Сегодня никто не умрет

Резкий голодный вдох и натужный хриплый выдох, словно из вакуума вынырнул. В ноздри тут же ударил адовый микс запахов — воняло алкашкой и больницей, ну отлично. Перед глазами старая лепнина и полуночная муть от включенного хер пойми где ночника. Резь стойкая, ее не сморгнуть никак, а терпеть еще сложнее. От пяток до ягодиц прошелся приятный мягкий холодок, тут же сменившийся ежовыми иглами, будто раздели и в чем мать родила бросили в густой терновый куст. Боль долбанула по мозгам и тут же пропала, ну да похер — Ваня видал отходняки порезвее. Скопившаяся во рту вязкая слюна отдавала мусоркой и металлом. Противно-то как, прогоркло, сплюнуть охота. Шея с трудом послушалась и повернулась набок, застыв подобно сломанному механизму. Ваня бы смачно выплюнул скопившуюся во рту мерзость, но слишком завис на увиденном. Мешанина из цветов и обрывков постепенно превращалась в четкую картинку: Мирон зарылся носом в подушку и едва слышно посапывал. На видимой половине его лица даже сквозь полумрак парень высмотрел глубокую ссадину, что тянулась от уголка пухлого рта до кончика брови. Явно свежая, бурые корочки даже местами кровили. Одетый в одни джинсы, Мирон спал спиной к открытому настежь окну. «Долбаеб есть, долбаебом и помрет». Слюну в итоге пришлось проглотить — Ваня тупо не нашел в себе сил на плевок, прости боже. Криповый вид спящего друга и ебуче холодный ветер с улицы вызывал на коже стаю мурашек и жгучее желание коснуться себя. Сделать то, что привычно для каждого мужика после дремы: потянуться, похрустеть косточками, потереть глаза и чесануть яйца. Хотелось любого физического контакта, который позволит отличить сон или дурной трип от реальности. Ничего из этого ему не удалось, только шея кое-как слушалась. Руки и ноги ощущались чужеродными, словно их пришили наспех, а работать не научили. В тишине послышался рваный вдох, перешедший в болезненный хриплый стон. Ваня обычно не позволял себе открытую демонстрацию страха, но тревожный крик вырвался из глотки сам собой. Когда тело тебя совсем не слушается и почти сутки вымело из памяти, это ни разу не кайф. Он орал дрожащим срывающимся голосом, пытаясь вскочить с холодной, неприятно влажной постели. Результат был не очень — башка вертелась, а туша оставалась безвольным шматом мяса. Благой мат перетекал в протяжный вой, на что проснувшийся Мирон отреагировал скупо и спокойно. Он широко зевнул, провел сухой и теплой ладонью по голой, панически вздымающейся груди парня. — Чувствуешь? — скользнул пальцами по торсу, обвел подвздошные косточки и резко схватил член Рудбоя через спортивки. Ноль реакции. Ваня никак не отреагировал, все пытался вернуть к жизни свои конечности. Плотно зажмурил глаза и бился в истерике, будто хотел очнуться от кошмара. Тихий голос Мирона с лихвой перекрывал лютый панический крик. — Да еб твою мать, Вано. Мирон цокнул, перекинул ногу через парня и уселся на нем, обхватив напряженное лицо ладонями. Крепко сдавил горло, прямо под челюстью, нажал пятерней на кадык и вмял тело в кровать. Крик резко сошел на нет, глаза распахнулись и дали свободу горячим слезам. — Чувствуешь, значит. Ну тогда все не так плохо. Поздравляю типа. Ваня тихонько охуевал, пока пытался въехать в ситуацию. Руки и ноги все еще были мертвы, Миро по-хозяйски уселся на нем и шею отпускать не спешил. Гулял пытливыми лупами по телу, не задерживаясь на лице. Ванин мозг взрывался от банального ощущения пальцев на коже, пока тело цеплялось за любую возможность почувствовать хоть что-то. Тепло, холод, боль или ласку — да без разницы. — Переборщил я вчера с этой херней, не обессудь, — Мирон потянулся к тумбе и взял в руки упаковку фенобарбитала. Покрутил, нахмурив брови, и тут же швырнул за спину. — Хоть не просроченный.* От сказанного шею закололо тупой ноющей болью, как после укола. Свет от ночника позволил Ване немного рассмотреть жида. Опять зарос и подсох, но на вид вполне себе свежачок. Лучше даже, чем в прошлый раз, когда нашел его в облеванной ванной. Передернуло лихо, когда глаз скользнул ниже по плечам и зацепил вспухшие вены на татуированных жилистых руках. Особенно досталось правой, что продолжала мять его горло. Желтые синяки местами перетекали в щедрую россыпь кровоподтеков и воспаленных бугров, грозивших выпустить гной. Рудбой в красках представил, как гнойная жижа стекает по запястью прямо ему на личико. Память то и дело вбрасывала кринжовые обрывки. Ваня припомнил например, как его долго держали за дверью, морозились и не стеснялись слать на юга. Потом горло обжигал явно не дешевый алкоголь, на пустой блядь желудок. Вроде как это было вчера, но не факт. Что случилось после, мозг рассказывать не собирался. Дезориентация во времени и событиях нагибала сознание, мешала думать. И заставляла спрашивать всякую хуйню. — Ты меня связал что ли, дебик? Все отнялось, во рту как будто насрано, — Ваня громко сглотнул и сообразил подобие улыбки. — Слезешь может, не? Мирон задницу не сдвинул ни на йоту, разве что руку с шеи убрал. Перед этим провел свободной ладонью по наручникам на ключицах, как бы ненароком зацепил ногтем сосок, но Ваня даже бровью не повел. Видел все прекрасно, ехал крышей, но ничего не чувствовал. А жид все молчал. — Что с ебалом кстати, мать жива? Кто тебя так успел? — вспыхнуло странное желание руку к лицу суровому протянуть, по ссадине уродливой пальцем провести. Правда оно напрочь отпало, когда Мирон сделал это за него, глядя удавом. Страх и непонимание снова постучались в череп с ноги. — Мир, давай ты слезешь с меня. Встать хочу. Сложно было понять, слушают ли его, слышат ли. Зрачки огромных стеклянных глаз сузились до неприличия, язык постоянно смачивал слюной пересохшие губы с белесым налетом. — Вопросы кончились, Вань? Ну валяй, раз хочешь, — он лихо вскочил с Рудбоя и направился к компьютерному столу за порцией смака. — Я тоже кое-что хочу. Хотеть же не вредно? Следующий час прошел тихо и спокойно. Мирон заткнул пиздливый рот попавшимся под ноги носком и долбился в вену полулежа на кровати. Ему было комфортно рядом с таким Ваней, притихшим и по-прежнему неподвижным. С импровизированным кляпом во рту Рудбой мог не так уж много — разве что отвернуть лицо к стенке и давиться собственной слабостью.