Иной

Первые снежинки медленно опускались на землю. Не потревоженные ветром, они плавно падали на утоптанную сотней башмаков дорогу, мгновенно таяли в лужах, но на некоторое время задерживались в соломе и на камнях. Протянув вперед ладонь, маг поймал несколько узорчатых хлопьев, которым в его руках ничто не угрожало. Обостренное магией зрение позволяло рассмотреть мельчайшие детали самой крошечной снежинки, и если бы так сильно не сдавливало грудь морозным саваном, маг, пожалуй, даже насладился зрелищем, не торопясь. По природе холодное тело — сосуд черной магии — не способно было растопить снег, в этом и заключалась самая большая из проблем нынешнего дня. Первый снегопад за год, первый снегопад с момента его возвращения — предвестник не слишком простых времен. Для его магии наступало раздолье: казалось, весь мир вокруг — холодный, тусклый, мрачный — призван напитать его тьму, накормить до отвала. Черный маг ощущал, как рвется из его тела темная сила, как жаждет она насыщения. Дай ей волю, она вытянет холод из каждого камня, из каждой ледяной корки в округе — жадная, она не остановится, пока не пожрет все. Вот только такое уязвимое человеческое тело не выдержит и малой толики этого хлада. Маг и сейчас замерзал, хотя и держал магию на короткой цепи, не позволяя ей даже лизнуть морозного воздуха. Больших усилий стоило сдерживать внутренние порывы. Долгие годы он узнавал и приручал силы внутри своего тела, но так как цвет его магия обрела относительно недавно, он не был уверен, насколько точно мог оценить свою новую мощь. Не стоило провоцировать магию в городской черте, по крайней мере пока он не поймет, что точно готов главенствовать над ней. Руны под кожей, в обычное время служащие дополнительной защитой, сейчас были его врагами: усиливая магию внутри тела, они делали ее ещё более необузданной и неконтролируемой. Слишком мощная магия могла убить и его самого. Именно поэтому скорое приближение морозов и выгнало мага на улицу этим днем. Не терпелось пересечь город, уйти в леса, где не будет свидетелей, а, значит, возможных случайных жертв. Впервые за все времена он был поистине всемогущ, разумеется, хотелось узнать свои новые пределы как можно скорее. Магия продолжала шалью лежать на плечах, хотя то и дело норовила взмыть вверх, испробовать открывшиеся ей возможности. Недовольно ворочалась в самой глубине холодного сердца, требуя свободы. Дышать становилось все труднее. Черный маг ощущал себя так, словно долго и быстро бегал: сердце гулко колотило о ребра, воздуха не доставало. Противостоять своей же сути было непросто. Голос внутри головы искушал, звал отдаться на волю судьбы, ощутить такую силу, как никогда прежде. Обретя мантию, укрепившись рунами — теперь он был куда сильнее, чем полгода назад. Конечно, где-то в глубине души он желал проверить свои возможности, но игры с магией не раз подводили его к границе жизни и смерти, так что он уяснил для себя одно: без веской причины рисковать он не станет никогда. Поэтому так жаждал поскорее избавиться от искушения. Вернуться к очагу, в укрытие — пусть там ослабнет его дух, но телу ничто не будет угрожать. Он уже продрог настолько, что даже пара от дыхания не выделялось — едва ли кровь его сейчас была теплее воздуха. И все же нужно было двигаться дальше — в лес. Исследовать каждый его закоулок, чтобы со спокойной душой впасть в спячку подобно медведю. Качнув головой и не без сожаления стряхнув снежинки с ладони, черный маг сильнее укрыл руки в складках мантии. Руны на рукавах вспыхнули, даруя какое-никакое, но тепло, закоченевшие пальцы с болью согнулись и разогнулись — стало чуть легче. К дальним холмам было решено идти через город. В любом другом случае маг бы лучше потратил лишние полчаса, обходя по периметру, но в нынешних обстоятельствах выбирать не приходилось. Он и так уже чувствовал свое тело куда слабее, чем хотелось, и с каждым часом ситуация, он знал, будет только ухудшаться. Он мог, конечно, направить магию на согрев тела, но опасался, что стоит