Неправильные вещи

Четверг, 2 марта 2000 г. Она бежит под дождем. Залетев в танцевальную студию, быстро переобувается в туфли, снимает шарф и пальто. Опаздывает. Словно восьмилетний ребенок, который и вовсе не хотел приходить на занятие. Увидев меня, она потеряла дар речи. Как будто я убийца из какого-то детектива. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает охрипшим от непогоды голосом. — Отец в порядке? Заботится обо мне… Переход от испуга к искреннему беспокойству случился за долю секунды. Я встаю, и прежде чем успеваю ответить, на ее лице отражаются новые эмоции. — Я беру эти уроки, Драко, — она с уверенностью смотрит мне в глаза. — Осталась последняя неделя. Наследство полностью перейдет в твое владение. Я заключила сделку. Маленькая упрямая ведьма. Открываю дверь и пропускаю ее вперед. Строгий недовольный голос раздается из-за граммофона: — Мисс Грейнджер, вы опоздали на две минуты. Мерлин бы побрал этот чертов голос! — Боюсь, это моя вина, мисс Трусдейл, — произношу я, и старая преподавательница, повернувшись лицом, тут же широко улыбнулась. — Юный мистер Малфой! Какой приятный сюрприз, — она приглаживает свои седые волосы и касается моего плеча после того, как я целую ее руку. — Я часто вспоминаю наши занятия. — Рад это слышать. — Как поживает ваша матушка? Я очень расстроилась, когда узнала об инциденте с вашим отцом, — она надула губы и взмахом палочки настроила граммофон, пока Грейнджер направлялась к балетному станку. Я вежливо отвечаю, глядя на вечерний выпуск «Пророка», лежащий на ее столе. Снимок моей семьи и статья заняли всю страницу. Она ведь знает, кто ей платит, верно? Ей, скорее всего, известно, по какой причине она вынуждена оставаться после основной работы и заниматься лично с магглорожденной девочкой. Трусдейл встала, уступив мне место в первом ряду, так сказать. — Если вы пришли, чтобы проверить ее успехи, спешу вас огорчить — ей необходимо гораздо больше времени и усидчивости, чтобы достичь уровня девушек ее возраста. Вот как? Я улыбаюсь. Интересно, что эта тетка думала обо мне, когда я, будучи ребенком, посещал ее занятия? Наблюдаю, как Грейнджер делает деми- и гранд-плие, и замечаю, как выпирает ее зад. Возможно, в словах Трусдейл есть доля правды. Изо всех сил пытаюсь сдержать смех, рвущийся наружу. Старуха рисует палочкой на полу линию движения венского вальса и показывает Грейнджер повороты. Она спотыкается, и ее щеки мгновенно заливаются краской. Старается делать вид, что меня здесь и вовсе нет? — Вы видели это, мистер Малфой? Полное отсутствие концентрации и координации. Сама корова. Заткнись. Пожалуйста. — Хм-м… Возможно, она слишком долго работала без партнера. Глаза Грейнджер, наконец-то, встречаются с моими. Подхожу к ней… И снова этот испуг. — Э-э, я пока еще не совсем запомнила шаги. — Давай, Грейнджер, — шепчу. — Позволь мне помочь тебе. Беру контроль в свои руки, одной ладонью касаюсь ее спины, а второй — этих сильных пальчиков. Она напряжена, словно в бою или в полете. Смотрит себе под ноги, рисуя глазами линию движений. — Смотри на меня, — говорю ей. Доверься мне, ну же… Ее глаза находят мои, и мы начинаем скользить по паркету. Я веду нас, управляя ею. Ее дыхание сбивчивое, я заставляю ее сделать оборот, а ее глаза, словно туннели, становятся темными и глубокими. Однако это не похоже на легилименцию. И все же это так. Мы соединились таким образом, с помощью доверия, которое она почувствовала по отношению ко мне. Здесь нет места ни кирпичам, ни стенам. Только не сейчас. Никаких недоразумений или недопонимания. Никакой крови или войны. Музыка на мгновение остановилась, и Трусдейл поправила положение ее спины и локтей. Но она все еще в моих руках, глаза в глаза, впускает меня в свою душу и разыскивает мою — под слоем пыли и паутины. Музыка снова играет. Она чувствует себя увереннее, однако все еще спотыкается и одновременно с этим смеется. И я снова вижу, как она кружится в голубом платье, по-детски хихикает и радуется. Трусдейл, конечно, не может промолчать. — На танцполе нет места для смеха, мисс Грейнджер, — а потом добавляет себе под нос: — Превосходно. Мы исполнили несколько танцев разных стилей, чтобы освежить их в ее — да и моей — памяти. Она доверяет мне… Смотрит на меня… Ее глаза прикованы к моим, а не к ногам или Трусдейл. И вдруг граммофон воспроизводит французский вальс. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, словно это наша личная шутка. Словно мы знакомы уже на протяжении многих лет, и кто-то включил ничего не значащую для него музыку, а мы просто улыбаемся и смотрим друг на друга. Делаю поклон. Ее улыбка просто очаровательна. Она присаживается в реверансе, устойчиво и довольно низко, не сводя с меня глаз, словно сама судьба свела нас в этом танце. Она льнет в мои объятия, и становится совершенно очевидно, что этот танец дается ей лучше остальных. Она знает шаги, предвидит мои движения — все идеально. Мы отстраняемся друг от друга, она улыбается мне в отражении множества зеркал студии, и я приветствую нового воображаемого партнера. Поднимаю ладонь, наблюдая за ней и думая о том, как она снова меня не коснулась бы. Даже после того, как я нашел способ подобраться ближе, чем имел на это право. Когда-то у нее перехватило дыхание, при виде меня в качестве временного партнера, и тогда я решил, что способен вызвать в ней гораздо более сильные эмоции, и все, на что у нее хватило смелости, это поднести свою ладонь на расстоянии в один дюйм от моей. Хотя она хотела этого. Храбрый маленький лев ждал нападения змеи. Она смеется, чем вытесняет все мои остальные мысли, и когда мы, вращаясь вокруг воображаемых партнеров, встречаемся взглядами через весь зал, она по-детски мило хихикает. Ее смех заразен, словно драконья оспа. Улыбаюсь ей в ответ, наслаждаясь этим звуком. — Мисс Грейнджер, сосредоточьтесь на вашем новом партнере. Она не в силах остановиться, а я усмехаюсь, глядя на нее. Трусдейл громко рассказывает метафорическую символику этого танца, а я замечаю, как Грейнджер закатывает глаза и прикусывает язык, как делала всегда на уроках Трелони, вероятно, чтобы не поспорить. — Новый партнер во французском вальсе означает конец ваших юношеских выходок, — кричит она через всю комнату, перекрывая звучание музыки. Грейнджер делает несколько шагов в мою сторону, и я поднимаю руку, встречая ее. — И возвращение к своему первоначальному партнеру означает, что вы оставили всех остальных позади и выбрали себе партнера на всю жизнь. Что-то меняется в ее взгляде. Она моргает, внимательно слушая речь Трусдейл. Моя рука протянута к ней. Я выбрал ее. И ждал ее всю жизнь. Она поднимает свою руку и, глядя мне в глаза, соприкасается с моей. Мы кружимся, связанные между собой. Наконец-то. Мы вернулись к началу. Опустили руки. Я сделал поклон, она присела в реверансе. И я готов прямо сейчас упасть перед ней на одно колено, основываясь только на том, как она на меня смотрит. — Достаточно, мисс Грейнджер. Она моргает несколько раз и отводит взгляд в сторону. Момент ускользнул. Трусдейл предложила ей взять несколько уроков с двенадцатилетней девочкой, чтобы повысить уровень, на котором она сейчас находится. Пытаюсь скрыть улыбку, а Грейнджер становится пунцовой от ярости. Мы выходим в вестибюль, и я тихо произношу: — Думаю, ты находишься на уровне четырнадцатилетней. По крайней мере. Усмехнувшись, она переобувается и надевает пальто. Я хочу отвезти ее домой. Хочу слиться с ней в неком виде танца, в изучении которого она гораздо более преуспела. Увы, у меня есть еще дела. — Вы с месье Дюбуа всегда встречаетесь в том кафе? Она смотрит на меня, удивленно подняв брови. — Э-э… Да. В основном. Почему ты спрашиваешь? Игнорирую ее вопрос. — А с мадам Бернар пьете чай во французском ресторане? Сейчас она с подозрением прищуривает глаза. — А что? Я усмехаюсь. Ее шарф развевается от порыва ветра, а мне отчаянно хочется прикоснуться к ней. — Как я и говорил, — протягиваю руку и поправляю его, едва задев костяшками нежную кожу шеи. — Ты слишком долго работала без партнера. Я ухмыляюсь и ловлю ее взгляд, сиюминутно аппарируя в Министерство.

