Иной

Возвращаться в родной городок было сложно. Место, где прошла вся жизнь, где были пережиты и первые радости, и первые обиды, сейчас казалось чем-то чужим, незнакомым. Маг тряхнул головой. Нет, изменился не город — он сам. Его путешествие заняло всего полгода, но перечеркнуло всю прежнюю жизнь, оставив ее жизнью того мальчишки, который только жаждал получить силу. Тот мальчишка умер, когда родился маг. Тот мальчишка был слишком доверчив, наивен, слишком легко всех прощал и слишком жаждал чужой похвалы. Магу это всё было неинтересно и ненужно. Изменилось тело, налившись силой, изменилось сердце, закрывшись от всего, что не может принести пользу. Вместе с магией по жилам потекли холод и равнодушие. Не было больше нужды в чьем-то восхищении, одобрении — всё это и так отныне всецело и безраздельно принадлежало ему. Единственный маг в городе — он не сомневался в грядущем успехе и уважении. Учение, которое он постиг, открывалось далеко не всем; настоящих магов — тех, кто прошел испытания, доказал свою силу и получил мантию — по всему миру осталось не так и много. Люди отдались науке, прогрессу, забросив волшебство. Конечно же, наука была не столь опасна и не столь разрушительна, так что в ученые шли охотнее, чем в чародеи. И всё же именно к чародеям приходили, когда требовалась незамедлительная помощь. Никакая наука не могла справиться с бедами так быстро и так просто, как магия. Конь всхрапнул, привлекая внимание седока, маг машинально провел ладонью по лоснящейся крупной шее животного, но с места того не сдвинул. Ему все еще было нужно время. На то, чтобы осознать свою новую роль. К ней он очень долго шёл, штудируя гримуары в тайном убежище, чтобы мать не видела. Уже тогда он представлял себе тот успех, который обретет, получив свою мантию. Теперь дорогая бархатная ткань черными волнами струилась по его стройному телу, играя рунами на солнце, а магия разливалась мощным ореолом, почти физическим, который не мог не ощутить даже самый закостенелый скептик. То, что его присутствие в городе уже сейчас почувствовали, маг не сомневался. За полгода своего ученичества он не раз ощущал это: словно воздух становился гуще, а небо темнее — каждый раз за этим следовало прибытие какого-то могучего мага. Теперь он сам стал таким магом. Учение, которое другие послушники постигали десятилетиями, ему открылось за несколько первых месяцев, а далее он совершенствовал умения, изо дня в день превосходя одного за другим всех своих учителей. Еще там, в башне магии, осознал он, какое влияние будет оказывать на прочий мир. Опытные маги его боялись, новички благоговели, бывалые послушники ненавидели. Ко всем этим чувствам маг был готов, они тешили его самолюбие, открывали перед ним невероятные перспективы. Возможно, так и стоило поступить: выбрать любой крупный и богатый город, обосноваться там, построить карьеру. Но что-то неумолимо влекло его домой. Туда, где каждый неизменно будет вспоминать тщедушного близорукого мальчишку и сравнивать, сравнивать, сравнивать. Была в этом некоторая доля мазохизма, ведь ничем иным объяснить свое стремление на родину маг не мог. Он не скучал — не осталось тех, к кому он мог бы вернуться, — не был он привязан и к старой лачуге, многие годы именовавшейся домом, не тянуло его и в знакомые места. Возможно, роль свою сыграло тщеславие? Решил доказать, что из неказистого мальчишки что-то вышло? Маг не чувствовал и этого. Не хотел он злорадствовать, не намеревался и удивлять. Вероятно, просто хотел взглянуть на город по-новому, чистым всеведующим взглядом, незатуманенным ясным взором обновленных глаз. Увидеть город с другой его стороны. Узнать, какой могла бы быть его жизнь, не будь нужда их с матерью вечным спутником. И город действительно сделался другим. С вершины холма он открывался весь, но если прежде, в бытность несмышленышем, засматривался маг на городскую ратушу и вздыхал, окидывая взглядом богатый квартал, то сейчас кроме скуки не ощущалось ничего. Город казался неинтересным, серым и пустым. Бедняцкий район больше не ассоциировался с домом, а роскошные особняки не вызывали жажды обладания. Маг знал, что теперь ему доступно много больше, чем самый богатый дом города. Он мог завладеть всем городом или даже всей страной, пожелай он этого, и потому всё обесценивалось. Всё то, что прежде вызывало восторг, стало просто очередным из бесконечных кусков мозаики. Разве мог он знать, что с приходом истинной магии жизнь