Своего рода романтик

Бычок кинут в сплющенную консервную банку. Антоха, вообще, кремень, а не парень. Его синие спортивки, вытянутые на коленях от частой кортовой жизни, смешно развеваются на ветру. На некрытом балконе, сука, холодно в три часа ночи, но на это как-то похуй. Так-то его братаны зовут Шаст (сокращая фамилию Шастун), но его второе имя Тоха-похуй. Этому всё нипочём: черкануть на заборе великим могучим? Да раз плюнуть. На стрелу топать с одним только друганом? Да два плюнуть и растереть. Нет страха у этого человека. Тоха-похуй, чистейше. Он заходит обратно в обшарпанное помещение подъезда, на стене этого этажа уже раз пятнадцать закрасили его красноречивую надпись «к херам собачьим». Тоха достаёт из кармана битый ключ и намеревается возобновить свои наскальные надписи, как из двери напротив показывается чья-то нога и кусок зада. – Давай, пока, – голос звучит слишком сладко, прям приторно, а за ним появляется и тело целиком. Тоха как стоял с ключом в руке, так и стои́т. Слишком красивый чё-т, что в его гопническом мозгу ничего на ум не приходит сравнимого с этим явлением. Это не мужик бородатый, как Петрович, этажом ниже живущий... этот крендель такой сладкий, что, если его надкусить, можно заработать диатез. Собственно, Тоха и краснеет, сам того не понимая, пока мужчинко поправляет сбившийся воротничок рубашки, приглаживает и без того аккуратную причёску, а потом замечает стоя́щего у стены гопника и тут же спешит удалиться, чтобы не получить люлей от души. После этой мимолётной встречи Антон спать не может спокойно. Раньше хоть где прикорнёт, отключится мгновенно. А сейчас хоть глаза не закрывай. Всё снится какая-то голубятина с этим… с этим. То сосутся они на фоне гребучего, никому не всравшегося заката, то лазают по каким-то заброшкам, Тоха его фоткает, а потом жмёт к стене и дерёт не больно и сильно, а как-то очень заботливо и ласково, не сжимая, но гладя. От снов этих пидорских хуй колом стои́т, одежда вся мокнет как после шести подходов на турниках, но только вот в грудине ноет, хочется чтоб взаправду, а не в тумане сна. У своих Тоха выясняет, что зовут этого кадра Арсений, – имя ещё пидораснее, чем он сам, – что он реально геюга. Баба Нюра прямо сказала, что этот наркоман постоянно водит к себе каких-то накачанных и гладко выбритых лицом и лобком (откуда женщина знала о втором, Тоха уточнять не стал: опасно для жизни) мужланов. А Оксанка из пятьдесят третьей квартиры намекнула, что у Попова нет постоянной пары. Шаст не знает, понятия не имеет, как с таким человеком общаться. Он и в драках дохуя отхватывал, и за словом в принципе в карман не лез, баб клеил как умел и у него это очень даже выходило. Но вот как к мужику подступиться... хер знает. И кстати, тот самый хер утверждал – всегда уверенно и крепко поднимаясь при виде Арсения – что точно знает, что делать. Просто валить и трахать. Ну нет, это самому Тохе не кажется правильным. Просто валить и трахать каждый Арсов ухажер делает, а Шасту бы запомниться, чем-то выделиться, чтобы за легкомысленного не сойти. Пацан-то он чёткий, а значит всякие франты наглаженные ему не ровня. Сначала Антон выясняет, в какой квартире живёт Арсений, чтобы знать, что и как. Наведываться в гости он не будет, до поры до времени. А вот в почтовый ящик под номером шестьдесят пять запихнуть тройку стыренных у бабы Клавы с клумбы гербер – надо. Тоха следит, чуть не палится смехом, видя обалделое лицо Арсения от необычного подарка. А потом и тихо пускает