***

Пятница, 3 марта 2000 г. Открыв дверь, Моника Уилкинс, она же Джин Грейнджер, стоит на пороге, мягко улыбаясь и рассматривая мое лицо. — Чем могу помочь? — приветливо произносит она. И в моем животе мгновенно ощущается немыслимая тяжесть. Я опоздал. Она совсем меня не узнает… В горле застрял комок, и я даже не в силах объяснить, кем ей прихожусь. Позади нее появляется Венделл. — Ах! Дрейк! — он мягко кладет руки на плечи жены. — Дорогая, ты ведь помнишь Дрейка, он заходил к нам в магазин и говорил, что проводит здесь медовый месяц. Венделл кивает мне в знак приветствия, многозначительно подняв брови. Он помнит меня, однако не хочет давить на жену. Моника протянула вперед руку, и я замечаю повязку на запястье. — Прошу прощения, я не совсем вас помню, — однако все же улыбается мне. — Моника Уилкинс. Рада встрече. Я сглатываю, пожимая ее руку. — Доктор Фландерс здесь? — спрашиваю Венделла. Интересно, он так и не вспомнил свое настоящее имя? — Конечно, — он приглашает меня войти, и я стараюсь игнорировать то, что Моника надолго задержалась у двери, прежде чем закрыла ее. Генри моет посуду после завтрака и улыбается при виде меня так, словно ожидал моего визита. Пока Венделл, проведя жену в гостиную, начал обсуждать с ней какое-то телешоу, я решил перекинуться парой слов с доктором. — Что с ней не так? — Это часть восстановления, мистер Малфой. Всегда есть место рецидивам. — Это моя вина? — спрашиваю, наблюдая, как Моника смотрит на пульт дистанционного управления. — Вовсе нет, — он качает головой. — Мозг довольно сложно устроен. Даже если с помощью омута памяти мы продвинемся достаточно далеко, она может регрессировать. Прошу прощения, мистер Малфой, я не должен был полагать, что вы захотите, чтобы в вашу голову проникли незнакомцы. Да почему бы, собственно, и нет. Я просто был зол. — Что случилось с ее рукой? — Боюсь, это моя вина. Она готовила мне чай и обожглась. Мне не следовало позволять ей пользоваться плитой в период восстановления. И я не могу залечить ожог магией, пока она не вспомнит про нее… Моника непринужденно хихикает, сидя перед телевизором. Венделл улыбается жене. — Венделл помнит? — Да, у него все хорошо. И… Генри, вообще-то. Он вспомнил свое имя. Генри и Джин Грейнджер. — Что сейчас требуется от меня? — Все, что ты готов дать, — отвечает доктор Фландерс с мягкой улыбкой. Наблюдаю с кухни, как Джин Грейнджер прижимает руку к виску, отчего-то хмурясь. — Все… — говорю я. И тут же вспоминаю слова их дочери. — Что угодно.