вызволить ее, контроль над ней окончательно потеряется. Оставалось рассчитывать на руны. Ими были покрыты многие участки тела, так что можно было надеяться: как-никак, но согревать они будут. Через город идти было неприятно. С момента исцеления младенца прошло три дня, и люди еще не забыли о его отказе своевременно помочь. Впрочем, едва ли о таком можно было в принципе забыть. Конечно, он был темным магом, а они вправе отказать просящим. Никто и никогда не посмел бы упрекнуть его или выказать враждебность, но тишина, наступающая при его появлении, звучала красноречивее проклятий. Черный маг миновал несколько улочек, вышел к торговым рядам. Гомон и здесь моментально улегся, стоило мелькнуть в отдалении его черному одеянию. Не будь в городе белой чародейки, горожане безоговорочно приняли бы его, как своего защитника и спасителя. Его темные одежды стали бы для простого люда знаком утешения и надежды. Даже после его отказа и вытекшей из этого смерти они бы безропотно подчинялись его воле. Каждый знает: маг в своем городе все равно что король. За защиту люди готовы вытерпеть многое. Но не люди этого города. Ведь здесь она. Светлая, чистая, теплая. К ней тянутся — а как иначе? — он и сам некогда попал под очарование ее изумрудных глаз и мягкой улыбки. Она, сама того не осознавая, лишала его возможного будущего. Война света и тьмы, одна мысль о которой прежде подогревала кровь, наполняла его азартом и обещала покончить со скукой, в один миг приобрела совершенно иной поворот. Три дня назад, вместе с той молодой женщиной умерла и возможность честной битвы. Теперь он был врагом. Одного страха от его черной магии было мало — если поймут, что белая чародейка на их стороне, люди обнаглеют. И кто знает, чем все обернется, реши они его прогнать. Убийцей становиться не хотелось, но черный маг знал, что придется, вздумай народ учинить бунт, ведь из этого города он не уйдет, потому что город ему должен. Все они ему должны. Единственное, что он мог сейчас — постараться предотвратить возможные волнения. А этого можно было достигнуть одним способом: показать, что он полезен для города. Полезнее, чем чародейка. Собственно, это так и было, но разве ж кто мог это понять? Становилось все холоднее. Руны на висках слабо горели, но тепла практически не приносили. Ему было холодно почти так же, как и много лет назад мальчишке, коим он некогда был. И так же, как и тогда, сейчас он не мог повернуть домой, хоть там и ждал теплый очаг. Маг хмыкнул, вспоминая время «до». Сейчас ужасы тех лет не казались чем-то значимым, жалости к тому себе он не испытывал. Ни к себе, ни к тому образу жизни, который его семье пришлось вести после смерти отца. Ни побитый морозами урожай, ни пустой желудок, с коим доводилось засыпать почти каждую ночь, не вызывал в черном маге сочувствия. Да, без сомнения, это был голодный и холодный год, и мальчик с матерью едва не умерли от голода. Приходилось шнырять, подобно крысе, по чужим амбарам, забираться в дома покойников и унижаться перед пекарем, выпрашивая пару зёрен пшеницы, но именно это сложное время дало мальчику то, что смогло провести его к нынешнему моменту. Именно нужда того года и толкнула его в подвал заброшенного дома, где нашлась его первая книга магии. От той книги давно ничего не осталось. Четыре года миновало с тех пор, как пожрал огонь старые страницы, предварительно изорванные в клочки. Сожалеть, однако, не приходилось ни разу: все равно за годы учения содержимое книги прочно въелось в память. А некоторые знаки и заклинания даже удалось усовершенствовать. В измененном виде уже в башне магии, тогда ещё послушником, переписал он все с нуля. Переписал, основываясь на собственном опыте, придав старым записям свежего, современного взгляда. Даже один из его учителей, белый маг, попросил разрешить распространить записи среди прочих адептов черных и белых мантий. Но получил отказ: своими открытиями послушник делиться отказался. Эта зима становилась для него порой открытий. Он осознал, например, что отныне