слюни от того, что Попов их прижимает к сердцу, легко касаясь лепестков губами. Вряд ли он догадывается, от кого эти цветы. Но Тохе хочется верить, что это ему достался поцелуй. Потом он решает на стене запечатлеть свои чувства. Он находит у другана Позова баллончик с краской, на которой красуется заглавная буква «А», что топит его сердце в соплях нежности. Это ведь их буква. И только когда Шаст подходит к стене, его настигает незнание, как выразить свои чувства. – А, похуй, будем импровизировать, – сам себе под нос бубнит он, быстро напыляя краску на стену. Антон не знает, как подловить момент, чтобы узнать, заметил ли его сладенький крендель послание. Он курит у подъезда за углом, так что при входе не увидеть даже с его высоким ростом. – ... да, представляешь? Так и написано: «Охуеть ты пидорас, пиздецовый ананас, но я с тебя прусь, Арс». Это почти хокку, Серёж. Мне так никто никогда не признавался... – голос начал стихать и Антон поспешил следом и тихо, чтобы не отсвечивать. – ... да ну ладно, не влюбился. Он явно уличное создание. – Сердце у Антона под олимпийкой замирает. – Думается мне, это ненадолго. Ну поромантизирует и забудет меня. Не парься... Тоха как стоял тут посреди подъезда, так и стои́т. Арсений на лифте уехал, а Антон тут непонятку словил. – В смысле? – после долгих размышлений спрашивает он сам себя, – как это забуду? Не сходить ли тебе... ну ничего, Арсений, всё равно тебя засосу. От всей души и моего дворового сердца. Антон разузнаёт сайт, где переписываются анонимно всякие там с района. Он долго сидел, искал, а когда забил, пришло такое сообщение. «В меня влюбился местный гопник. Что делать?» Шаст ещё раз перечитывает и ещё раз. Это похожая ситуация или же... «А ты как к этому относишься?» Антон боится, теребит цацные браслеты на запястье, как приходит сообщение. «Мне приятно внимание, но всё кажется, что это несерьёзно. Да и потом, где видано, чтобы в мужика влюбиться». Шаст не теряется. Гопота он не от того, что без образования, а потому что душа у него сильно русская, хоть, как и выяснилось, и не совсем натуральная. «Пытался узнавать, кто он? Спросить, мол, как так вышло?» «А толку? Вдруг вообще издевается». «Тогда, погоди... Попутал меня. Щас схема сложится. То есть тебе нравится его внимание, но сказать ему о том не можешь, потому что, возможно, он прикалывается?» «Ну да». «И чё? Не наплевать ли, если нравится?». Его собеседник не отвечает несколько минут, как внезапно выдаёт: «А ты сам бы как к этому отнёсся?» Шаст крепко задумывается. Так-то с ним в жизни подобного не случалось, а пару месяцев назад кто-нибудь словил бы за такие подкаты Фаберже в табло. Тут Тохе начинает казаться, что зря он всё это затеял, потому перестаёт держать марку. «Я бы не оказался на месте того, в кого бы влюбились. Невозможно жеж в такого втюхаться. Комплименты типа "волосы у тебя прикольные, на башке которые" и "а когда ты их не утюжишь, они кудрявые как баранья жопа, я с этого угараю". Так себе вариант я те скажу». Шаст забивает ещё раз на это всё большой болт, потому что отчаивается. Сердце пацана разбила тоска-доска, не поднять, не унести, не принять, не загрести... О, того и гляди в поэты запишется. «Это странно, но твои комплименты кажутся очень искренними, хоть и весьма специфичные. Ты сам влюблён?» «Ну знаешь, я своего рода рома́нтик. Да, втрескался, а сказать не могу. Ну правда, он весь такой гладкий, как турник, что за него ухватиться хочется и подтянуться пару десятков раз, чтобы он