***

Я принял решение остаток дня провести с Грейнджерами в непринужденной обстановке, попивая чай и поедая конфеты. Однако, чтобы не вызвать подозрений, мне пришлось смотаться в Министерство за порт-ключом в Великобританию. В 8:45 утра я уже приближаюсь к офису «Малфой Консалтинг» со стаканом ароматного кофе для Грейнджер. Оставляю его на столе в ее кабинете и говорю Кэрри, что буду отсутствовать целый день. Вернулся на задний двор семьи Грейнджер я как раз вовремя, Джин и Генри только подали к столу бараньи отбивные. — Как прошел твой телефонный звонок? — спрашивает Джин, забирая у меня пальто. — Отлично, благодарю. В Великобритании все довольно приветливы, — усмехаюсь. Пока я мою посуду — при помощи волшебства, конечно — доктор Фландерс, не одобряя это, отвлекает Джин в гостиной. — Моника, дорогая. Мне кажется, что доктор Фландерс и Дрейк хотят показать нам нечто захватывающее. Она бросает взгляд на меня, и я быстро хватаю тарелку, парящую над раковиной. — О, в самом деле? И что же это? Фландерс усмехается. — Это напоминает фильм. Только внутри вот этой чаши, — он ставит на стол омут памяти. — Дрейк покажет, как это работает. Я смотрю на пену. Мне все еще не совсем нравится эта идея. Генри-то готов, но Джин… Она смотрит в окно, когда ей задают вопросы. Она смеется, сидя в тишине. Очевидно ведь, что у нее проблемы с основными моторными функциями мозга. Однажды она держала пульт от телевизора и в течение нескольких минут пыталась нажать на кнопки на обратной стороне. Она забыла, как держать вилку. Генри помог ей нарезать отбивные. Однако доктор Фландерс утверждает, что ее мозг сопротивляется новой информации. Каждый раз, когда у нее возникает рецидив, он улыбается и говорит, что она хочет вспомнить, но чары, блокирующие воспоминания, мешают. Мне это совсем не нравится. Она снова окажется запертой в ванной, пока муж будет успокаивать ее через закрытую дверь. В данный момент она даже не помнит, есть ли у нее дочь. — Какое странное изобретение, — произнесла Джин, увидев омут памяти. Я вытираю руки, когда она смотрит на меня и спрашивает: — Это ты придумал, Драко? Я моргаю. Драко, а не Дрейк. Она улыбается мне, и я снова вижу взгляд ее дочери. — Не совсем. Но вы увидите меня там, внутри. Э-э, в фильме… — О, как здорово! — она широко улыбается. Я подошел к шкафчику, в котором мы хранили флаконы, и взял один с наклейкой «Январь 1995 г.» Они, конечно, не смогут прочитать мои мысли, только увидят происходящее моими глазами. Доктор Фландерс объясняет им, насколько реальной может показаться картинка, однако поучаствовать в действии они все же не смогут, а люди в фильме их не увидят. Джин смеется. — Как странно, но одновременно с тем интересно. Поворачиваюсь к омуту и, прежде чем успею передумать, выливаю содержимое флакона. Джин, Генри и я наклонились и перед нашими глазами возникла библиотека Хогвартса. Я стою в центре, смотрю на самого себя, сидящего за столом в углу и усердно работающего над сочинением. Джин вздыхает слева от меня. — Какая прелесть! Как будто услышав ее, моя младшая версия подняла голову и посмотрела на стол через проход, сквозь всех нас. Генри в это время осматривает огромную библиотеку Хогвартса, его глаза светятся от восторга. Джин с улыбкой наблюдает за юным мной. А сзади них сидит растрепанная всезнайка, исследующая загадку золотого яйца. Я жестом прошу их повернуться и посмотреть на нее. Генри мгновенно поджал губы, глубоко вдохнув. Джин просто наклонила голову в сторону. Я внимательно следил за выражением ее лица. Она улыбалась. Гермиона в это время откинулась на спинку стула и схватила синее сахарное перо. Я краснею, переведя взгляд на каменные стены библиотеки, и напоминаю себе, что они не могут читать мои мысли. Генри смеется, наблюдая за дочерью. — …зубы портит, — бормочет себе под нос, а затем наклоняется ко мне и спрашивает: — Сколько ей здесь лет? — Пятнадцать, — отвечаю на автомате и прошу их подойти ближе. Джин двигается довольно быстро, а Генри делает медленные шаги, обходя стол. — Сластёна, — ласково произносит мама Гермионы, наблюдая, как ее дочь быстро что-то пишет, закусив сладкое перо зубами. В моем животе возникла некая тяжесть. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на самого себя, чтобы увидеть момент, когда я в первый раз подумал о ее губах. И это просто сбивает с толку. Животное желание отражается на моем лице. Это видно по тому, как я быстро облизываю губы, как хватаю свое перо. С ужасом наблюдаю за своей реакцией на ее движения. Окклюменция тогда мне была еще не знакома. Я не предпринимал попыток отгородиться от нее. Я напоминаю себе открытую книгу. Жду, пока этот юноша отведет взгляд, ощутив некий стыд, но этого не происходит. Мне всегда было интересно, как Блейз понял это. И теперь стало противно от того, насколько все было очевидно. Отрываю глаза, когда моя младшая копия в очередной раз облизывает губы, и смотрю на свои ноги, чувствуя лишь разочарование, отвращение и что-то вроде беспомощности. Как вдруг замечаю, что за этим же парнем, пускающим слюни на ее дочь, наблюдает и Джин. Чувствую, как мои щеки покрываются румянцем, и поворачиваюсь к Генри, чье внимание, слава Мерлину, приковано лишь к дочери. Джин улыбается мне и, указав на Гермиону, спрашивает: — Это твоя невеста? У меня перехватило дыхание. Я смотрю на нее и спустя мгновение вспоминаю, что это была моя лже-история. Молодой человек из Англии, приехавший в Австралию, чтобы провести свой медовый месяц в одиночестве. Не успеваю сообразить, что лучше ответить, как она наклоняется и шепчет: — Кажется, она тебе нравится. Я знаю. Как и все остальные. Закрываю глаза, потирая подбородок. Джин хихикает. И я посмотрел на Грейнджер точно в момент, когда она подняла глаза, поймав мой взгляд, и, быстро отвернувшись, вытерла рот и покраснела. — Ты ей тоже нравишься, — произнесла ее мама. Я закатил глаза, и спустя секунду Джин добавила: — Она сама мне об этом сказала. Генри смотрит на свою жену. Я жду, затаив дыхание. Однако она только нахмурила брови. — Венделл, — начала, уставившись внимательным взглядом на свою дочь. — Кто это? Генри подошел к ней и нежно взял за руку. — Ее зовут Гермиона. Джин прищурилась и сделала шаг назад. — Я хочу уйти. Мы можем вернуться домой прямо сейчас? И мы покинули воспоминание. Джин должна прилечь. Генри весь остаток вечера пристально наблюдает за мной.

***

Воскресенье, 5 марта 2000 г. Выходные я провожу весьма необычным образом, посещая занятия Грейнджер, на которых приветливо беседую с месье Дюбуа и подмигиваю мадам Бернар. После каждого занятия мы прощаемся, и я возвращаюсь в Австралию. В субботу у Джин случился невероятный прорыв, а вот у Генри, к сожалению, регресс. Невероятно грустно наблюдать, как они делают один шаг вперед и два — назад. К вечеру воскресенья они находятся примерно на одном уровне: знают свои настоящие имена, знают, что у них есть дочь, которую зовут Гермионой. Генри не помнит ничего больше, а Джин внезапно вспомнила, как учила своего шестилетнего ребенка кататься на велосипеде. — Она разбила коленку и плакала несколько часов. Ты правда этого не помнишь, Генри? Мужчина лишь расстроенно качает головой в такие моменты. Доктор Фландерс сказал, что мы должны дозировать воспоминания. Они должны увидеть ее на разных этапах жизненного пути, в разных эмоциональных состояниях. Я беру очередной флакон из шкафа, который когда-то с любовью назвал «Пощечина», и выливаю содержимое в омут. Она быстро приближается ко мне, и я ухмыляюсь. Как вдруг ее кулак врезается в мою скулу. Я смеюсь над собой, а Джин резко втягивает воздух, уже готовая отчитать свою дочь. Я все еще посмеиваюсь, и мы возвращаемся в реальность. Я также показал им Святочный бал, стараясь не привлекать их внимание к себе, позволяя рассмотреть, как она танцует и смеется с Крамом. Джин наклоняется ко мне, пока я смотрю на юного себя в сопровождении Пэнси. — Кто этот нахальный мальчик? — спрашивает, кивая на Крама. — Ты не пригласил ее тогда? Улыбаюсь ей. — Нет… Я был идиотом. Джин берет меня под руку. — Тому, кто умеет ждать, достается самое лучшее.

***

Понедельник, 6 марта 2000 г. Они не узнают меня утром. Доктор Фландерс успокаивает и проводит меня до двери, убеждая, что все в порядке. Говорит, что свяжется со мной через несколько дней. Однако все, что я слышу, проходя по коридору, — это дрожащий голос Джин, интересующейся, кто я и что от них хотел. Но, несмотря на это, они спросили, где их дочь. Вернувшись в поместье впервые за два дня, мне больше всего на свете хочется упасть на мою мягкую кровать и забыться сном без сновидений. Меня от спальни отделяло всего каких-то несколько шагов, как вдруг передо мной возникла Миппи. — Мастер Драко! Госпожа беспокоится! Вас не было дома все выходные! Закатываю глаза, думая только о зелье сна, которое лежит в комоде, и следую за маленьким эльфом в гостиную, где мама читает книгу. Она даже не оторвала глаз от страницы. — О-о, ты жив. Прекрасно. — Привет, мам, — киваю ей. — В течение трех дней я отдавала твои обеды бездомным. — Ты лично раздавала еду? — я в удивлении поднимаю бровь. — Твой отец сегодня утром вернулся в Азкабан. Киваю. — Вы помирились? Киваю, а она хмурится, глядя на меня. — И? — Что и? — я пожимаю плечами. — Мы помирились. У нас впереди очень важная неделя, — смотрю на ковер, себе под ноги. — Я… Я работаю над одним проектом для нее, — смотрю на маму, и она жестом показывает, что ждет продолжения. — Я был в Австралии. Один доктор работает с ее родителями над тем, чтобы вернуть им воспоминания. Ее ресницы затрепетали, а рот открылся в изумлении. — И это работает? Ты уверен, что доктор знает, что делает? Я думаю о том, как Джин плотно запахивает домашний халат, глядя на меня, как на навязчивого. — Да, — отвожу взгляд в сторону. — Они довольно милые люди. Не могу дождаться, когда познакомлю тебя с ними. Мама улыбается. — Ну если у тебя такой туз в рукаве, вряд ли ты нуждаешься в этом. Она достала из кармана мантии маленькую золотую коробочку, открыла ее и поставила на край стола. Обручальное кольцо Малфоев. — Без проклятия, — говорит мама. Я пытаюсь не смотреть на кольцо. — Это не… Не то, что мне нужно. Не сейчас, — поджимаю губы. — Ты же помнишь ее слова. Она этого не хочет. Мама смотрит на меня, наклонив голову, после чего закрывает коробочку, встает и подходит ко мне. — Думаю, ты будешь удивлен ответом, если спросишь ее сейчас. Она кладет коробочку в мою ладонь и уходит.