утратит вкус и цвет? Мог знать, что кроме язычков пламени на кончиках пальцев ничто не будет согревать его сердце? Догадывался ли, что однажды лишь погружение в бездну сил сможет приносить какую-никакую радость? И осталось ли хоть что-то, способное вызвать прежнее чувство восторга? Конь наконец тронулся, отреагировав на одну лишь мысль: готов. А был ли смысл оттягивать? Был ли смысл убеждать себя, что разочарование не станет таким уж большим? Маг заранее знал ответ: город не тронет струн его души. Не защемит сердце при виде покосившегося домика на отшибе, а благоговение и страх горожан не вызовут в ответ ни удовлетворения, ни тепла. Однако все его ожидания затрещали по швам, стоило съехать с холма. Он ощутил то, чего не должен был — покрывало светлой магии, окружающее городскую черту. Оно было плотным, почти реальным, и проезжая сквозь него, маг ощутил, как скользнули по его плечами светлые потоки, как натолкнулись они на его собственные силы и в страхе отпрянули, ударившись о тьму. Этого не должно было случиться — не должна была поселиться никакая другая магия в этом месте, в его городе. Как смел чужак прийти и занять то, что принадлежало по праву ему? Конечно, в этом можно было углядеть знак. Отправиться дальше, в города покрупнее, где мощь его сил наверняка будет и более востребована, и более оплачиваема. Однако в неожиданном конкуренте маг углядел соперника — того соперника, который может несколько разнообразить скучное течение его жизни. Захотелось доказать, что тьма сильнее света, да и просто банально взять своё, что принадлежало ему по праву рождения. Его город, его люди — маг не намерен был отдавать это всё без боя, и мысль о конкуренции его даже несколько повеселила. Он знал, что белый маг также уже чувствует его — чувствует даже сильнее, чем местные жители — и потому он ждал, что к воротам его выйдет встречать фигура в белом. Чужая магия, что всё ещё не решалась подступить ближе, однако заинтересованно, но осторожно скакала вокруг, словно дикий зверек, которого манит лакомство, но пугает человеческая рука, его держащая. Вихри чужой силы словно бы толкались в него влажным носом, оставляя за собой едва заметное ощущение прохлады, вот только черная магия отнюдь не сулила никаких лакомств — она шипела, ударяя по светлой, едва та приближалась. Но несмотря на эту игру белый маг не спешил показываться. Наверняка изучал, принюхивался, прикидывал варианты. Черный маг тряхнул головой, прогоняя странное ощущение, которое преследовало его с минуты первой встречи со светлой силой: она была ему знакома. Он силился вспомнить, перебирал в голове всех послушников, что учились вместе с ним в башне, вспоминал их магию в запахах и красках, и всё сильнее смущался его ум, ибо ни один из знакомых ему белых магов не чувствовался и не пах так, как этот. Конь, между тем, уже прошел половину главной улицы и готов был свернуть в сторону торговой площади, а на пути черного мага еще не встретился ни один горожанин. Цепкие взгляды ощущались со всех сторон, как и страх, но обладатели его были скрыты от глаз. Забились в свои норы подобно крысам, рассудил маг с брезгливостью. Перестал народ уважать хранителей силы, как то было прежде, во времена, когда еще боги жили среди людей. Помощи ждать — ждут, а уважать, благоговеть — нет, прошло. Зато чуть какая напасть, виноваты, конечно же, маги. В них летят проклятия, если вдруг неурожай или чума. Словно магией можно избежать всех этих напастей. Нельзя. К магу хворь не цепляется, да, но исцелять черные болезни не способен никто, кроме самих богов, их наславших. Не понимают. Даже не хотят понимать. А вот распоряжаться, загадывать желания — это они всегда пожалуйста. Только черным магом не пораспоряжаешься, оттого и носа на двор сейчас не кажут — черные маги сами себе хозяева и сами решают, в чем помогать, а в чем на дверь указать. Площадь, однако, жила по своим законам и народом полнилась. Страх страхом, а торговлю никто не отменял. Ударило в нос сотней разных запахов: от хлебных, теплых, до зловония немытых тел и отходов в сточных канавах. Типичные запахи типичного города. Маг медленно выдохнул, отгоняя от себя тяжёлый воздух, и тот отпрянул, расступился, встав по обе стороны от колдуна. Разговоры, хоть и до того приглушенные напряженным ожиданием, стихли вовсе, горожане разом обратили на мага свои глаза, матери убрали детей за спины, торговец мясом с громким скрежетом провез по столу тяжёлый тесак и