Иной

В воздухе пахло смертью. Это был один из тех тонких запахов, который, без сомнения, способен уловить только зверь, но маг ощущал его так отчетливо, будто мертвое тело лежало прямо перед ним — подобно рыбе, способной чувствовать вкус всей своей кожей, черный маг ощущал и этот запах — не носом — магией. Смерть была горька и на вкус, а перед мысленным взором невольно восстали высокие стены башни магов — когда послушник не справлялся с испытаниями, там пахло так же. Так же горчило, словно пепел оседал на кончике языка. Он узнал не только саму смерть — тонкие щупальца потянулись из дома, разгоняя светлую магию одним своим приближением, протекли по извилистым улочкам и сгрудились у окон чародейкиного дома. Сейчас, когда у нее практически не осталось сил, прогнать черную магию она была не в состоянии, и колдун беззастенчиво пользовался этим. Выпила — она совсем себя выпила, пытаясь усидеть на двух стульях. Черная магия скользнула в дом, нагло, вызывающе, но и здесь не встретила сопротивления. Ощупала смерть со всех сторон, жизни коснуться не рискнула — слишком слабой и неуверенной она была, — и вернулась к хозяину, улегшись у огня. Идеальная шпионка — еще до прибытия от чародейки гонца, черный маг уже знал всё и сам. — Дитя живо, мать забрали боги, — запинаясь передал тонкий мальчишеский голос. Страх ребенка и его робость чувствовались и через закрытые двери. — Я знаю, иди, — отпустил маг полушепотом, полностью уверенный в том, что мальчишка расслышал его. Он знал, что так и будет. Он словно был там, когда чародейка выбирала, на кого направить свои силы. Сомневалась до последнего, желая сохранить жизнь обоим, для обоих же теряла драгоценные минуты. Чудо, что ребенок выжил. Если повитухам хватит умений, то и не умрет в ближайшие день-два. Да, черный маг с самого начала знал, что будет именно так. Что будут жалкие попытки обмануть смерть, долгие торги и тяжелый выбор в итоге. Знал и каким будет этот выбор. Выбирай сам, маг без сомнения положил бы все силы на спасение матери: молодая — она еще могла родить, а даже если и нет — сирот на всех хватит. Ребенок же в любом случае может умереть в течении первого года, а даже если нет — хвори, о которых сложно судить прямо сейчас, могут вылезти на свет, да порой такие, что смерть рядом с ними покажется лучшим исходом. Чародейка, что было для нее делом обычным, думала не головой, а сердцем. Ее сердце всегда жалело маленьких и слабых, отказываясь загадывать наперед. Это толкало ее на ошибки снова и снова, и даже обучение в башне магов не смогло выбить из нее эту блажь. Слишком много уроков не успела она усвоить за время учения, слишком многое и из советов старой знахарки прошло стороной. При её несомненной силе, именно ошибки не давали ей достигать желаемых результатов. Хоть и самоучка, черный маг чувствовал, что у него самого куда больше опыта и куда более здравый взгляд на окружающий мир. Этот урок, хоть чародейка того и не просила, он чувствовал себя должным ей преподать. Набросив на дом магическую сеть, он шагнул в морозный вечер, тотчас ощутив, как стынет едва прогретая очагом кровь в жилах. Магия заплясала вокруг, силясь прогнать хлад, но черная — она не способна была потянуть тепло от солнца или земли. Плотнее закутавшись в мантию, черный маг прибавил шагу, и люди, встреченные им на пути, шарахнулись в стороны — едва ли кто в городе осмелился бы задержать его. Про случившееся они наверняка уже ведали, но ни взглядом, ни словом не осудили его за отказ помогать — испокон веков черные маги оставляли за собой право отказаться от предоставления помощи, в веках также сохранились и воспоминания о том, что могло произойти, вздумай кто поставить это им в вину. Впрочем, ненависть своих людей колдун ощущал и без этого — со дня своего появления. Ему присылали лучшее мясо и самые свежие фрукты, ему приветственно кивали и даже за глаза никто не осмеливался судачить, но взглядов — холодных, непримиримых — было достаточно. Этим днем, к слову, его не приветствовали