***

Понедельник, 6 марта 2000 г. Двери лифта открываются, и она, увидев меня, мягко улыбается. — Доброе утро, мистер Малфой, — бормочет она, принимая стакан кофе из моих теплых пальцев, и позволяет провести себя до кабинета. — Тебе понадобится моя помощь до того, как мы отправимся в Министерство? — Нет, — выдыхает она. — Мне только нужно собрать все свои записи. — Я сегодня займу Скитер. Не волнуйся о ней. Она кивает. — Увидимся через двадцать минут, — и исчезает в своем кабинете, едва коснувшись моей руки. Она уже больше беспокоится, когда я прихожу за ней. В ее кабинете я также встретил Блейза и с любопытством посмотрел на него. А она, не глядя ни на кого из нас, тихо вышла и направилась к лифтам. Мы с Грейнджер и Уотерстоун, миновав главный вход Министерства, спускаемся в подземелья, к залам суда. В этот момент я окончательно убедился в том, что Уотерстоун не способна понимать намеки. Она то и дело говорит о членах Визенгамота, их семьях, где они проводят обсуждения, в каких ситуациях предпочитают зрительный контакт. И все это, кажется, поражает Грейнджер. У нас осталось около десяти минут в запасе, а она выглядит так, словно не может на чем-то сосредоточиться. — Корнелия, — перебиваю ее, и Уотерстоун, наконец, замолкает. — Знаете, что было бы наиболее полезным сейчас? — включаю все свое обаяние и произношу: — Думаю, всем стало бы легче, если б мы узнали, когда все начнется. Она смотрит на меня так, словно я подсказал ей великолепную идею. — О, конечно. Пойду узнаю, возможно, смогу понаблюдать со стороны за членами Визенгамота. Слава Мерлину. — Спасибо. Отличная идея. Она оставляет нас в покое и поднимается на лифте наверх. Я же стою напротив Грейнджер, опираясь о стену, засунув руки в карманы. Она кусает нижнюю губу и рассматривает каменный пол. — Волнуешься? Она слегка ухмыляется. Значит, да. Я наблюдаю за ее мыслительным процессом. Она выглядит великолепно. Даю ей возможность подумать. Опускаю взгляд на ее туфли и с любовью вспоминаю ту уродливую обувь с моего заседания. Очевидно, Пэнси хорошо на нее повлияла. — Я хочу быть с тобой. Эти слова поражают меня, как гром среди ясного неба. Я едва могу поверить, что она только что их произнесла. — Я хочу встречаться с тобой. На публике. Не только в обеденный перерыв в твоем кабинете. Сглатываю застрявший в горле комок, вслушиваюсь в ее слова, пытаясь понять их смысл. — Я хочу войти в МКГ с тобой, как твоя пара, и выяснить, что делать с Любовным контрактом… Ее голос уверенным эхом отражается от каменных стен подземелья. И мне становится страшно. Что, если это всего лишь сон? Что, если я сейчас открою глаза и все исчезнет? — Я хочу отправиться с тобой на ужин в ресторан, и чтобы нас поймали вездесущие камеры «Пророка». Хочу держаться за руки на пути к точке аппарации… Как будто мы хотим одного и того же. Как будто мы оба не понимаем, почему не делаем все эти вещи… — Я хочу снова провести с тобой ночь… И каждую следующую ночь после… Да я привяжу тебя к кровати! — Хочу еженедельно обедать с твоей матерью… Она была бы рада. — Позволить Миппи готовить мне тыквенный суп… Этот чертов суп. Мы будем есть его каждый день, если ты захочешь. — И часами пропадать в твоей библиотеке… Ее голос дрожит. Я должен был догадаться, что даже в этот момент она упомянет библиотеку. Должен был рассказать ей все еще много лет назад… — Я хочу быть твоей женой. Мое горло сжимается от нехватки кислорода. Я не в силах пошевелиться. — Просыпаясь, видеть тебя рядом каждое утро, сыграть свадьбу в твоем саду… и править этим чертовым миром вместе с тобой, наконец. Где-то играет мелодия, кто-то поет ее голосом… Бледно-розовый, глубокий синий, золотой — все цвета смешались в карусель. Лавгуд была права. Эти ауры… Они везде. — И я не знаю, в какой момент все настолько запуталось, и понятия не имею, что теперь со всем этим делать. Но это всё, чего я когда-либо хотела. Где чертово кольцо? Почему его нет, когда оно так нужно? Вот так всегда… Ее голос дрожит, но она не останавливается. — Когда ты спрашиваешь меня, почему я сделала то, что сделала, мне хочется ответить, что это все было потому, что я люблю тебя, — мой пульс на пределе человеческих возможностей. Сердце бьется о ребра, норовя вырваться наружу. — Что все было ради тебя. Это никогда не было правильным решением, — она смеется, вероятно, сама над собой. — Это было потому, что я люблю тебя. Я и подумать не мог, что она это скажет. Никогда даже не надеялся, что эти слова слетят с ее уст, прозвучат этим голосом, который мучил меня во снах все эти годы, утешая, пока я кричал и плакал в своих кошмарах. Это изысканный звук. Словно ты впервые слышишь песню и принимаешь решение, что с этого момента хочешь слушать ее до конца своих дней. — Я хочу узнать всего тебя, — она все еще говорит, и я просто не понимаю, почему мы до сих пор не обнимаемся. — Хочу знать о тебе всё. Понимаю, что должна спрашивать, но я хочу иметь такую возможность. Я хочу, чтобы ты мог прямо отвечать на мои вопросы, — она отвлеклась от темы. — Но если есть что-то, что ты не можешь мне рассказать, я имею в виду, не сейчас, а вообще… Давай придумаем какой-то знак рукой или еще что-то в этом роде… Я отрываюсь от стены, когда понимаю, что она ждет этого. Я должен остановить этот бессмысленный монолог. Приближаюсь к ней, испуганно смотрю в ее лицо и все еще боюсь, что мне это снится. Но у нее по щекам текут слезы, словно она только что боролась за самое ценное в своей жизни. Я делаю шаг навстречу ей, а она глубоко дышит, ожидая моей реакции. — Спроси, — умоляю ее. — Задай мне любой вопрос прямо сейчас. Она смотрит мне прямо в глаза и произносит: — Почему ты не выдал меня той ночью? В Малфой-Мэноре… Я толкаю Грейнджер к стене и упираюсь руками по обе стороны от нее. Она откидывает голову назад и внимательно смотрит на меня. Ухмыляюсь. — Это было правильным решением. Она моргает, глядя на меня. Ее губы медленно растягиваются в широкую улыбку. Слезы все льются, а она смеется, закинув голову назад. — Мерлин, я тебя ненавижу. Улыбаюсь. — Я тоже тебя люблю, Грейнджер. Это должно было быть сложно, разве нет? Не так просто… Я целую ее, прижимая к себе. Скольжу рукой вдоль ее позвоночника, ее влажные от соленых слез губы прижимаются на мгновение к моим. — Прости. Вероятно, это уже перебор. Про свадьбу и каждую ночь… О нет, нет, Грейнджер, не смей. — Ну, не знаю… Думаю, что сад Малфой-Мэнора свободен в эти выходные. Она смеется, словно я пошутил. В пустом коридоре раздался звонок прибывшего лифта, и я быстро целую ее, после чего убираю руки прочь. Уотерстоун приближается к нам и на ходу объявляет, что они готовы нас принять. Грейнджер смахивает слезы, вытирает потекшую тушь и подходит к дубовым дверям. Она бросает быстрый взгляд в мою сторону и, покраснев, мягко улыбается. Восхитительно. Дверь закрывается, и я жду. Жду ее. Что для меня каких-то несколько часов ожидания после всего, что было?