крепко зажал его в огромном кулачище. Маг только хмыкнул, позабавившись этим грозным намеком. Пожелай он причинить этим людям зло, ни один тесак и ни один силач не смогли бы остановить его. Он медленно обвел взглядом горожан, вспоминая всех и каждого. Он оставил их всего полгода назад, и с легкостью узнал всех, но они не могли узнать его. Они и предположить не могли, что это он. Полгода назад они провожали мальчишку, который только отправлялся в ученичество — из него едва ли мог получиться маг в ближайшие года три. Что ж, они многого о нем не знали, и теперь им предстояло прозреть. — Я дома, — полушепотом проговорил черный маг, зная, однако, что каждый услышал его отчетливо, если не вживую, то у себя в голове. Он видел, как изменились их лица. Они узнали его голос, не было сомнений. Узнали, и их охватил такой страх, на который человек способен только перед лицом смерти. Они смеялись над его стремлениями, не верили в успех, и теперь наверняка ждали, что он все им припомнит. — Подготовьте для меня дом и накормите коня, — распорядился маг, легко спрыгивая на землю. Капюшон его чуть сдвинулся назад, представляя всеобщему вниманию худое лицо с тонкими чертами, пронзительный взгляд бездонно-синих, наполненных лунным светом глаз, насмешливо сложенные губы. Горожане еще сильнее напряглись, хотя казалось, сильнее просто некуда. Он изменился. Больше не походил на того мальчика из дома на отшибе. Мелкие серебристые руны переливались под кожей, проходя по контуру волос от висков к скулам. Защитные символы, которые обычно наносились на одежду и оставляли мага ослабленным, если он был наг, на его лице горели вечными стражами. Крайне болезненная процедура, которая едва не унесла его на тот свет и воспринялась прочими носителями силы, как нечто дерзкое и неслыханное, давала такую мощь, которая собратьям его и не снилась. Ничего удивительного, что горожане испугались. Зато наконец прибавилось к страху такое желанное благоговение — этот город уже был его. Безраздельно. Оставалось заявить об этом белому магу. Оставив коня на площади и не задерживаясь более ни для чего, черный маг двинулся дальше. Ему не было нужды спрашивать дорогу — он чувствовал. Белая магия всё ещё вилась у его ног, а черная всё так же на нее шипела. Маг чувствовал источник, чувствовал, с какой стороны запах сильнее. Розмарин, шалфей, мята — белая магия строилась на тепле солнца, на всем живом, целебном. Черная магия питалась лунным хладом, ядами, смертью — потому представителям белых и чёрных мантий было сложно даже просто находиться рядом — они олицетворяли друг для друга самое ненавистное, самое неприятное. И теперь их ждал разговор. Дом белого мага располагался недалеко от площади — там, где он сможет принести больше всего пользы горожанам, где всегда будет в гуще событий, готовый поддержать, защитить, исцелить. Черный маг был уверен, для него дом подготовят где-то на отшибе — мало кто захочет иметь такого соседа и уж конечно никто не захочет вечно находиться под его пристальным взглядом. Дом белого мага ничем не отличался от прочих домов на улице. Он не был ни больше, ни чище, но от него исходил такой белый свет, что глаза черного мага заслезились, а в носу защекотало. Ощущение чего-то знакомого только усилилось, и когда колдун вошел в широко открытые двери, стало навязчивым до боли. Он понял, в самый последний миг осознал, кто ожидает его, и это осознание ударило его под дых ощутимо, физически. Черная магия взвилась, отскочила от белой, собравшись у ног хозяина в тревоге и нерешительности, но, хоть и было это чувство неприятно волнительным, отступать черный маг не стал. Поправив кончиками пальцев капюшон, он шагнул навстречу белому магу и своему прошлому. *** Вересковая пустошь тянулась на много миль, беря начало у северной части города и заканчиваясь у подножия гор. В период цветения пустошь жила запахами и звуками, пьянила сладостью и убаюкивала монотонным гулом пчел. Знахарка, отвечающая за благосостояние всего городка, за неимением городского мага вынужденная следить за здоровьем каждого из двухсот тринадцати жителей, проводила на пустоши многие часы, поучая внучку тайнам, завещанным с древних пор предками. Еще когда боги жили на земле, а маги водились в каждом городке и каждой деревушке в количестве, существовали знахари. Магия была им неподвластна, ну или не в той мере подвластна, чтобы могли они получить мантию, но роль их всё равно была крайне важна. Они