что он будет водить туда различных особ, пить много пива и вновь приводить этих особ. Шульц едва заметно нахмурился, но, вздохнув, согласно кивнул головой, прикидывая каков будет ущерб и как долго он выдержит без здорового сна. — Но с одним условием, Гил. Не вздумай водить кого-то домой без моего одобрения. Я не собираюсь каждую ночь слушать все эти «охи» и «ахи». — Как скажешь, Bruder, как скажешь. Ну, тогда давай ключи и я пошел. — Людвиг подал ему ключи и альбинос, смеясь своим странным смехом, пошел к двери, которую уже открыл Иван, выглядевший менее мрачным, но и не сильно веселым. Гилберт обаятельнейшим образом улыбнулся, глядя на Брагинского. — Привет, цыпа. Чего раскис? — Усмехнулся немец, слегка сощурив красные глаза. Иван, увидев альбиноса, слегка улыбнулся и заалел, что не скрылось от внимания ни одного из немцев. — Да так. Обмудок один все никак не отвяжется, — тихо хмыкнул Брагинский, склонив голову к плечу и лукаво блистая аметистами. Гилберт фыркнул. — Так врежь ему да и дело с концом. Или?.. — Многозначительно протянул альбинос, отчего Ваня вновь помрачнел и утвердительно кивнул. — Oh mein Gott, какие же тупые бывают люди. Тогда давай я ему врежу?       Кажется эти двое совершенно забыли, что находятся не одни, отчего Людвиг почувствовал себя лишним. И почему-то это его разозлило.       На просьбу Ивана не делать этого, Гилберт лишь похлопал его по плечу и сказал, что их планы немного срываются и как только все наладится, он позвонит. Брагинский кивнул, слегка улыбаясь и, после того как мужчина ушел, перевел взгляд на Шульца, который сидел темнее тучи. — Что-то случилось? — Осторожно спросил Иван, присаживаясь на стул. Немец шумно вдохнул, так же выдохнул и изрек: — Это я хотел спросить до тебя, но Гилберт сделал это раньше. Как я вижу вы с ним и впрямь сдружились, раз уж он о твоих проблемах знает. — Брагинский неловко отвел взгляд и прикусил губу, но после вскинул голову и с неким вызовом в глазах вновь воззрился на босса. — Даже если и так, то что? Я не могу общаться с твоим братом? — Шульц недовольно отметил, что мальчишка все никак не хочет вспомнить про то, что он тут подчиненный, а начальство принято называть на «вы». Людвиг на самом деле и сам не знал, почему его так огорчил факт, что брат так быстро смог заручиться доверием Вани. Просто немец хотел сделать это первым. Еще с того момента, неделю назад, когда Ольга впервые привела перепуганного мальчишку, Шульц захотел понять, что он скрывает. Но видимо, глядя на Гилберта и Лиз, это суждено всем, кроме него. — Можешь. Но я хотел бы знать, в чем заключается твоя проблема, и могу ли я ее решить. — Заметив скептический взгляд Вани, Людвиг слегка потерял самоуверенность. — Понимаешь ли, в моем коллективе не желательно, чтобы сотрудники приносили беды из своей личной жизни, ведь это может отразится на настроении всех, что, в свою очередь, может привести к плохой работе и снижению прибыли.       Брагинский посмотрел на него как на идиота. — Так бы и сказал, что просто интересно. Oder machen Sie sich Sorgen um mich, Herr Schulz? * — Насмешливо произнес Иван, слегка наклонившись к боссу и склонив голову вбок, отчего челка вновь упала на глаза.       Сначала Людвиг не понял, что что-то не так и почему мальчишка так самодовольно ухмыляется, но потом пришло осознание. Последнее предложение Брагинский сказал на немецком. И почему-то это осознание настигло его вместе с какой-то удушливой волной. В голове вновь прокрутился голос Ивана, его раскатистая «р» и это обращение. Почему-то из уст мальчишки это приобрело иной оттенок. Шульц опустил глаза, вздохнул и вновь посмотрел на самодовольного Ваню, который наслаждался реакцией босса. — Kannst du deutsch? * — Спросил Шульц, прекрасно понимая, какой его ждет ответ. — Ja, — протянул Иван, довольный своей маленькой проделкой, — Как видишь. А еще я знаю французский. — Немецкий и французский? Странный выбор для русского, — усмехнулся Людвиг, на что Брагинский лишь улыбнулся и ответил, что ему нравятся эти языки. И что он хочет учить китайский.       Людвиг лишь окинул его удивленным взглядом и, вздохнув, разрешил идти домой, ведь рабочий день уже почти кончился. Иван радостно улыбнулся и встал. Уже около двери он, самым невинным голосом сказал: — Aber Sie haben meine Frage immer noch nicht beantwortet, Herr Schulz. Du wirst müssen.* — И скрылся за дверью. — Несносный мальчишка. — Тихо сказал немец, закрыв глаза.