***

Мы отправляемся на обед. Она без устали болтает и, в конце концов, говорит, что заплатит за нас. Блеск. Во вторник я вместе с ней посетил мадам Мишель, которая все время слегка мне улыбалась. Теперь они все мне улыбаются. Девушки в офисе. Келси, которой всегда все известно. Они все ухмыляются, опустив глаза на документы, когда я провожаю Грейнджер к ее кабинету. И я ухмыляюсь им в ответ. В среду вечером мы поужинали в прекрасном итальянском ресторанчике. — Не хочешь ли ты зайти ко мне? К ней… Туда, где на ее кровати ее собственные простыни пахнут ее запахом… Я вздыхаю. — Как бы сильно мне ни хотелось, я не могу. Мне еще надо в офис заскочить, — ложь дается мне довольно легко. — Тебе нужна моя помощь? Смотрю на нее и изо всех сил стараюсь держать язык за зубами. — Пока нет. Но, возможно, скоро она понадобится. Она кивает, и я нежно целую ее губы. Пальцы Грейнджер касаются моей челюсти, и я отстраняюсь, прежде чем решусь провести с ней всю ночь. Как только она исчезла, я аппарировал в Хитроу.

***

Пятница, 10 марта 2000 г. Доктор Фландерс и Грейнджеры остановились в одном гостиничном номере неподалеку от офиса МКГ. Сегодня я не проводил ее до кабинета и не встретил у подземелий Визенгамота, где выдаются решения суда. Это утро я провел с ее родителями. Им удалось сохранить свои воспоминания в течение четырех дней. Они пережили довольно стрессовое путешествие маггловским способом (хотя доктор Фландерс и утверждает, что перелет прошел спокойно, я все же убежден в обратном). Они приняли решение закрыть «Сластёну», выставить магазин на продажу и официально вернуться в Англию. Я дал время Грейнджерам подумать, хотят ли они жить в своем старом доме, но на всякий случай уже сейчас отправил туда команду профессионалов, чтобы избавиться от моей крови и магических надписей. Визенгамот принял положительное решение по делу оборотней. Естественно, иначе и быть не могло. Накануне мне написал отец. Сказал, что у него есть все основания полагать, что большинство членов проголосовало «за» только из-за ее присутствия. А остальные — просто слабоумные придурки, которым необходимо было заранее отправить письма и подписаться нужной фамилией… Я только закатил глаза, прочитав это, и бросил пергамент в огонь. Днем я встретил Грейнджер у входа в офис, взял ее за руку и повел к лифтам. — У меня есть для тебя сюрприз, — Мерлин, хоть бы все получилось. — Надеюсь, приятный? Киваю. — Я был шокирован, узнав, что он уже готов, — мы с доктором Фландерсом планировали сделать это в воскресенье, но он сказал, что время пришло. — Что ж, я очень хотел бы, чтобы ты получила его сегодня, в честь твоего триумфа в суде. — Э-э… Спасибо… — заикается она. — У меня нет слов. Ты сам это сделал? — Нет, — просто подожди, нетерпеливая ты ведьма. — Немного отремонтировал, если быть точным. Она не сдается. А я говорю, что даю ей выходной после обеда, от чего она явно не в восторге. Нехотя отстраняюсь, прошу ее зайти в свой кабинет и не возвращаться какое-то время. Сделав глубокий вдох, я отправился на собрание. Мы сразу начали обсуждение. Мокридж, весьма довольный собой, продемонстрировал финансовый прогноз на второй квартал. Я думаю о программе интеграции магглорожденных, о том, сколько денег может понадобиться для ее внедрения, как вдруг дверь конференц-зала открывается. О, черт возьми. Она идет ко мне, игнорируя всех присутствующих в этой комнате. Что-то пошло не так? Где доктор Фландерс? Она тянется ко мне — чтобы задушить? — и резко впивается в мои губы, прижавшись всем телом. Я схватил ее, зарывшись в мягкие кудри, когда почувствовал улыбку сквозь поцелуй. Она с ухмылкой отстранилась и попыталась, сохранив все свое достоинство, обратиться к присутствующим. — Мы с Драко Малфоем встречаемся. Мы… Э-э… Парень и девушка, — она заикалась, при этом заливаясь краской. — Так что нам всем тут следует… пересмотреть Любовный контракт. Или вообще отменить его, как мне кажется. Блейз радовался громче всех. Девушки тихо хихикали. — Потому… Потому что я люблю его, — сказала она, и я ощутил на себе множество заинтересованных взглядов. — А он любит меня… Я так думаю… — Да, люблю, — странное ощущение радости рвется наружу из моей груди. — Что ж… Не буду вас отвлекать. Продолжайте. Меня ждет ужин с родителями. Она попрощалась со всеми и ушла в сопровождении любопытных глаз. Сложилось впечатление, что только Мокридж в действительности не понял, что только что произошло. Закончив собрание, я быстро встал и побежал в свой кабинет, все еще краснея и улыбаясь. Блейз последовал за мной и, что-то закричав, прыгнул мне на спину. — Мерлин, Блейз! — Ты сделал это! Тебе удалось подцепить Золотую девочку, чувак! — Отвали! — О, она — просто бестия! У нее, должно быть, есть за что подержаться… Я сбрасываю его с себя, и он толкает меня на диван, вдавливая колено в мою грудь. Собираюсь схватить и выкрутить его сосок, чтобы слез с меня, а он рычит. — Если ты, блять, посмеешь, — шипит Блейз, — сделать шафером Поттера, а не меня, — рычит, и я в ужасе смотрю на него. — Я убью тебя в стиле Забини! А потом женюсь на твоей маленькой сексуальной вдове и трахну ее на каждом дюйме поместья Малфоев… — Что за бред, Блейз! — Я просто хочу прояснить… — Да, да, да! Ты - шафер! — Я, черт побери, шафер! — Да! Ты - шафер! Он слезает с меня, и я широко улыбаюсь. — Отлично. Теперь, когда все самые важные вопросы улажены, я должен обсудить с тобой одного потенциального клиента. Он садится в кресло, подогнув под себя одну ногу, и я, собравшись с мыслями, занимаю место напротив него.

