В темных переулках люди водятся

      Иван лениво приоткрыл глаза, щурясь от слишком яркого солнца, которое ласково проводило своими лучами по его лицо и пепельным волосам. Брагинский довольно улыбнулся, когда почувствовал тепло слева от себя. Юноша перевел взгляд туда и счастливо зажмурился, прижимаясь к обнаженному телу мужчины. Франциск, будучи в полусонном состоянии, обнял Ваню, уткнувшись носом в его пепельную макушку.       Брагинский был счастлив. Счастлив так, что в животе и впрямь летали красивые бабочки с завораживающими крыльями, щекоча его изнутри. Это было приятно и раздражающе одновременно. С одной стороны хотелось, чтобы они и дальше там летали, чтобы их было только больше, но с другой… С другой хотелось вспороть себе живот и выпустить крылатых насекомых на свободу, а вместе с ними и свои внутренности.       Ваня тряхнул головой, отгоняя такие мысли, хотя перед взором аметистовых глаз уже предстала эта картина. Он, мертвенно бледный, лежит на малахитовой траве в окружении любимых золотистых подсолнухов, глядит на укоряющее солнце, которое старается придать ему былой румянец. На животе ужасная рваная рана. Вытекает кровь, неподалеку лежит печень и вывалившийся кишечник. А вокруг порхают те самые бабочки, с прекрасными, лазурными крыльями с черными точками. Они кружат, кружат скорее как стервятники, но Ваня улыбается. Улыбается, ведь он вытащил их всех.       И эта мысль настолько возбудила сознание Брагинского, что аметистовые глаза наполнились каким-то странным блеском, но одновременно с этим, подернулись удушающей дымкой, которую можно увидеть рано утром над болотом. Юноша перевел дыхание и довольно зажмурился, практически ощущая в руках тяжесть ножа и смакуя каждый момент. — Ваня? — Послышался бархатистый голос, выведший Брагинского из собственных мыслей и заставивший его вновь открыть глаза. Отчего-то Бонфуа вздрогнул, но все-таки провел рукой по оголенной спине Ивана. — Что-то случилось? — Нет. — Собственный голос показался чужим и отстраненным, но Ваня не придал этому значения и лишь уткнулся в шею француза. Мужчина лишь вздохнул и довольным взором окинул юношу, тело которого было усеяно властными метками. Франциск лишь усмехнулся и провел по ним пальцем, отчего Брагинский заалел и что-то пробубнил. Мужчине нравилось вот так лежать, обнимая русского, который становился таким нежным и покорным после их бессонных ночей. Видимо чувствовал, кто здесь хозяин положения.       Юноша же наконец отошел от своих страшных мыслей и просто наслаждался лаской и теплом, которого так не хватало все эти месяцы. Где-то внизу раздалось жужжание, оповещающее, что кому-то пришло сообщение. Учитывая, что Ваня никогда не ставит на беззвучный режим можно догадаться, что это было у Франциска.       Мужчина отпустил Брагинского, перевернулся на другой бок, являя взору Ивана исцарапанную спину. Юноша окончательно зарделся и практически невесомо, дабы не причинить боль, провел подушечками пальцев по ранам. Услышав, как француз хмыкнул, Ваня пролепетал извинения и спрятал смущенное лицо в ладонях, пока Бонфуа что-то печатал, улыбаясь. Но этого юноша не видел.       Отложив телефон, предварительно посмотрев время, Франциск мигом навис над смущенным Иваном, который едва смотрел на него через раздвинутые пальцы. Француз убрал его руки от лица и накрыл пухлые, искусанные губы своими, вовлекая в поцелуй. Впрочем, мужчина вскоре отстранился и перешел на шею, с до невозможности мягкой и нежной кожей, которую хотелось целовать и целовать, а так же слегка прикусывать, наблюдая, как она краснеет. — Ну Фра-анц… — Недовольно протянул Иван, который еще не отошел от ночных приставаний француза. Бонфуа отстранился, посмотрел в чарующие аметисты и, вздохнув, прекратил свои действия. У него было правило, которое гласило, что предаваться похоти можно лишь по обоюдному желанию партнеров. И Франциск ему следовал, особенно зная, как сильно Ваня стесняется своей (да и чужой) наготы. Правда в порыве страсти юноша совершенно забывает о стеснении, что невообразимо нравилось мужчине.       