от удовольствия трясся. И шавой угостить, чтоб вот соус стекал по его губам, а я их... ой, бля, прости. Разошёлся малость». Тоха краснеет как рак к пивасику, закрывая лицо ладонью. И откладывает свою мобилу в сторону, чтобы сейчас же кинуться к тому самому железному другу и разогнать кровь по телу, а то вся к члену прилила, не сбить ничем теперь эту твёрдость. Тянется один раз, второй, третий, а на десятый чувствует руки на плечах. Никто дотянуться не смог бы. Разве что Славик. Он хотя бы того же роста. Шаст и подумать не мог, что его настигнет знакомый сладковатый запах. Запах его кренделя. – Телефоны отжимаешь, а сам добро́м разбрасываешься, – говорит Арсений, доставая из кармана оставленную на асфальте мобилу, – так ты не издеваешься? И хоть рука всё лежит на плече, Тоха видит, что ждёт Арсений совсем нехорошего. Кулака в ебало, например. Турник он отпускает, оказываясь на земле, близко-близко к красивому лицу, смотря с опаской в голубые, как ориентация Попова, глаза. – Я такой хуйни сроду не творил, Арс. – Пауза. Вдох. Выдох. Чуть не сдох. Но сам по лицу не получил, значит можно продолжать. – Нравишься ты мне, короче. А ещё, когда ветер тебе в ебало дует, вот эти вот волосы развеваются, прикольно. Тоха видит, как смущается Арсений, ресницы свои опускает, улыбается, ещё и посмеивается. – Вот вроде и смелый ты парень, Антон. А просто подойти и сказать мне об этом? – Да как бы я успел? Ты слинял сразу же, а во дворе ты не тусуешь. По мужикам бегаешь. – Ты больше бабу Нюру слушай, – смеётся Арсений, – она и про тебя такие вещи говорит. И про Оксану. Проститутки и наркоманы. – Э, пидор! – доносится из-за угла, – отлип от Шаста. А вот о братанах своих он и не подумал. В смысле думал, но так и не решил, как им это помягче донести. А вот Дрон явно не настроен на переговоры. Кулаки у него чешутся. – Хотел бы Шаст, к себе бы не подпустил, – внезапно говорит Арсений, поворачиваясь спокойно. Тоха чувствует острое желание защитить своего кренделя, но ничего не успевает сделать, потому что через мгновение сам крендель уже сворачивает руку Дрона. – Не лезь, а то ещё обращу в свою веру, – приторно сладко проговаривает Арс, но с таким нажимом, что у Тохи сердце бабочки крылышками разбякбякивают. С друганами он потом поговорит, сейчас главная мысль доходит до Дрона, который с трудом выпутывается из хватки Арсения, отступая и всех за собой уводя. Тоха ухватывает пальцы Арса, притягивая того к себе. – Ты ещё и пиздец сильный, Арсендель, – восхищённо говорит Тоха, рассматривая его во все глаза. – Так есть у тебя в планах на мне подтянуться? – и вот не верит Шаст в то, что вот этот краснеющий щеками мужчинко только что нагнул самого сильного гопаря во дворе. В непошлом смысле. А Арс сейчас намекает на то самое. – Я бы с радостью, – очень интеллигентно отвечает он, довольно улыбаясь на удивлённое лицо Арсения, – а я не должен тебя на свидание сводить? – Кто-то говорил про шаверму. Тоха понимает, что не ошибся сайтом, районом и человеком. И шава будет, и нежности вот эти всякие, и сбивчивое, совсем робкое «люблю» в губы. Сейчас же Антон хочет поцеловать своего сладкого кренделя, впервые, по-гейски, но зато от всего сердца и души. Что и делает, благо стемнело уже конкретно. Тоха думает, что Арс на вкус реально сладкий, и в руках он совсем хорошо ощущается, правильно. И только баба Нюра, притаившаяся где-то на лавочке, хитро улыбается, смотря на них как-то даже снисходительно, не осуждающе. Ото ж любовь-то не осуждают.