***

Договариваюсь о встрече с Поттером и Джинни Уизли. Доктор Фландерс считает, что нужно больше воспоминаний. Особенно будут полезны люди, кто видел ее с родителями. Поттер заканчивает приготовление ужина, параллельно болтая с нами, интересуется доктором и его методикой, а Джинни Уизли не может перестать улыбаться, глядя на меня. Это нервирует. Мы сидим за небольшим обеденным столом, и я стараюсь не замечать мелких деталей в комнате, кричащих о том, что здесь живет Гермиона Джин Грейнджер. Книги, картины, маггловские вещи, которыми вряд ли когда-то станет пользоваться Джинни Уизли. — Значит, завтра? Если вы не заняты? — Договорились, — Поттер усмехается. — Это так… необычно, Малфой. То, что ты сделал. — Я ничего не сделал. Просто… заплатил нужному человеку, — я в последний раз осматриваю квартиру и уже собираюсь уходить. — Ты не останешься на ужин? — интересуется Поттер. Нет, не после того, что устроил мне Блейз сегодня днем. — Гермиона скоро вернется, — Джинни хитро улыбается. — Я не хочу мешать… — О, Драко, дорогой, мы практически одна семья, — говорит Уизли, подражая, вероятно, в этот момент своей матери. Ее глаза сверкают. — Кроме того, я должна узнать все о твоих намерениях. Сглатываю. Именно по этой причине я никогда не хотел иметь братьев или сестер. — Мы с Грейнджер уже все обсудили, — бросаю я, все еще намереваясь уйти. — И мы… хотим одного и того же. Поттер кивает, пытаясь уловить суть разговора, а Джинни Уизли быстро встает. — Когда ты сделаешь предложение? Я недоуменно моргаю. — Э-э… Я думаю, что еще рановато для этого… — Оно у тебя с собой, не так ли? — шепчет Уизли, затаив дыхание. — Не понимаю, о чем ты… И она набрасывается на меня. Прижимает к стене и начинает шарить по моим карманам. — О! Уизли! Какого черта? Поттер пытается ее остановить, но ведь эта ведьма выросла среди шести братьев. Хватаю ее за руки, и она мгновенно отвешивает мне смачную пощечину, после чего продолжает поиски. — Поттер! — смотрю на него, моля о подмоге, а он только беспомощно пожимает плечами. На секунду я уступил Джинни Уизли. — Ага! И она держит в руках маленькую золотую коробочку, спустя секунду открывает крышку и задыхается. Отходит от меня, все еще глядя на кольцо. Поттер заглядывает через ее плечо, и его брови ползут вверх. — Охренеть, Малфой, — произносит она. — Я не собирался делать предложение сегодня. Просто… — О, нет, ты должен сделать это сегодня! — Уизли поднимает на меня глаза, озорные и горящие. Я качаю головой. — Нет… Я бы хотел обсудить это с Генри. Но для начала он должен все вспомнить, — опускаю глаза в пол. — Я провел с ними много времени и считаю, это правильно… Я замолкаю и, встретившись взглядом с Поттером, замечаю там нечто… действительно отвратительное. Нечто вроде гордости, принятия или… дружбы. И это ужасно. Уизли передает кольцо Поттеру со словами: — Гарри, быстро. Испеки пирог. Мы спрячем кольцо, сядем все вместе ужинать и… — Извините! — я задыхаюсь от неслыханной наглости. — Ничего подобного не будет! Ключ проворачивается в замке входной двери, и мы начинаем судорожно бросать друг другу коробочку с кольцом. Грейнджер уже толкает дверь, и Уизли бросается на нее с объятиями, пока я прячу коробочку обратно в карман, накладывая на нее заклинание отвода глаз. Мы рассказываем ей, что завтра у них состоится встреча с ее родителями и доктором Фландерсом. Ее глаза неотрывно следят за мной. Уизли это замечает и тут же уволакивает куда-то Поттера, который протестует, ведь только что приготовил ужин. И мы остались одни. В ее квартире. В ее крошечной квартире. — Разве я не плачу тебе, Грейнджер? Думаю, с зарплатой Уизли и твоим мизерным доходом вы могли бы улучшить свои жилищные условия. — Мне нравится эта квартира, — раздраженно отвечает она. — Тем более, я дома провожу немного времени. И я планирую не останавливаться на этом. Усмехаюсь ей и говорю: — Ты рассекретила наши отношения на весь офис сегодня. — Да. Я действительно это сделала, что-то не так? — она все еще немного нервничает, и это заметно, поэтому я подхожу и нежно ее обнимаю. — Обсудили отмену Любовного контракта или твою отставку? О, да она шутит. Улыбаюсь, коротко ее целуя, и она притягивает меня еще ближе. Мне хочется целоваться с ней. Целоваться без устали, по-настоящему, но она отстраняется. — Ты показал моим родителям свои воспоминания? Смотрю на нее и мысленно пытаюсь перебороть груду кирпичей, которая уже норовит превратиться в массивную стену. — Несколько из них. Почти все уже заглянули в мои мысли, и я подумал, почему бы и нет? Она мягко улыбается, и я целую ее шею, находя ее кожу такой же сладкой, какой я ее и запомнил. — Какие именно воспоминания? — Ты бы не хотела этого знать. Совершенно точно могу сказать, что она хочет задать мне еще миллион вопросов. Однако Грейнджер берет себя в руки, проводит пальчиками по моим волосам и тихо шепчет: — Спасибо, Драко. Спасибо, что вернул мне их. Я прижимаюсь к ней бедрами и сквозь улыбку отвечаю: — Конечно. Это было правильным решением. Она слегка толкнула меня в плечо, покраснев. А я смеюсь и прижимаю ее к стене коридора. Она пытается сопротивляться, чертыхается, пока я не затыкаю ее поцелуем, и мы растворяемся в объятиях друг друга. Мои руки скользят по ее талии, опускаясь все ниже. Она издает негромкий стон мне прямо в рот, и я прокладываю дорожку из поцелуев вниз, к шее, и нежно шепчу на ухо: — Покажи мне свою спальню, Грейнджер. Она оставляет на моих губах короткий поцелуй и, взяв за руку, тащит по коридору. У меня не было возможности осмотреть ее комнату, так как она мгновенно толкнула меня на кровать, оседлала и впилась губами в мои губы. Я смеюсь оттого, что именно сегодня она могла уговорить меня на нечто медленное, мучительно-сладкое и нежное, но эта ведьма сумасшедшая. Мои руки скользят по ее ребрам, опускаются ниже и хватают за упругую задницу. Что… Она рычит мне прямо в рот. Сжимаю ладони и рисую на платье круги. Она задыхается, ерзая на моих коленях, пытаясь придвинуться ближе. Ее грудь врезается в мою, а бедра широко раскрываются, прижимаясь к моему члену. Она сжала руками мою голову и углубила поцелуй, мои ладони скользят по ее платью в поиске молнии. Мой член слишком напряжен, а она все ерзает… Сколько раз я дрочил, представляя это? Самая любимая моя фантазия. Гермиона Грейнджер сидит на мне верхом, ее пальцы пронизывают мои волосы. Провожу руками вновь по ее бедрам, и она, задыхаясь, бормочет мне прямо в губы: — Прикоснись ко мне. Она такая мокрая… Дотрагиваюсь до нее сквозь трусики, и она стонет, целуя меня в шею, скользя руками в поиске пуговиц на моей рубашке. Мой большой палец плотно прижимается к ее клитору, медленно его массирует, и это заставляет ее содрогнуться. Лишив меня рубашки, она сама начала раздеваться. Платье расстегивается спереди. О, да… Наблюдаю, как непослушные пальцы обнажают ее тело, в то время как она горячим дыханием обдает мою шею. Платье летит на пол, и я нажимаю на клитор сильнее. Она дрожит, не в силах совладать со своими руками. Атакует мой рот, кусая губу, врезаясь в зубы, прижимается ко мне, и ее бедра начинают двигаться в такт моей руки. Второй рукой сжимаю ее бедро, и она стонет мне в рот. — Драко, пожалуйста… Моя рука мне больше не подвластна, она отодвигает трусики в сторону и скользит внутрь нее. Я чувствую себя дома… Словно так и должно быть. Выдыхаю, не в силах остановить эту пытку, и она начинает задыхаться. Стонет, когда я добавляю еще один палец. — О, Мерлин… Ее губы раздвинулись, глаза зажмурились. И когда я вколачиваюсь в нее, потирая большим пальцем клитор, наблюдаю, как она закинула голову в немом крике. Постепенно ее лицо расслабляется, глаза открываются и встречаются с моими. — Ты такая красивая. Ее глаза мгновенно темнеют, наполняясь то ли страстью, то ли похотью, зубы прикусывают нижнюю губу. Это был не совсем оргазм, но тоже нечто приятное для нее. Нечто, что ей дал я. У нее перехватывает дыхание, руки касаются моих плеч, бедра прижимаются к члену, и она впивается зубами в мою шею. Ее пальчики тянутся к пряжке моего ремня, и я улыбаюсь в ее волосы. Грейнджер слезает с меня, ей необходимо больше пространства, чтобы снять с меня брюки. Я закрываю глаза, когда она нежно касается языком моей шеи, повторяя мои движения. Отстраняется на мгновение, чтобы стянуть брюки с моих бедер, и я усмехаюсь такому рвению. В горле застрял комок, когда, открыв глаза, я увидел ее, сидящей между моих ног. Ее руки тянут вниз боксеры, и