мороз не щиплет щеки — его тело не выделяло тепла для подобной реакции. Сердце билось медленнее и тише, а вены, казалось, разбухли от бегущей по ним силы. Было больно. За городом, минимизировав возможные жертвы, он планировал сперва опробовать один из не слишком мощных знаков — чисто выплеснуть излишек, а заодно хоть немного согреть косточки. Даже если при этом сорвется, едва ли навредит кому-то, помимо себя самого. Не терпелось проверить новые возможности и границы. Вышагивая по многолюдному, но сейчас абсолютно безмолвному рынку, маг прикидывал какие знаки сложит первыми и какой будет отдача. Дойдя, казалось, до вершины мастерства и могущества, он на самом деле только вступал на путь самопознания и контроля. Снова ощутил себя мальчишкой, неуверенно складывающим первые знаки; жажда магии стала острее, шаг невольно ускорился. Магия билась о грудную клетку, дрожала на кончике языка невысказанными заклинаниями, пальцы напряглись, готовые сложиться в знак. Ещё немного, совсем чуть-чуть… Рисковать конем не хотелось — он остался в стойле. Иначе бы лес уже давно развернул перед черным магом свои холодные объятия. И он стал бы творить. То, на что прежде даже не решался. Нечто на грани и за ней, потому что если не магия, то ради чего ещё стоило жить? Все мысли разом оборвались: в сознание ворвался въедливый запах трав, свет ударил по глазам. Солнца в этот день было мало, но чародейка, оправившись от событий той ночи, уже достаточно укрепила силы. Они плыли впереди нее, прокладывая путь, как гончие, пущенные вперед всадников. Зима не была ее временем. С каждым днем солнце будет становиться все холоднее, и в какой-то момент белая магия перестанет греть тело. Чародейка засядет за теплыми стенами, как и он сам. В какой-то момент она едва ли станет отличаться от обычного человека — это утешало. Черный маг устал от ее настойчивых сил и ждал, когда же они улягутся у ног белой дрожащими котятами. Однако пока что они не растратили своей мощи, продолжали уверенно и твердо плескаться вокруг чародейки. Теплые — снежинки таяли, едва попадая в эти потоки. Черная магия ощерилась, еще сильнее раздула вены. Маг закусил щеку, стараясь сдержать стон боли. Он более не мог выносить всю мощь темных сил, пальцы против воли сложились в знак. Для всплеска не хватало только команды, простой мысли — черный маг поспешил поскорее переключиться. Принялся проговаривать названия растений, которые некогда сохли у дома старой травницы и ее внучки. Чабрец, мята, подорожник, полынь, горицвет… Магия пробивалась сквозь мысли, ее было сложно обмануть. Она рвалась, требовала выпустить ее, ведь знала — и черный маг знал — ей как никогда по зубам белая. Дурман, лаванда, зверобой, девясил… Затошнило. Кожу над губой защекотало. Одно быстрое прикосновение, чтобы понять: на пальцах кровь. Шалфей, календула, ромашка… Проклятье! Белая двинулась в его сторону, люди подозрительно покосились. Маг знал, как выглядит сейчас: распухшие вены, нервное подрагивание, теперь ещё это… Он взглянул на пальцы: кровь была темной, почти черной. Магия билась в груди, ломая ребра. Стало тяжело дышать. Выпустить — убить всех на своем пути, сдерживать — задыхаться от собственной мощи. Не знал он, не думал, что внутри него живёт что-то настолько необузданное и сильное. Лишь бы она не приближалась, лишь бы додумалась, что это все ее свет. Дразнит, вынуждает… Чародейка была все ближе, в висках пульсировало все громче. Маг ускорил шаг, сократил и без того небольшое расстояние. Горожане убрались с дороги, побросали прилавки и корзины. Ореол его сил не гулял сейчас рядом, надёжно сидел в самом сердце, и все равно они боялись. И, возможно, ненавидели. Плевать. Он почти перешёл на бег, кровь теперь шла с большей силой, на губах чувствовался ее горький привкус. Кровь, напитанная тьмой. Было в ней все то, из чего он тянул силы: и ночь, и смерть, и холод. Промчался мимо чародейки, врезавшись в нее плечом, — будто огня коснулся — бросился по улочке вверх, к холмам. Сердце колотило как бешеное: выпусти, выпусти! Ещё чуть-чуть, немного, городская черта, луг. Можно! Громкий крик — во все горло, во всю мощь лёгких. Крик, буквально согнувший мага пополам. Из широко расставленных ладоней рвалась сила. Он отпустил поводок, позволив магии вести. Она пробилась. Через каждую клетку его тела, через вены и через сердце. Рванула вперёд быстрой стрелой, одним мощным ударом. В сторону мага полетели комья земли и камни, ударились о невидимый барьер, рассыпались в крошку. Голова кружилась, взгляд расфокусировался, а в висках, под горящими рунами, ощущалась острая боль, но давления больше не было. Магия промчалась, разрезав холм широкой бороздой в человеческий рост, свалила несколько ближайших деревьев и спокойно рассеялась по округе. Во рту стоял стойкий привкус крови и тлена, но черные щупальца уже сшивали внутренние повреждения. Одиннадцать лет назад мальчик едва не погиб, не выдержав собственной мощи, сейчас маг лишь едва покачнулся. Дыхание выравнивалось, боль утихала. Снег опускался на плечи крупными хлопьями, но теперь тотчас исчезал. Не таял, нет — магия сжирала его. Каждую холодную частичку вокруг себя. Она стала гуще и темнее, практически материальной. Пальцы играли с потоками любовно, с гордостью и удовлетворением. Тьма ласкала кожу, зализывала раны. Разрывы в материи его тела и души практически затянулись, рот перестал наполняться кровью, и маг снова смог взглянуть на мир ясным взором. Серая почва, пожухлая листва — снег, ещё недавно покрывающий все вокруг, исчез в голодной пасти его сил. Земля под ногами вибрировала, темные потоки бодали, словно зверь, приглашающий поиграть. Толкали мага вверх, так, что под ногами переставала ощущаться опора. Он позволил. Прикрыл глаза и отдал себя во власть магии. Сердечная руна вспыхнула, взбудоражив. Некогда здесь же, в холмах, юноша ощутил любовь, теперь же маг, парящий в небесах, испытал чувство много сильнее того. Это было чувство правильности, совершенства. А ведь ещё даже не ночь и не питает его сил лунный свет. Широко распахнув глаза, он взглянул на мир словно впервые. Острый взгляд обострился ещё сильнее, проник, казалось, в самый отдаленный уголок леса. Прекрасного бескрайнего леса, пестрящего множеством оттенков серого, черного и синего. Зимний лес никогда прежде не виделся таким живым и ярким, а морозный воздух впервые приносил столько разнообразных ароматов. Каждое дерево, каждый зверь и птица — маг ощущал их всех. Здесь больше не было виверн — последняя из них ушла очень давно. Не было и чужаков, способных навредить его городу и людям, а даже если бы были: он не сомневался, что сейчас был способен испепелить их всех, просто слегка шевельнув пальцами. А ещё была она. Белая. Черный маг ощущал ее спиной, но не стал оборачиваться. Поцелованная солнцем девочка прежде приходила сюда следом за мальчиком или вместе с ним. Белая чародейка, хоть больше не носила имени, все ещё следовала традиции. Вот только мальчика, способного эту традицию поддержать, не стало уже очень давно. Черный маг парил, наслаждаясь моментом. И единственная, кому он был предан и кого любил, сейчас держала его в надёжных объятиях высоко над землёй. *** Стебли вереска едва заметно подрагивали, отмечая место нахождения маленького пушистого кролика, выпущенного молодой знахаркой на самовыгул. Пока девушка собирала такие нужные в лекарском деле цветки, кролик беззаботно скакал, хрустел веточками и распугивал пчел, за что его хозяйка даже разок-другой перед ними извинилась. Авила, как подметил Ранн, хорошо помнила бабушкины наставления. Она касалась побегов осторожно, ласково, уважительно. Было в ее взаимодействии с природой что-то удивительное, нетипичное даже для самой чуткой и нежной девушки. Весь год после смерти старой знахарки они с Авилой тесно общались, а первые две недели она и вовсе жила в их с матерью доме. Дольше не захотела, хоть мать не прогоняла. Вернулась в бабкин дом, продолжила ее дело. Сперва Ранн просто приходил дважды в неделю справиться о делах, потом начал помогать