Бонфуа окинул взглядом комнату, ища где же находится его одежда. Наконец найдя оную, Франциск оделся и посмотрел на смущенного Брагинского, который быстро натягивал домашние спортивные штаны серого цвета. Мужчина неодобрительно покачал головой. — Ты снова стесняешься меня, mon cher. — Произнес Бонфуа, сложив руки на груди и наблюдая, как мальчишка заправляет кровать. Иван вздрогнул и пролепетал что-то невнятное. — Mon amour, я же говорил тебе. Ты прекрасен и не должен стыдиться своего тела.       Ваня лишь смущенно глянул на него из-под полуопущенных ресниц, надув губы. Он прекрасно знал, что такой вид вызывал у мужчины умиление, а потому пользовался этим. Вот и в этот раз Франциск лишь покачал головой и вздохнул, говоря что-то про то, что им необходимо позавтракать.       Брагинский заглянул в холодильник, посмотрел на Бонфуа и снова на содержимое холодильника. Там, как и раньше, как ничего не было так ничего и не появилось. Француз, заметив этот взгляд и прекрасно зная его, лишь обреченно вздохнул и устало потер переносицу. — Ваня, mon petit*, ты снова сидишь голодом? — Спросил мужчина, на что получил виноватое «Oui»*, — Ну как так можно? Ты вообще думаешь о себе? О своем здоровье? Я-то думаю чего он такой бледный и худой совсем стал, а он не ест просто! Comment est-ce possible, ma chère? *       Юноша неловко повел плечами, улыбаясь от проявления заботы. — Совсем запустил себя… — Выдохнул француз и добавил, — еще и фотографии достал. Ваня, ты же понимаешь, что от этого только хуже? — Тихо спросил мужчина, настороженно глядя на мальчишку.       Брагинский вмиг помрачнел и отвел взгляд на окно, где собирались тучи, закрывая яркое солнце, которое из последних сил дарило улыбки прохожим. С хмурого неба упали первые капли, ударяясь о стекло. — Ваня?.. — Осторожно произнес Бонфуа, вставая. Франциск обнял его со спины и повернул к себе лицом, — Oh mon dieu*… Вань, я не хотел… Не плачь… — Мужчина аккуратно стер слезы, скатившиеся по щекам и поцеловал Брагинского в кончик носа, — Но ты же знаешь, что я прав. Зачем лишний раз бередить старые раны?       Иван отвел взгляд и едва заметно пожал плечами. Франциск долго помогал ему отойти от горя утраты, которая случилась так давно, но продолжала терзать молодую душу страхами, сомнениями и виной. Бонфуа смог убедить Ваню тогда убрать фотографии родителей, дабы не делать себе хуже. Но как только мужчина уехал, юноша достал их и долго рассказывал им о случившемся. Просил прощения за смерти, за то, что такой ненормальный и за свои слезы. А потом пил. Много. Только алкоголь заглаживал его душевные раны хоть ненадолго, позволяя вздохнуть полной грудью. По началу. А потом стало лишь хуже. И потому Ваня просто привык и начал упиваться своим горем, трагедией, причиняя большую боль и радуясь ей.       Мужчина лишь сильнее обнял его и погладил по голове. Сразу стало легче, однако это чувство омрачилось чем-то неприятным, когда он услышал очередное жужжание. — Кто тебе так яростно написывает? — Поинтересовался Ваня, хмуро глядя на то, как Франциск подошел к телефону и начал что-то писать. Брагинский вздохнул, отгоняя неприятные мысли.       Бонфуа лишь быстро и неразборчиво произнес что-то на французском и продолжил переписываться. Иван фыркнул и сложил руки на груди, испепеляя мужчину взглядом. Франциск повернулся к нему и слегка вздрогнул, прижав вибрирующий телефон к себе. — Франц, давай просто проведем время, пока ты здесь, вместе? Без всяких лишних людей?       Француз активно закивал и, подойдя к юноше, нежно поцеловал его в лоб. Ваня засветился словно маленькое солнышко и стиснул мужчину в объятиях. Бонфуа хрипло рассмеялся, обнимая его в ответ. — Ваня, ты же сломаешь меня, глупый.       Брагинский лишь сильнее сжал его, но после соизволил отпустить и отвел взгляд, извиняясь. Эти четыре дня, прежде чем Франциск вновь улетит в Париж, должны стать поистине сказкой.       Вот только это раздражающее жужжание все портит.