ее глаза встречаются с моими. — Что ты делаешь? Она нервно сглатывает и отвечает: — Думаю, я знаю, что надо делать. Я… немного почитала. Качаю головой, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить ей, что это сорвет мою крышу окончательно. Я лишусь контроля. — Ты не… — …должна, — заканчивает она за меня. — Знаю. Но я хочу. Кажется, у меня поднялась температура. Гермиона Грейнджер стоит передо мной на коленях и собирается отсосать мне. Мои губы дрожат. Она читает меня, словно одну из своих книг, хмурит брови и произносит: — Почему ты боишься? Я открываю рот не в силах произнести и слова. Это невозможно… объяснить. То, как работает мой мозг. То, что вещи должны оставаться в своих коробках, и то, что…это… должно быть заперто на самой глубине. Я помню часы, которые со мной проводил Северус в попытке извлечь из моего разума самые агрессивные и чисто сексуальные фантазии. Было бы странно обнаружить, что ты не испытываешь к ней желания, — однажды сказал он. — Это слишком, — произношу я, чувствуя, как желудок в этот момент завязывается в тугой узел. Она улыбается, аккуратно меня поглаживая, и мягко говорит: — Хочешь, чтобы я сделала это медленно? — подмигивает. Дразнит, возможно, но спрашивает совершенно искренне. Я касаюсь ее лица, провожу пальцами по волосам и отвечаю: — Хочу. Безумно. Она улыбается и наклоняется к моему члену. Я не могу дышать. Она смотрит на меня. И кончик ее языка облизывает мою головку. Тепло. И влажно. Она моргает, глядя на меня широко раскрытыми глазами, и спрашивает: — Скажи, что тебе нравится? Что мне действительно нравится? — Ты, — мой голос дрожит. Медленная улыбка расползается по ее лицу, красивый румянец появляется на щеках и на шее — это все, что я успеваю заметить, потому что спустя мгновение она размыкает губы и берет мой член в рот. Я задыхаюсь, и мои пальцы зарываются в ее непослушных кудрях. Я думаю о сахарных перьях, о суповых ложках… Мой кулак выпускает ее волосы. Нет. Я не причиню ей вреда. Вместо волос сжимаю простыни под собой. А она скользит ртом по моему напряженному члену, помогая себе рукой. Касания почти невесомые. Дразнящие… Чувствую, как ее язык нервно дергается. — Соси, — требует мой хриплый голос. И когда она это делает, у меня вырывается стон, я закрываю лицо руками, словно беспомощный, когда она ускоряется. Мое дыхание частое и тяжелое только от одной мысли, что она стоит на коленях с моим членом во рту. Гермиона Грейнджер разгадала и эту загадку. Она берет его в рот и сосет, жадно втягивая в себя, одной рукой сжимает мое бедро, а второй — член у основания. Такое ощущение, что это никогда не кончится. Я стону в ладонь, борясь с желанием врезаться в нее по самое горло. Она, наконец, останавливается, переводит дыхание… Я хочу сказать, что у нее все хорошо получается, но она уже опустилась и снова сосет, яростно вбирая в рот мой член. — Блять… Тру пальцами глаза и смотрю на нее сверху вниз — покрасневшие щеки и опухшие губы. Она игриво ухмыляется. — Скажи мне, я правильно делаю? Глубоко вздыхаю, когда она опускает голову, не сводя с меня глаз, высовывает язык и обводит кончиком головку члена. Издаю низкий стон, когда она проводит языком от самого основания вверх, после чего облизывает губы. Я врезаюсь пятками в пол, мои бедра так и просят толкнуться вперед. Ее губы плотным кольцом сжимают мой член, и она, наблюдая за моей реакцией, шевелит языком, массируя уздечку. Мои руки уже тянутся к ней, но на полпути замирают и падают, сжатые в кулаки, на кровать. Она слишком быстро учится. Смотрит на меня, сверкая глазами, и берет его глубже. Ее язык описывает круги на чувствительной головке. Это просто головка… Она мягко всасывает ее, и мои яйца напрягаются. Я подаюсь бедрами вперед, ее глаза расширяются, а язык скользит по всей длине члена. Я толкаюсь ей в рот. Но прежде чем успеваю извиниться, она принимает правила этой игры. Моя рука тянется к ней. Я пытаюсь остановить ее, хватая за волосы. И вот… Она тяжело дышит, пока я целую ее грудь, стягивая лифчик и всасывая набухший сосок. Словно издалека слышу собственный голос. — …хочу, чтобы ты делала это каждое утро и каждую ночь. Я буду трахать твой невозможный ротик по десять раз в день, Грейнджер. Она смеется и стонет одновременно, зарываясь пальцами в мои волосы. Стягиваю ее трусики и приставляю член ко входу влагалища. Ее ногти впиваются в кожу моей спины, и я легко проскальзываю внутрь. — Да, как хорошо, — бормочу я. — Оральный секс это твое, Грейнджер. Она смеется. — Да что ты… О! Сегодня я обращаюсь с ней грубее, чем раньше. Она слишком мокрая, течет вокруг моего члена и выдыхает мне на ухо восхитительные звуки. Мои бедра врезаются в нее, шлепки двух мокрых тел раздаются по всей квартире, мой член наполняет ее во всю длину. Я замираю на мгновение, снова вспоминая ее губы, думаю о том, что мог кончить ей в рот… — Блять, блять, — и она выгибает спину, с ее губ слетает волшебный стон. — Я люблю тебя, — шепчу ей в шею, и она дрожит подо мной, сжимая мою талию ногами, пульсируя вокруг моего члена. Я не замедляюсь. Просто не в силах остановиться. Ее мышцы сокращаются вокруг меня, она лежит, задыхаясь, когда я толкаюсь в нее. Мои пальцы запутались в ее волосах, мое лицо зарылось в этих кудрях, ее стоны отдаются глухим эхом в моей голове. Мне не хватает воздуха, наши мокрые тела скользят, прижимаясь друг к другу. Ее рука тянется к моему затылку, и я замираю внутри нее, навалившись всем телом на Грейнджер. Она даже может кончить снова, пока я изливаюсь в нее. Задыхаюсь от нехватки воздуха в ее волосах. Остаюсь в ней, пока она не начинает пульсировать в очередной раз, сжимая мышцами мой член. Откинувшись на спину, я смотрю на потолок ее спальни. Она прижимается ко мне и говорит: — Так тебе нравятся минеты, не так ли? Я смеюсь. Собираюсь уже сказать что-то о том, что намереваюсь выполнить свою угрозу про десять раз в день, как вдруг замечаю интерьер ее спальни. — Грейнджер, — начинаю я, поднимаясь и осматриваясь. — У тебя ремонт не закончен? — Что? — выдыхает она и следит за моим взглядом. Ее стены… Они совершенно пустые. Лишь несколько гвоздей, на которых, предположительно, висели когда-то картины. Сейчас они сложены в углу ее комнаты. Спальня абсолютно чиста. — Можно было подумать, что после стольких уроков месье Дюбуа ты узнала хоть что-то о декорировании. — О, — протягивает она, нервно посмеиваясь. — Раньше тут… Неважно. У меня кое-что висело на стене, но я сняла это некоторое время назад, — она сидит в центре кровати в одних трусиках. — И не удосужилась до сих пор вернуть картины. Замечаю, что она пристально смотрит на одну из стен. — Что это было? Краснеет. — Ничего. Я просто… — отводит взгляд и кусает губу. Я кончиком пальца касаюсь ее подбородка. — Говори же. Краснеет пуще прежнего, закатывает глаза и встает. — У меня… была… Стена. — Стена? — переспрашиваю, наблюдая, как она подходит к своему старому хогвартскому сундуку, что стоит в углу комнаты. — М-м-м… Я просто… — она смотрит на меня. — Я ведь говорила, что хочу узнать тебя. Хочу понять тебя, — киваю, глядя на нее. — Вот… У меня тут есть… — она качает головой и лезет рукой в сундук, после чего достает фотографию, на которой изображены мы с моей матерью в Фортескью. — Я сохранила некоторые. Пыталась составить некий график… — смеется. — Это глупо, знаю. Я встаю, надевая на ходу боксеры, и подхожу к ней в надежде, что она не захлопнет сундук. Она кусает губу, и я могу рассмотреть там газетные вырезки. Те же самые, что лежат на дне коробки у меня дома, спрятанные под ее трусиками с попечительского бала и ее зеленым лифчиком, который она, вероятно, не нашла, убегая. Улыбаюсь, но она, скорее всего, думает, что я смеюсь над ней. — Не хочу показаться странной. Просто… я пыталась понять тебя. Пыталась проследить за ходом событий, — я смотрю на нее, и она продолжает: — Твоя кровь на стенах моей гостиной. Аукцион, — мой глаз дергается, и она нежно касается меня, желая успокоить. — Я просто хотела узнать тебя. Ее глаза горят. И они мои. Я навсегда в их плену. Целую ее. Аккуратно тянусь к своей палочке, стараясь, чтобы кольцо не выпало из кармана. Еще не время. И прикрепляю наш снимок с Фортескью на ее пустую стену. Она наблюдает, как остальные фотографии и вырезки вылетают из сундука и приклеиваются к стене, воссоздавая ее временную шкалу. Она с любопытством следит за мной. И я улыбаюсь. Теперь я готов. — Давай начнем с начала, — говорю и беру ее за руку.