по хозяйству: мать пошлет поле возделать или урожай собрать, так он сперва в знахарский дом заскочит, воды натаскает, дрова нарубит, а уж потом на поле бежит. Ругала его мать за нерасторопность страшно, потом Ранн научился с помощью магии в поле управляться, дело пошло быстрее, на тренировки и общение с Авилой времени стало больше. Вот и сейчас он знал, что пока они здесь вереск собирают, на далёкой пахоти сорняки сами собой из земли выкорчевываются и в одну кучу складываются. Заклинание сам лично придумал, объединив несколько других, найденных в книге. Он и вереск так же собрать предлагал, но молодая знахарка не позволила. Сказала, для лучшего взаимодействия с природой нужно самой цветов касаться. Ранн возражать не стал: Авиле виднее. Правда, от сбора вручную она его тоже быстро отстранила, строго велела времени даром не терять и делом заняться. Под делом следовало понимать записи из магической книги, так что Ранн, дабы не мешаться под ногами и не беспокоить пчел, ушел в привычный подлесок и, расположившись под деревом, принялся складывать сложные знаки одной из самых последних глав. То ли волшебник, оставивший книгу, не был особо искусным мастером, то ли Ранн перерос этот уровень — шло слишком легко, а результаты заклятий казались недостаточными. Он хотел большего, чем предлагала книга, и знал, что на большее же способен. У его ног серебрились цветы и тек тонкий ручеек — воззвав к силам земли, Ранн создал их минуту назад, но вовсе не испытал на этот счёт ни гордости, ни радости. Способность прокормиться и спастись от жажды была, без сомнения, полезной, но магия, бегущая по венам, жаждала куда более мощного выхода. Взгляд в который раз за тренировку сместился на Авилу. Она набрала уже полную корзину цветов и сейчас, опустившись к кролику, что-то ласково ему рассказывала. Утреннее солнце играло в её золотистых волосах, и Ранн улыбнулся согревшему его сердце чувству. Он был рад находиться здесь сейчас, с ней, проводить вместе все свободные минуты. Восемь лет прошло со дня, когда он спас ее от виверны, но только последние месяца три он по-настоящему ощущал правильность того действия. Только несколько месяцев как осознал, какой печальной и пустой была бы его жизнь без нее. В последнее время подобные мысли были сродни наваждению. Авила обернулась, широкая улыбка сползла с ее губ. Ранн понял, что она заметила. Заметила, каким взглядом он смотрит на нее. Смутилась, опустила глаза, снова взглянула украдкой. Красивая — какая же она была красивая! Убрав золотистую прядь за ухо, девушка все же вновь улыбнулась, на этот раз ему и, подобрав кролика с земли, двинулась в сторону леса. Ранн вскочил на ноги, сунул книгу в сумку. Она не должна была заметить, не должна была понять, но если все же?.. Он боялся собственной уязвимости. Сердце бешено колотилось в груди, лишая его возможности нормально дышать и связно думать. Серебристые цветы у его ног принялись пульсировать светом, словно бы повторяя каждый удар его сердца. Авила приближалась, и весь мир двигался вместе с ней, сужался до нее одной и до ее робкой смущенной улыбки. — Красиво. — Её голос коснулся сердца. Ранн даже не сразу понял, что она имеет в виду: это было не важно. Лишь бы говорила, лишь бы улыбалась, лишь бы… Он оборвал поток мыслей, уводящий его куда не следует. Он знал Авилу так много лет, что мог считать ее своей сестрой. Присутствие сестры не должно трогать сердце. — Цветы? — оторвавшись от зелени ее глаз, спросил он. — Да, красивые, но не это главное. Я смогу взрастить необходимые травы в твоём саду и больше не будет нужды ходить за ними на пустошь. Смущение сошло: когда речь заходила о магии, сердце Ранна загоралось крепкой любовью и отцовской гордостью. Он взрастил ее в себе с нуля, а теперь она могла приносить пользу. — Я и овощи смогу выращивать, и фрукты. Мне так кажется. Я ещё не уверен, но если получится, никому больше не придется тяжело работать. Я… Авила хихикнула, и он замолчал. Осознал, что в очередной раз увлекся. — Потренируешь меня? — спросила