***

      Людвиг откровенно недолюбливал Россию за ее переменчивость. Казалось бы, только что светило Солнце, заглядывая прохожим в глаза и игралось с легким ветром, раздувая белые, пушистые облака. А теперь небо было хмурым и, кажется, собирался дождь.       А еще здесь было невообразимо холодно.       Ветер продувал насквозь, забираясь под теплое, черное пальто. Он заставлял ёжиться и дрожать, ожидая возможности наконец зайти в теплое помещение. А ведь это только европейская часть Великой и Необъятной. Чем дальше, тем капризнее становилась Россия в своих желаниях и, особенно, погоде. И Шульц был искренне рад, что не работает где-то на Урале или, не дай Бог, в Сибири.       А ведь помнится именно оттуда их с Гилбертом мать. Откуда-то с самого востока Урала, где Людвиг так никогда и не был и вряд ли уже побывает.       Шульц поспешно зашел в свою квартиру, стянул верхнюю одежду, аккуратно распределив все по своим местам и прошел на кухню. Она была довольно большой и светлой. В глаза сразу же бросалась барная стойка с длинными стульями, красивый кухонный гарнитур и аккуратный холодильник без магнитов. А завершало образ большое окно с кремовыми портьерами. — Здравствуй, Гилберт, — немного устало произнес Людвиг и подошел к холодильнику, где всегда хранился запас хорошего немецкого пива. Альбинос, который уже сидел за барной стойкой и пил явно не первую бутылку, параллельно с этим с кем-то переписываясь и усмехаясь, кивнул ему. Шульц взял бутылку и сел на стул напротив брата, о чем-то задумавшись. Гилберт поднял на него взгляд и присвистнул. — Выглядишь хреново. Что-то случилось?       Людвиг сделал глоток пива и сморщился. Слишком холодное. — На сегодня я отпустил Ивана, считая, что его помощь не нужна и ошибся. Он был бы не лишним. — Задумчиво произнес немец, а после внимательно посмотрел в красные глаза брата, — Гил. — Что? — Какой была мама?       Альбинос мгновенно потерял дар речи от удивления. Обычно его младший братишка не спрашивал подобное. По крайней мере с того момента, как вступил в сознательный возраст. Гилберт замялся, запустил руку в белые, спутанные волосы, сделал большой глоток пива, но так ничего и не сказал. Людвиг упорно ждал и хмуро крутил в руках бутылку пива, что означало, что ответа он будет ждать столько, сколько потребуется. Альбинос вздохнул и наконец посмотрел брату в глаза, гадая, почему же он заинтересовался таким вопросом. — С чего это ты вдруг интересуешься? — Неловко озвучил свои мысли Гилберт. Людвиг задумался. И впрямь. Почему? Кажется, он перестал спрашивать подобное лет в пять, когда понял, что ничего не изменить. А тут что-то так и тянуло сделать это. Шульц поежился от фантомного ощущения холода и пожал плечами. — Ты же не знаешь ее совсем, — с некой тоской протянул Гилберт, отведя взгляд к мрачному виду за окном, — Она была красивой. Очень красивой. А еще доброй. Отца любила сильно, а меня и подавно. Баловала часто, все хотела к себе свозить, показать места, где родилась и выросла. Кстати, свозила. Отец не очень был в восторге. Не любил он Россию никогда, все в Германии маму держал. А она не могла так. Домой рвалась… Там было красиво, кажется… Я уж не помню практически ничего, мне же года три где-то было… — Задумчиво произнес альбинос, погружаясь в воспоминания, — Она часто улыбалась и смеялась. До тех пор пока эта мразь не оставила ее вместе со мной, — злобно выплюнул Гилберт и сделал глоток пива.       Людвиг неодобряюще на него посмотрел, мол, это же твой отец, но альбинос лишь отмахнулся и продолжил свой разговор, время от времени хмурясь или, наоборот, улыбаясь. — Потом она еще долго не могла улыбаться так же ярко. Правда вскоре она встретила некого Клауса Шульца, который на тот момент владел едва живым маленьким бизнесом и который был без ума от молодой русской красавицы. Они быстро сошлись и так же быстро женились… А потом маленькому мне сообщили, что вскоре у меня появиться маленький брат или сестренка, — хмыкнул Гилберт, — Скажу честно, я хотел сестру. Я ждал и надеялся, что будет сестра и даже предложил имя — «Юльхен». Вот только родился какой-то Людвиг, — усмехнулся альбинос. Шульц закатил глаза. Он знал, что брат любит его, но тот иногда начинал выпендриваться, — Вот только… Жаль мама об этом не узнала… — Совсем огорченно произнес мужчина и допил пиво. По спине Людвига прошло несколько мурашек, а сердце неприятно защемило. Да, может он и не знал своей матери, но по рассказам Гилберта и редким отца можно было понять, что Анна была хорошей женщиной, любящей матерью и женой. — Извини, что спросил. Просто внезапно стало интересно, — произнес Людвиг, делая глоток пива, которое перестало обжигать своим холодом горло. Брат лишь отмахнулся и улыбнулся, мол, все нормально. Альбинос всегда старался не грустить о матери слишком много, ведь знал, что она бы этого не оценила.       А еще бы не оценила того, что Гилберт гробит собственную жизнь в алкоголе и распутном образе жизни, но здесь он не мог с собой ничего поделать. Правильность — залог его младшего братишки. А сам он больше любит свободу, чем все это. Видимо, в Гилберте больше от матери, чем он думал. А вот Людвиг не перенял у нее практически ничего. Только глаза такие же голубые и волосы мягкие. А еще улыбка такая же. Но, к сожалению, улыбается Людвиг не так часто.       Шульц вздохнул и взял в руку телефон, сообщивший о новом сообщении.       Аличе. Привеет, Людвиг. Я очень соскучилась и хочу в гости: ( Ты же не против, чтобы я приехала, да? К тому же я уже купила билет и уже сижу в аэропорту. Встретишь меня утром? : D       Людвиг лишь устало вздохнул. Только Аличе ему здесь и не хватало.