***

Воскресенье, 1 сентября 1991 года Под перестук колёс Хогвартс-экспресс несёт нас в сторону Шотландии, и я не в силах держать себя в руках и не рассматривать каждого, кто зашел в наше купе. Блейз Забини довольно странный парень. Он явно любит вычислять, что движет другими людьми. Тео Нотт чуть проще, а мысли Крэбба и Гойла вообще лежат на поверхности. Но Пэнси Паркинсон и Дафне Гринграсс действительно неплохо было бы найти отдельное купе. Всемером, да ещё и с ними, здесь просто невыносимо. Они без устали обсуждают цвета лаков для ногтей и «Ведьмополитен», но на самом деле им интересен только Тео. Забини интересуется виноградниками моей семьи, а я ни черта о них не знаю. Дверь купе распахивается, и к нам заглядывает девочка нашего возраста. В течение первых нескольких секунд осматривает пол, пока мы ждем, чтобы она заговорила. Её… так много. В ней словно всё и сразу. Её волосы странным образом растрепаны, так, будто их наэлектризовали. Когда она открывает рот, становится ясно, что её зубы чуть большего размера, чем нужно. Её глаза, когда она поворачивается ко мне, широко распахнуты и кажутся чересчур темными. Она… необычная. И явно не воспитана должным образом, если позволяет себе так выглядеть в свой первый учебный день, громко открывать двери чужого купе и не представляться. — Кто-нибудь видел жабу? — сначала она поворачивается к Блейзу. Он поднимает бровь, глядя на неё. И я чувствую, что мы с Забини всё еще не выяснили, кто из нас возглавит эту стаю, поэтому, не упуская возможности и опередив его, отвечаю: — Только что наткнулся на одну. Гринграсс хихикает. Гойл ржёт рядом со мной. А девочка, которой слишком много, смотрит на меня, приоткрыв рот, вероятно, от моей наглости. Я ухмыляюсь. Она поднимает бровь. Не впечатлилась? Ну надо же. В глубине её глаз загораются огоньки, она явно готова сражаться со мной. — Очаровательно, — произносит, оглядывая меня с головы до ног. А потом поворачивается к остальным и добавляет: — Мальчик, по имени Невилл, потерял свою любимую жабу. Она говорит, в каком купе находится этот Невилл, на случай, если жаба найдётся. Затем представляется Тео, когда он протягивает ей руку. Хмурится в сторону Паркинсон, когда та не пытается поддержать знакомство. Но она не смотрит больше на меня. — Грейнджер-зельевар твой родственник? — зачем-то спрашиваю ее. Пристальный взгляд этой девчонки пробегает по моим волосам, после чего встречается с моим. — Нет. Мои родители магглы. И что-то мгновенно гаснет в моей груди. Тухнет, ещё даже не успев разгореться. Все, сидящие в купе, отодвигаются и отворачиваются. И она это чувствует. Я замечаю, как плотно сжимаются её губы и подрагивают колени, когда она прощается, не глядя мне в глаза. Дверь закрывается. Обычные люди плачут. Они чувствуют, что их оскорбляют и уходят. Я всегда был хорош в оскорблениях. И точно знаю, как это работает. Когда поезд останавливается, я всё ещё думаю о её огне, думаю о том, как заставить её плакать, а не бросать мне вызов. Куда я должен надавить? Где ее больное место? Распределяющая Шляпа отправляет Гермиону Грейнджер в Гриффиндор, её галстук меняет цвет. И это решение абсолютно логично.

Несомненно, вскоре она станет Золотой девочкой. Маленький храбрый лев.

Конец.