она, опуская кролика в серебро цветов. Зверёк тут же слился с окружающей природой, обозначая свое присутствие лишь лёгким подрагиванием тонких стеблей. Они тренировались уже почти год, и внучка знахарки, рождённая не для магии, но для крепкой связи с природой, показывала хорошие результаты. Ей с трудом давался огонь, зато с водой она работала довольно неплохо. Некоторые знаки у нее получались особенно удачно, но сегодня Ранн хотел поработать не с ними. Хотелось попробовать то, чего он никогда не смог бы добиться один. Но с ней, возможно?.. — Подойди, — попросил он, внутренне сжавшись. Никогда прежде близкое присутствие Авилы не волновало его настолько сильно, как этим утром, а сейчас она не просто стояла рядом — ее ладони опустились в его. Касания показались неловкими и приятно обжигающими, пальцы дрогнули. Ранн с шумом выдохнул и отмел все мысли и чувства, остановившись на одном, которое уже много лет согревала его: на магии в своих ладонях, на ее приятном беге по телу, на ее сладком вкусе на кончике языка. Светлые потоки стали его неизменными спутниками, его питомцем и верным товарищем. Он воззвал ко всему, что делало его собой, обратил все желания в одну лишь острую мысль. В теплый ветерок, окруживший их обоих мягким коконом. — Подумай о чем-то приятном, — попросил он, прикрывая глаза. — Освободи себя ото всех тревог, позволь духу воспарить над всем мирским. Тихо пискнул кролик и, судя по шелесту трав и хлюпающему звуку, — отбежал к ручью. Ранн не стал проверять. Он все стоял, не открывая глаз, прислушивался к дыханию девушки. Ее ладони нагрелись от собственных сил — ещё совсем робких, но уже живых и жаждущих выхода. Тонкие пальцы слегка изогнулись: когда нервничала, она бессознательно складывала знак Покоя. Ранн крепче сжал ее ладони в своих, отчего сердце забилось ещё чаще. Авила была ему нужна — так сильно нужна, и он боялся, что прикосновения выдадут его чувства. Магия продолжала обнимать их, потоки воздуха играли у их ног, подталкивали. Ранн ощутил это секундой раньше, чем девушка в его руках охнула. Понял и медленно открыл глаза, наслаждаясь блеском зелёных глаз, удивлённо распахнутых, а оттого ещё более прекрасных. — Ранн, мы… Авила умолкла, взглянула вниз, робко переступила с ноги на ногу, тихо рассмеялась. — Парим, да, — довольно закончил он, также пробуя ногами новую опору. Было мягко, словно пух под ногами. Вибрировало. — Всего десяток дюймов, выше не получится, по крайней мере, пока что нет. Воздух бьёт из-под земли, мы привязаны к ней силой собственной магии. Когда станешь сильнее, мы попробуем этот трюк снова. Возможно, сумеем удвоить высоту. Некоторое время Авила молча рассматривала собственную обувь, шевелила носками ботиночек, и так, и эдак склоняя голову, отчего ее длинные, похожие на солнечные лучи волосы скользили по плечам как живые. — Сейчас нас подняли исключительно твои силы, да? — спросила наконец, продолжая осматриваться. — Удивительно. Это удивительно… — Не только мои. — Ранн чуть сильнее сжал ее теплые ладони, и его магия спиралью завертелась вокруг девичьих запястьев. — Присмотрись. Не глазами смотри, сердцем. Почувствуй, как вытекает магия через ладони, твоя и моя. Как они сливаются в один общий поток. Только моих сил было бы недостаточно, чтобы поднять даже меня одного. Мы нужны друг другу, иначе никак. Нужны. Произносить это было непросто, особенно теперь. Конечно, он и прежде знал, что чародеи и целители рождены взаимодействовать, а когда начал учить Авилу магии, то понял, что и как учитель и ученик они нуждаются друг в друге. Но сегодня это слово приобрело совсем иное значение. Девушка, вняв советам, всматривалась в их соединённые ладони, и Ранн не знал, видит ли она все, о чем он говорил, однако дыхание ее стало более шумным и рваным, а сама магия задрожала, как огонек свечи на ветру. Ранн любовался ею, такой растерянной и смущенной. Любовался солнечными лучами, пробившимися сквозь кроны деревьев только чтобы поиграть с ее волосами. Даже здесь, в тени и прохладе