являлись правой рукой магов, выполняли всю мелкую работу, пока носители силы вершили дела более значимые и веские. Они же заменяли магов на выездах, если заранее было ведомо, что хворь возможно исцелить травами и молитвой. В момент, когда магов стало столь мало, что не каждый крупный город мог похвастаться подобным защитником, знахари отделились окончательно, сделавшись кем-то вроде лекарей, но, в отличие от оных вела их не наука, а понимание природы и возможностей её. Бабушка Эдда была целительницей в третьем поколении. Ее мать, а до того и мать ее матери изучали тонкую науку мироздания, тщательно все конспектируя, и сохраняя даже самые на первый взгляд маловажные наблюдения. Книга, перешедшая к Эдде, была довольно толстой и содержала, казалось, ответы на все вопросы. Только с тех пор, как рука Эдды коснулась страниц, книга увеличилась чуть не вдвое, и все еще продолжала пополняться новыми и новыми записями и картинками. Авила, её внучка, еще к записям не допускалась, но изо дня в день отправлялась с бабушкой на пустошь, где, пока старая знахарка собирала травы, постигала тайны целительства, чтобы вечером, помогая варить тот или иной отвар, показывать, как хорошо запомнила то или иное. — Вереск — наш первый друг, — говорила бабушка Эдда, срезая яркие цветки своим кривым ножом. — Если жар или воспаление — снимет в раз. Внутренняя ли хворь, внешняя — отвар справится, нужно только верно сготовить. Вечером покажу тебе, что да как, а пока набери в корзинку побольше цветов, только смотри, пчел не прогневай, им вереск тоже нужен, и больше прав у них на него, чем у нас. Маленькая Авила кивнула и, перехватив корзинку покрепче, побежала к пролеску, где была тень и прохлада. Там же и пчелы не так гудели — все же под солнцем им леталось охотнее. Ранн, избравший подлесок местом утренних тренировок, уже некоторое время наблюдал за знахаркой и ее внучкой, и когда стало ясно, что девочка направляется как раз в его сторону, испытал сильную досаду. Он еще не успел как следует поупражняться, и возвращаться в город совсем не хотелось. Он знал, если сейчас вернётся домой, до завтрашнего утра уже не сможет выкроить ни единой свободной минутки, а упражнения для него были так же важны, как и воздух для жизни. И все же ни о каких занятиях речи больше идти не могло: подлесок был слишком мал для того, чтобы укрыться от чужого глаза, и девочка совершенно точно заметила бы его, чего Ранн допустить не мог. Нехотя захлопнув свою книгу и спрятав её в походную сумку, он опустился под старый вяз и принялся воспроизводить выученный за прошлый месяц знак. Теперь, даже если девочка заметит его, она увидит просто мальчишку под деревом, и его секрет останется с ним. Представив себе знак во всех красках, Ранн вытянул вперед руку, ладонью вверх. Сложить правильно пальцы — еще не было залогом успеха, но от точности выполнения действий зависела эффективность заклинания. — Ршас, — прошептал он, опуская большой палец правой руки точно в центр левой ладони. — Инк, — продолжил он, устраивая указательный палец правой руки в основание левого большого пальца, а средний палец правой руки на его подушечку. — Кру. — Безымянный и мизинец обхватили левый указательный палец, а ребро ладони легло на средний и безымянный. Левый мизинец опустился на правый холм Любовника. Палец Архимага, палец Старца, фаланга логики, фаланга воли, линия судьбы — он мысленно повторял слова из книги, дабы не сбиться, не ошибиться. — Ршас. Инк. Кру. Ршас. Инк. Кру. Учение давалось ему тяжело. Те, кто был рожден с даром, постигали простейшие знаки за пять-шесть часов, знания крепко оседали в их памяти уже после нескольких прочтений — словно кровь впитывала магию, тянулась ей навстречу. Ранн даром наделен не был, но после того, как отец погиб и у них с матерью не осталось средств на более-менее приличное существование, он думал только о том, чтобы поскорее вернуть в их дом достаток и благоденствие. Старая книга магии, найденная в заброшенном доме, стала его ответом на молитвы. Знание словно пыталось вывернуться из-под его рук, утекало сквозь пальцы, сколь ни был он усерден, и только два месяца назад удалось сложить простейший знак, разжигающий искру. Огонек на его пальцах был слабым и непрерывно гас, но эта первая маленькая победа убедила Ранна, что он может. Второй знак поддался быстрее и выходил уже увереннее: легкий воздушный поток дрожал между пальцами, закручивался спиралью, обдавал ладонь