Сегодня никто не умрет

Ваня боком привалился к стиралке и пустым взглядом вперился в лезвие, что пачкало плитку прямо у его ног. Хотел эффектно запустить им в жидовскую харю, да не рассчитал. Воздуха в легких после асфиксии не доставало, а тело так и просилось на пол — в состояние тотального покоя. Держался, краем мозга понимал: нужно стоять, лежачих быстро добивают. Ему проще было думать, что это реально хоть чем-то поможет. Он шумно и зло хватал воздух, до сиплого свиста, и откровенно боялся — не Мирона, своего же бессилия. Окс не бросился на него вихрем, ярость не застилала ему глаза. Выматерился громко, растерянно отшатнулся от Вани на пару шагов. Стянул с себя залитую кровью футболку, намотал на ладонь и прижал плотно к ране. Прикрыл глаза, мысленно считая до десяти. Смотреть на себя в зеркало упрямо отказывался: успеет еще боевые шрамы изучить вдоль и поперек. Острая боль от лезвия немного стихла уже через полминуты, будто позволяя к себе привыкнуть. Грязная футболка полетела прямо в Ваню. Глядя на подрагивающие губы Рудбоя, Мирон улыбнулся во всю ширь, чтоб аж «восьмерки» показались — вот теперь заболело как надо. Порез был явно глубокий, раз капало с подбородка на пол и на грудь. Теплая кровь щедро стекала из растянутой раны, мерзко щекотала живот. Самая противная капля дорожкой обогнула пупок и медленно подбиралась к краю спортивок. Под пристальным, настороженным взглядом Рудбоя. Возбуждение сняло как рукой, и такая перемена выбила Мирона из колеи. Как же это бесило, подначивало и скребло песком в венах. Передернуло от этого сильнее, чем от жалкого вида напротив. Даже поганый след от зубов на мокрой, напряженной Ваниной шее не злил так, как это чувство неудовлетворенности. А еще этот рой мыслей, за которые не ухватишься. — Если друг оказался вдруг, — Мирон глядел на него во все глаза, выдавая полушепотом: — И не друг, и не враг, а — так.* От этой небрежно брошенной цитаты Рудбой дернулся как от самого позорного леща. Мирон, витающий в облаках, пугал по-настоящему. Внутри него что-то вертелось противно, пыталось выбраться наружу сквозь костяшки сжатых в кулаки пальцев. Он двинулся к раковине, не сводя с Рудбоя взгляда ни на миг. Логики в действиях было мало, но тело просило смыть с себя хоть каплю грязи. Отточенные движения: обтереть раненое лицо, подставить ладонь под кран, ждать пока среагирует сраный сенсор, дать кровавой жиже стечь в канализацию. Главное — смотреть на эту тварь перепуганную, не на себя. Иначе жди ножа в спину. Мирон про себя умилялся тому, как его дружище за стиралку держится и воровато косится на дверь. Силы небось копит. Вот-вот кинется к проему, рухнет и будет коленками по влажному полу елозить. Словно за дверью не спальня, где его на раз-два выебут, а дивный новый мир, сладкое спасение. Картина столь забавная, что Мирон не удержал смешок. Короткий, но громкий, судя по тому как Ваня на него зыркнул и очаровательно дрогнул. И тут же забыл про дверь. Взгляд у него сделался таким интересным, хотелось смотреть в ответ. Очень тихий взгляд. Вроде уже большой мальчик, а затаился словно Горгону увидел. А она — увидела его. И не даст теперь моргнуть без спроса. Кожу ошпарил почти что кипяток, но отвлекаться на такие мелочи Окс не собирался, утопая в тягучих мыслях. «Он же приполз только из жалости. Пусть себя жалеет. Пусть себя обнимает и ревет белугой». Убрал чистую ладонь из-под крана, спокойно направился прямо к Рудбою. Кровь на груди Мирона так и красовалась нетронутыми яркими дорожками, оттеняя бледность кожи. Остановился на расстоянии вытянутой руки, лениво вытер руки о спортивки. — Я просто свалю, Мирон, — неуверенно и тихо, больше походило на вопрос. — Свалю и все на этом. «Отпусти меня» звучало бы слишком самонадеянно. «Не твори хуйню» — смешно. Ваня знал этого человека так долго, что задолбался бы считать. Теперь стоял и неумело пытался просить его разрешения. Боялся при нем рот открывать и глотать влажный, липкий воздух ванной комнаты. Лучше бы его связали как охочую до унижений шлюху — и то не выглядел бы таким жалким, с трудом стоящим на ногах. — Вот нахуя я это делаю? — Мирон отстраненно смотрел на вымытые руки и на любые просьбы клал хер. — Все равно же испачкаюсь опять. Рудбой снова мельком покосился на выход и прикинул, как бы рвануть к двери и не покалечиться на скользком полу. Не покалечиться о Мирона. Ноги в ответ жалобно заныли, бок еще сильнее вжался в треклятую стиралку. Куда он мимо него рванет? Да как вообще он в такой жопе беспросветной оказался? — Мирон, ты… — на языке вертелось всякое, но вырвалось самое безобидное, — пиздец