деревьев, молодая знахарка излучала свет и тепло. Ее присутствие согревало его сердце так бережно и нежно, что хотелось сжать ее покрепче в объятиях и больше никогда не отпускать. Чтобы ее тепло и свет согревали лишь его одного. Ранн отмел столь эгоистичное желание. Она — целительница, а целители принадлежат всем страждущим и, как и маги, живут не для себя, но для других. Он не мог требовать обратного, но сам желал жить исключительно для нее одной. Поток мыслей прервался: Авила заговорила. — Я буду тренироваться усерднее, — пообещала она, перекатывая потоки магии по ладони — почувствовала, увидела. — Я не подведу, и мы обязательно поднимемся выше. На лице ее все ещё отражалось удивление, даже неверие, но взгляд стал более сосредоточенным, осмысленным. Она, определенно, изучала переплетение их сил, и Ранн мог поклясться, что слышал гулко бьющееся в ее груди сердце. Его магия потянулась к ней, ощупала контуры лица и фигуры, просочилась глубже, под кожу, в саму ее суть, схлестнулась с другой магией — слабой, но уже слепяще белой, — объяла ее, защищая от всего мира. Ранн знал, что Авила чувствует это вторжение, видел отклик ее собственных сил, пытающихся неловко коснуться его в ответ. Осознание поразило и взбудоражило: он любит ее. Любит. Это было тем волнительнее, что осторожные прикосновения ее света к его буквально кричали: его чувства взаимны. Часом позже, неся наполненную вереском корзину и искоса поглядывая на идущую чуть впереди девушку, ласково прижимающую к себе кролика, Ранн все ещё вспоминал то чувство невесомости и в то же время надёжности, которое испытал под сенью деревьев. Он все больше укреплялся в ощущении, что присутствие Авилы — самое правильное, что могло случиться в его жизни. Они словно нашли друг друга в нужный момент, словно каждый этап их сближения был на единственно правильном месте. Он, идущий по ее следам, отзывающийся всей душой на каждый перелив ее голоса — это правильно. Авила тихо смеялась, вспоминая их небольшой полет — случившееся произвело на нее неизгладимое впечатление. — Я даже не думала, что нечто подобное возможно, — оглянувшись, призналась она полушепотом: вошли в деревню, начали встречаться первые люди. — Я, конечно, не видела других магов, но никогда не слышала, что кто-то из них летал. Наверное, для этого нужно быть очень и очень сильным! Как ни хотелось стать в этом уникальным, Ранн не мог лгать. — На самом деле трюк довольно простой, — качнув головой, тихо возразил он. — Да и я не особо силен. Как видишь, все вышло только лишь с твоей помощью, так что мне нечем хвалиться. Наверняка — я в этом почти уверен — есть или были маги, способные взлететь на два человеческих роста и выше. Если магия сильна, а земля послушна — все возможно. Они шли совсем близко, потоки их магий то и дело соприкасались. Чувствовала ли это Авила? Ранн надеялся, что нет, но не мог перестать тянуться к ней. Хотелось продлить ощущение единения, так волновавшее его сердце. Некоторое время сдерживался, но наконец сдался, позволил магии скользнуть по ее плечам, накрыть теплой мантией спину. Теперь Авила наверняка чувствовала его, чего, впрочем, никак не показала. Просто шла чуть впереди, подставляя лицо солнечным лучам. Ее ладонь все ещё ласково проводила между кроличьими ушами, и Ранн на миг задумался, что хотел бы и сам ощутить вот такое прикосновение ее пальцев. Покраснел и тотчас отмел мысль: он не имел права все усложнять. Нести ее корзину — должен был довольствоваться этим. — Ну и молодежь нынче пошла, — раздалось вдруг слева — неожиданно близко. — Им бы только баклуши бить да девок портить. Тьфу. Ранн скосил глаза, не решившись взглянуть прямо: старик-мельник, засучив рукава, недовольно смотрел в их сторону, неодобрительно качая головой. Больше ничего не сказал, но прежние слова продолжали пульсировать у Ранна в голове. Портит. Он портит Авилу, сбивает с пути ее истинного служения. Все так. Настроение разом испортилось и, казалось, даже солнце стало светить не так приветливо. На негнущихся