прохладой. Вне пределов магического круга он тотчас рассеивался, но Ранн знал, что это маленькие шажки в сторону чего-то более важного и значимого. Нынешний знак должен был создать сферу воды, и вчера даже вышло сотворить несколько капель, так что Ранн надеялся, что сегодня результат его закрепится. Если, конечно, эта девочка, внучка старой Эдды, не помешает. Авила его пока не видела. Увлеченная доверенным ей заданием, она скрупулезно срезала яркие цветки, стараясь двигаться медленнее, чтобы не потревожить пчел. Ранн следил за ней вполоборота, как следит зверек за тем, кто близко подобрался к его убежищу. Губы, однако, продолжали творить заклятье, а пальцы крепко касались нужных точек. — Ршас. Инк. Кру. Магия рождалась здесь, между его пальцами. Робкая, неуверенная, совсем прозрачная. Она не была ни белой, ни черной, и она еще не принадлежала ему в полной мере, но ее щупальца уже тянулись ему навстречу. Так, как Ранн не думал, что способны они вообще потянуться к нему. — Ну же. Ршас. Инк. Кру. Давай, пожалуйста. Мальчик сильнее надавил пальцем Архимага на фалангу логики, молясь всем известным богам, чтобы помогли ему. Кончики пальцев приятно зачесались, а линия Солнца наполнилась теплом. — Ршас. Инк. Кру. Внутренняя сторона ладоней словно бы вспыхнула силой. Кожей ощутилась такая желанная влага, и небольшой водяной шарик ткнулся в правую ладонь, вызвав сладостные мурашки. — Ршас. Инк… Внезапно тишину разрезал странный треск, и Ранн поднял голову, потеряв концентрацию. Шарик воды еще раз ткнулся в его ладонь и схлопнулся, обдав пальцы брызгами. В подлеске что-то было. Что-то тихое, быстрое — шорох раздавался то тут, то там. Авила продолжала собирать цветы совсем рядом от того места, где задрожали в последний раз листья растревоженных кустов. Ранн вскочил на ноги. Девочка не знала об опасности, но что-то явно избрало её своей целью. — Рино. Игнис. Кру! Пальцы сами собой сложились в заученный знак. Холмы Воина, линия Солнца, палец Любовника. — Рино. Игнис. Кру! Ранн отдавал себе отчет, что Авила слышит и видит его, но взор его был устремлен на то место, где он знал, скрывается враг. Очень быстрый враг. Магия обожгла ладонь, оставив за собой черный след. Авила вскрикнула. Между ударами сердца Ранн осознал, что у него вышло. Вышло то, на что он даже не надеялся: огненный шар выскользнул из его руки и метнулся в нужном направлении. К ракитнику. Послышался визг, более похожий на скрежет несмазанных петель после дождя, и ввысь взметнулось что-то мелкое, горящее подобно факелу. Существо силилось сбить огонь, но пламя охватило кожистые крылья, перекинувшись на горбатую спину и подбираясь к неестественно длинной шее. Существо в панике заметалось по подлеску, врезаясь то в одно, то в другое дерево, наконец упало и поворочалось в пыли, гася на себе пламя. У него, наконец, вышло потушить огонь, и Ранн смог узнать в существе молодую виверну. Жалостливо скуля, она метнулась туда, откуда пришла, и Ранн перевел взгляд на испуганную девочку. Бабушка Эдда, всполошенная криком, уже также была здесь. Поглядев сперва на внучку, затем на Ранна, она сурово осведомилась, что только что произошло. Ранн затаил дыхание. Он вовсе не хотел, чтобы в городе знали о его тайном увлечении, и каждое мгновение было подобно смерти. Он смотрел в глаза девочке, понимая, что одно её слово навсегда погубит его. Но она, выдержав его взгляд, спокойно ответила бабушке: — Здесь была виверна. Она хотела съесть меня, но Ранн бросил в нее свой факел, и она убежала. Ранн неверяще покачал головой. Неужели ему повезло и Авила ничего не поняла? Или она не слышала магических слов? А может действительно приняла выпущенный им шар за брошенный факел? — Виверна в наших краях, — запричитала бабушка Эдда. — А все потому, что ушли от нас маги. Остались мы без защиты. Идемте, дети. Ежели виверны вернулись, гулять по пустоши опасно. Идемте, идемте. Ранн позволил себя увести и проводить до самого дома. Он надеялся, что на этом все и закончится, вот только Авила, уходя, выждала пока бабушка ушла вперед и прошептала горячо и возбужденно: — Маги не ушли из наших мест! Теперь всё будет хорошо. Ее слова обдали Ранна ледяной волной страха, и хоть внешне он остался беспристрастным, кровь застыла в его жилах. Она знает. Это не сулило ничего хорошего. Авила убежала, а он еще долго стоял, глядя ей вслед, и молясь богам, чтобы жизнь этой девочки стоила того риска, которому он себя ради нее подверг.