как пожалеешь. Опять все к жалости свелось, твою же за ногу. Какая предсказуемая угроза, даже для человека с таким именем. Мирон скривился как от сладкого, которое на дух не переносил. — Дай мне пройти и разойдемся миром. Отъебусь от тебя с концами и живи как хочешь. — Ваня последнюю смелость на это потратил, выкрикивая: — Реально, иди ты уже нахуй! Мирон усмехнулся, брови вскинул в привычной манере: вот это уже поинтереснее. Стадия торга всегда занимательна. — Угрожаешь мне на перспективу, значит. Ну окей. Приблизился еще на шаг, занёс ладонь — высоко, чтоб Ване пришлось наверх боязливо глазки поднять и замереть. Только тогда Мирон как следует рассмотрел синяк на его скуле, с мелкими кровоподтеками. «Превращается в шугливую суку, прямо на моих глазах». Ударил увесисто, отпуская руку в свободный полёт. Словил секундную волну кайфа, когда кровавая слюна забрызгала стены ванной. Чуть наклонился, поймал затравленный взгляд. Взял за подбородок и припер башкой обратно — к стене. Занёс ладонь снова, но помедлил и зарылся ей во влажные волосы, больно зажав приличный клок на макушке. Ваня со всей дури зубы сцепил, лишь бы не выть, но его ударили по-другому. Легкая пощечина едва скользнула по подбородку, давала понять, что большего он и не стоит. Опять этот скулеж, да чтоб тебя… — Ну ты и пёс. Ссыкливый мокрый пес. — Мирон цедил слова, давал им звучать четко и резко. Рудбой извернулся, упираясь в чужое тело корпусом, отказываясь подставляться под прицел этих глаз, собрал слюну и выпустил ее на волю. Плевок сквозь сжатые зубы прямо в фамильный нос. На лице Мирона растекалась липкая смесь лютой злобы и страха. «Эта паскуда задрала плеваться в моем доме». Он отшвырнул от себя Рудбоя как прокаженного, наспех вытер лицо тыльной стороной ладони и нагнулся к полу за лезвием. Действие было уж больно резким и неожиданным, Рудбоя шатнуло в сторону — на всякий случай. Мирон брезгливо прихватил лезвие большим и указательным пальцами, поднялся на ноги, все так же не сводя глаз с трясущегося тела. Ваню мутило от невыблеванной алкашки, сырости ванной и недавней асфиксии, но он не позволял себе взгляд отвести. Казалось, моргнет и его втоптают в дерьмо по самую макушку. — Ты тут обронил кое-что, — тон у Мирона был ровный и стальной, как и хватка на скулах. Вдавил колено в пах и дождался, когда упрямая пасть наконец приоткроется. Злой истеричный вскрик — и лезвие вернулось на законное место. Удивительно мягко легло на язык, а после резвого удара с колена под дых — продвинулось ближе к глотке и тут же полоснуло Рудбою небо. Рот наполнился металлическим, мерзким и вязким. Ладонь смяла губы и припечатала затылком в уже порядком заебавший кафель. Первые удары с колена были скорее на пробу — так, прощупать почву под этими немощными ногами. «Доедай за собой, ну же, доедай». Когда ладонь ощутила теплоту чужих слез и липкую кровь, что пузырилась на губах, Мирон заехал с налета чуть выше — под ребра, еще крепче сминая его рот. Что-то хрустнуло, и не раз. «Нехер плеваться в моем доме, нехер». Задушенные крики отскакивали от ладони, ласкали кожу приятной вибрацией. Так дерутся на улице, когда разговор короткий и принципы нахер не сдались. У ебнутых, законченных ублюдков на такое встает. Удары прекратились, ладонь пропала с лица и Ваня с измученным стоном выпустил лезвие изо рта. Грузным мешком свалился на пол, прокатываясь спиной по влажной стене. Трахать его прямо там Мирону не хотелось — тесновато будет, все бока с этой шпалой себе отобьет, если тот надумает отбиваться. Волочить эту тушу в комнату не хотелось еще больше. Сквозь маты подтянул его наверх, без церемоний толкнул его к ванной и нагнул, как ему удобно. Рудбой был в сознании, но мог только отплевываться от кровавой слюны и чувствовать, как больно упирается животом в жесткий высокий бортик. Рот ощущался месивом, размягченным фаршем. Язык и небо распухли от бесчисленных порезов. Но Ване было не до этого. Мягкий трикотаж спортивок спускался по его бедрам, вслед за ним вниз поползли боксеры. Рудбой скользил ватными от усталости ладонями по дну ванной и крупно дрожал, когда в него проникли сразу два пальца. Почти сухих и совсем не терпеливых. Сжался и брыкнулся, почти по-детски дрыгая ногами. Мирон не имел в этом особого опыта. Разве что сам добровольно подставлялся одному барыге, деваться было некуда. Всего пару раз, но без оглядки давал себя нагнуть. Перед этим неумело отсасывал, на троечку максимум — за усердие. Послушно глотал, потому что уговор дороже денег. Вполне справедливая плата за эйч, когда одним только баблом не отделаешься, а