ногах дошел до знахарского дома, водрузил корзину на стол. Вот это — он обернулся вокруг — вот это ее дом и истинное дело: травы, микстуры, бабкины заветы. Не игра в волшебство, не дождевые кролики, скачущие по ладони, не колышащиеся на искусственном ветру серебряные искусственные же цветы, не бесполезные полеты, лишь отнимающие время. Все так. Весь этот год он действительно лишь бил баклуши да портил Авилу своими трюками. Как он позволил себе зайти так далеко? Можно ли было исправить ошибки сейчас, когда Авила познала магию так тесно? — Что с тобой? — словно ощутила она его сомнения. Тоненькая ручка легла на предплечье. — Ранн? Смотреть ей в глаза было сложно. Груз вины придавливал к земле, заставляя чувствовать непривычную и неприятную для него неуверенность. — Прости, — только и сказал он, подавив рвущийся наружу поток слов о его бесполезности и вреде его влияния. Сказать это хотелось и не хотелось одновременно. — В чем дело? — Авила придвинулась ещё ближе. Так волнительно близко, вот только Ранн не смел сейчас порадоваться ее присутствию. Он был очень виноват перед ней. — Неужели до сих пор беспокоишься из-за слов мельника? Я видела, как ты посмурнел тогда. Но почему же и сейчас продолжаешь стоять здесь черной тучей? Он ведь не знал, что говорил. Меня ничуточку не задело его заблуждение, так почему ты?.. Дышать было трудно; сердце взволнованно подскакивало к самому горлу. Неужели она не понимает? Не чувствует, что старик прав?.. — Я действительно порчу тебя, — выдохнул он, убирая ее ладонь. — Магия вскружила тебе голову, и в этом лишь моя вина. Я… Авила перехватила пальцы, сжала крепче. Ранн ощутил, как скользнула по его плечу вверх ее магия. Тронула волосы, теплом обозначилась на щеке. Авила касалась его лица, хотя руки все ещё лежали на его пальцах. — Мельник не об этом говорил, глупенький, — ласково и беззаботно, но в то же время несколько напряжённо сказала она. В глазах ее Ранн видел свет и тепло. Уязвимая, но очень сильная девушка жалась к нему всеми своими робкими силами, всей своей сутью. — В его устах были лишь его собственные помыслы, в том нет твоей вины. Ранн не понял, в какой момент сжал ее в ответ. Не руками — ими он держал ее ладони. Но магия — далеко не такая неуверенная, как у Авилы, прижимала ее тесно, откровенно скользила по шее и затылку, пульсировала в волосах и на висках. Прикосновение было столь волнительно, что Ранн задохнулся от происходящего. От того, что Авила позволяла так касаться себя; что и сама тянулась навстречу. Конечно, теперь он понял, что имел в виду старик. Понял, как они, должно быть, выглядели со стороны. Понял и смутился ещё сильнее. — Я не хотел, чтобы о тебе думали подобным образом. Мне жаль. — А мне, — ее магия скользнула по его нижней губе, мягко, словно прикосновение кошачьей лапки, — вот нисколечко не жалко. Если цена этого момента — те слова, — я готова слышать их каждый день. Сказала и зарделась, отвела взгляд. Нежная, уязвимая, близкая. Когда его магия коснулась ее губ, она тихо охнула; Ранн ощутил, как трепещет в груди ее всполошенное сердце. Пальцы переплелись с его ещё сильнее, ещё чувственнее, а тоненькая фигурка, покачнувшись, коснулась его груди. — На пустоши, — с придыханием начала она, — ты попросил меня подумать о приятном… — Замолчала, задышав рвано, магия задрожала, чуть отдалившись. Силы Ранна притянули ее белые потоки обратно. Не отпустит — пусть не надеется — он ее не отпустит. — Я думала о тебе, Ранн. — Призналась и спрятала лицо на его плече. — Прости, — пролепетала поспешно. — Не хочу, чтобы ты понимал меня превратно и ничего не требую взамен, просто… Ранн не дал договорить. Он сам сомневался столь сильно, что если бы допустил промедление, наверняка не сумел бы продолжить. — Я тебя люблю. Всё. Сказал. Обратной дороги не было. Две магии, сильная и послабее, жались друг другу, скручивались спиралью, превращали все их существо в единое целое. А слова так и висели в воздухе, и ответить на них Авила не могла: ее губы были заняты другим.