***

      Как только Ваня вышел из офиса на улицу, то сразу же втянул холодный воздух и улыбнулся. Настроение медленно, но верно возвращалось на отметку «самое время доводить людей». То есть на привычную отметку. Маленький разговор с Гилбертом и этот диалог на немецком с Людвигом немного развеселили его. — Ваня! Mon cher! * — Раздалось справа. Брагинский резко повернул туда голову и встретился взглядом с такими знакомыми голубыми глазами. Иван вновь ощутил ком в горле, но все-таки смог избавиться от дрожи в голосе. — Что ты здесь делаешь? Как ты вообще нашел меня? — Прошипел Ваня, глядя на то, как француз спешно подходил к нему. Мужчина взял юношу за руку и спешно, но тихо произнес: — Mon amour, позволь мне все объяснить! Ты все… — Не так понял, да, Франциск?! Руку убрал! — Прорычал Брагинский, выдернув руку. Люди, проходящие вокруг, стали заинтересованно смотреть на них. Франциск настороженно оглянулся и успокаивающе положил руку Ване на плечо и сжал ее. — Не устраивай истерику, дорогой. Люди смотрят. — Юноша фыркнул, но послушался и перестал кричать. Француз начал уговаривать его нормально поговорить, в хорошей обстановке и с хорошей едой. Иван отнекивался, открещивался всеми возможными способами, стараясь совладать с яростью, однако пропустил тот момент, когда они оказались в такси и ехали в какой-то французский ресторан. Всю дорогу мужчина говорил извиняющиеся речи, мимолетно касался то колена, то плеча Вани, но юноша лишь обиженно сопел и глядел в окно.       Будучи уже в ресторане, Франциск предложил выпить вина, на что Брагинский лишь фыркнул. — Ближе к делу, Бонфуа. Что тебе опять от меня надо? — Однако бокал все-таки взял и даже сделал маленький, робкий глоток, отмечая, что этот подонок взял его любимое вино. — Зачем же так грубо, mon amour? — Но встретив наполненный злобой взгляд юноши, Франциск лишь пробубнил что-то на французском, причем так тихо, что было невозможно расслышать. — Я… Я хотел объясниться с тобой, Ваня… Ты… Ты все не так понял, дорогой… — Не так понял? Не так понял, Франц?! — Вскипел Брагинский и, залпом выпив бокал вина под неодобрительный взгляд мужчины, прошипел: — Да ты использовал меня! Просто развлекался, пока там, дома, у тебя был тот, кто любит тебя и кого любишь ты! Я не понимаю, что с тобой не так! Ты же поступил по-свински не только со мной, но и с ним! — Да нет же, Ваня! Он… Я совершенно не люблю его, mon cher. Мне нужен только ты… — Ласково произнес Бонфуа и протянул руку к руке Ивана, но тот ее отодвинул. — Я или мое тело, Франциск? Ты в курсе, сколько проблем мне принесла эта твоя «любовь»?! Да меня из ВУЗа в любой момент отчислить могут, потому что валят по всем предметам и говорят, что я поступил только через постель! Через твою постель, Франц! — Разъяренно прошипел Ваня, глядя в голубые глаза, наполненные искренним, как показалось юноше, сочувствием. Брагинский уронил голову на руки и замолчал.       Франциск виновато опустил глаза. — Мне жаль… Но мне правда никто кроме тебя не нужен, Вань… Прости меня… Я все исправлю… — Если бы не простил, давно бы ушел… — Послышался тихий, разбитый голос Вани. Теперь Брагинский точно удостоверился, что он тупой влюбленный школьник, не думающий мозгами, а идущий на поводу у сердца. Ну и плевать. Если сердце говорит, что Франц не врет и что он правда ему нужен — Ваня поверит.       Франциск все же взял ладонь Брагинского в свою и переплел их пальцы. Бонфуа что-то еще говорил, говорил, шептал, успокаивал, но Иван не вслушивался. Он просто был счастлив, что вот он. Его Франциск сидит рядом, держит его руку и говорит с ним. Ему этого правда не хватало. — Поехали домой, пожалуйста… — Тихо попросил юноша, на что француз лишь поспешно кивнул, помог Ване встать и, улыбаясь, повел к машине.