cтафф нужен здесь и сейчас. О принципах в те моменты не вспоминалось: закушенный кулак всю боль на себя исправно принимал. И оба раза, на усыпанном пятнами диване в квартире ебучего барыги, он и близко не кончил. Менял тело на дело, отдавался под любым углом. Зато не кинут и, скорее всего, не разболтают. Действовал теперь почти под копирку, вспоминая как нагибали его самого. Плюнуть на пальцы, вставить, развести ножницами, согнуть в крючок, повторить. Добавить слюны, еще один палец, развести, согнуть, повторить. Погладить мягкий член, чтобы тело под ним переебало отвращением. Совсем мягкий — у него тоже нихера не стояло. — Думал, тебя уже трахали, — Мирон сплюнул на пальцы, с трудом провернул, добавил третий и прижал тело к бортику сильнее, — Давай без истерик. Вопрос: он также противно мычал, когда его растягивали? Мирон чувствовал, как тело Рудбоя заходится одним сплошным спазмом, содрогается в рыданиях. Насаженное на его пальцы, такое теплое от ударов и испарины, прямо о-ху-и-тель-но. Картина зачетная, но сам Рудбой его не возбуждал совершенно. Подстегивали куда более интересные кадры дней минувших. Вот он тянется за долгожданным паком, но барыга хмыкает прямо в лицо и давит лыбу. Выше его на башку и в плечах шире, чем дуб в три обхвата. Мирон хорошо запомнил этот сальный взгляд на своих гордо поджатых губах и пальцы, пробежавшиеся по его бритой макушке. «Не бузи, малыш. Сделаем, как я хочу?» И он сделал. Рудбоя под собой он будто не ощущал, но со злости разошелся и откровенно рвал его пальцами. Когда член окреп и оказался внутри, Мирону аж задышалось легче. Гладкие мышцы ануса обхватили его плоть туго, не давали продвинуться, но он особо не спешил. Взял Ваню крепко за бедра и жадно их смял, чтобы замарать следами. Синюшными отметинами, которых он сам так стыдится. Прошелся ладонью по изломанной дугой спине, свободной рукой обхватил Ванин член и двинулся немного под углом. Позволил себе застонать от удовольствия, набрал комфортный для себя темп и бездумно драл. Вид крови был уже слишком привычным. Член то и дело выскальзывал, утыкаясь в ягодицы, и это адски бесило. Вправлял его обратно вместе с большим пальцем, чтобы расшевелить это безвольное полено. Натягивать девственный зад с подложкой всегда эффективнее. Драть кого-то за свою же проебанную гордость — лучшая терапия. От грубой хватки на вялом члене Рудбой взвыл и уебал ладонью по эмалированному днищу, оставив любые попытки увернуться. Какая разница — его уже опустили, изгадили изнутри и снаружи. Он еле губами шевелил, но Мирон каждое словечко разобрал: — Так и знал, что ты педик. Пи-и-и-дор, — сипло и уязвлено, между толчками, — Не могу больше. Больно же блять… Счет времени для Рудбоя был давно потерян. Вместо тиканья часов — пошлые шлепки кожа о кожу. В какой-то момент спину щедро обдало липким и вязким. Мирон отвесил шлепок по заднице и отошел от него, спрятав член в штаны. Ваня понял, что вот они - финальные титры. Ему бы просто закрыть глаза и уйти в дрему, в обморок, неважно. Вместо этого он начал орать. Бесконтрольно, переходя на истеричный матерный вой. С той же оголенной задницей кверху, перекинутый через бортик ванной. Мирон чего-то подобного ждал и даже бровью не повел. Сам не так давно блевал и хныкал, пытаясь избавиться от приставучего вкуса чужой кончи. В первый раз до дома не дотерпел — загнулся прямо за какими-то гаражами. Прочно тогда сперма засела в желудке. Вот только чего этот воздух сотрясает? Он реально думает, что его унизили? Мирон подошел к умывальнику, взял тюбик зубной пасты. Мятная, с эвкалиптом и освежающими, сука, кристалликами. Щедро выдавил, вернулся к изрядно потасканной заднице. Крепко взял за шею, нагибая вниз до самого упора, чтобы заткнулся уже нахер. Обвел измазанными пальцами подрагивающее колечко, услышал шипение сквозь зубы и ввел их до упора. Медленно — фаланга за фалангой. Воспаленные, травмированные стенки стянуло и обожгло. Рудбоя как током ударило, подбросило и тут же уронило обратно. Слишком больно, чтобы не плакать так открыто. Не умолять его отпустить, остановить это хотя бы на секунду. — Убери их. Не тронь, — Ваню было еле слышно, — Умру сейчас. Сдохну. Пальцы не двигались и не растягивали, они просто были в нем. Опускать — так по канону. — Сегодня никто не умрет, — Мирона все это порядком утомило. — Я же не сдох, как видишь. Он убрал пальцы, подхватил лося под колени и с громким стуком зашвырнул в ванную. Врубил холодную воду и ушел, не закрывая за собой дверь. Хотя бы в дерьмо членом не угодил — для целки сносно. _________ *«Песня о друге» Владимира Высоцкого