даже кивком. Черный маг шел, не останавливаемый никем, и лишь шлейф изморози тянулся за его длинной мантией да облачко пара вырывалось из-под черного капюшона. То и дело вспыхивали руны на руках и ногах, стараясь согреть его — маг ощущал эти вспышки теплой пульсацией, но справлялись они слабо. Пока магия внутри него укреплялась, тело сдавало и сдавалось. С наступлением холодов он становился куда более сильным магом, чем белая чародейка, но при этом куда более слабым человеком, чем самый немощный старец города. Чародейка, без сомнения, могла на этом сыграть. От ее дома, однако, веяло теплом, и черная магия, отринув правила хорошего тона, поспешила заполнить эту теплоту. Вторглась в пределы белой, загоняя ту в самое сердце дома, потянула жаркие потоки в кровь своего хозяина. Черный маг блаженно прикрыл глаза, невольно вспомнив то время, когда его тело взывало к солнцу, когда в любой момент могло и согреться, и согреть. В те времена по коже никогда не бегали мурашки, а пальцы не коченели так, что знаки не складывались. Благо, научился работать с магией, минуя обязательные основы. Научился приказывать одной лишь концентрацией мысли или велением сердца. Впрочем, согреться это все равно не давало. Цена его силы и могущества: чем сильнее черный маг, тем дальше он от света и тепла. Не кривя душой, он мог назвать себя одним из самых сильных. Мальчишка без врожденных способностей, но с твердой решимостью в сердце все же добился тех высот, о которых еще недавно не мог и мечтать. Вот только приносило ли это радость? Черный маг отринул сомнения и вошел в дом чародейки. Запах смерти здесь был сильнее, и руны на висках в ответ на это вспыхнули и нагрелись. Смерть пришла сюда совсем недавно, и напряжение от ее присутствия сгущало воздух. Дом словно ожил, пропитавшись следами дневной битвы. Все надежды, страхи осели пылью на его стенах, и, коснувшись кончиками пальцев выбеленных камней, маг ощутил их с удвоенной силой. Пробормотав очищающее заклинание, он ударил раскрытой ладонью по стене, и магия выстрелила во все стороны, как сноп искр, выбиваемый из головешки. Выстрелила и распространилась по дому, пожирая на своем пути сгустки недавней драмы. Белая магия ощерилась в ответ на вторжение — черный маг ощутил ее недовольство, однако на этом все и кончилось. Она не напала, позволила ему пройти дальше в дом. Туда, где у окна, обнимая себя руками, стояла белая чародейка. Она никак не отреагировал на визит гостя, даже не взглянула в его сторону, а вот повитухи, бывшие здесь же вместе с младенцем, заметно напряглись. — Оставьте нас, — прошелестел маг едва слышно, но и этого было достаточно, чтобы женщины, подхватив юбки, бросились прочь. Маг подошел к кровати, на которой остался лежать ребенок. Боковым зрением отметил, как дернулась чародейка, но это был лишь короткий миг — быстро взяв себя в руки, она осталась стоять у окна и смотреть на закат. — Пришел позубоскалить? — поинтересовалась она холодно и отстраненно. Она была совсем слаба. Казалось, еще немного, и потеряет сознание. Черный маг чувствовал, насколько ослаблены ее силы. Даже волосы, обычно наполненные солнцем, потускнели и потеряли цвет. Чародейка едва держалась на ногах, а последняя тонкая струйка магии, что еще сохранялась в ее теле, непрерывно вливалась в детское тельце, стараясь поддержать жизнь, хрупкую и тонкую, как ледовая корка осенним утром. — Я пришел убедиться, что ты усвоила урок. Черный маг сбросил на плечи капюшон, и звезды в его волосах холодным блеском осветили лицо, в то же время в помещении, казалось, стало темнее. Чародейка оставила без внимания и это, но чуть развернула в его сторону лицо. Маг разглядел черные тени вокруг ее глаз. Прежде румяные щеки были бледны, а пухлые губы хранили следы от зубов. Сколько раз за этот день чародейка кусала их от волнения и досады? Как долго она плакала от бессилия и злости? Черный маг отвел взгляд, пристыженный гнетущей тишиной и надменным равнодушием молодой женщины. Наконец чародейка развернулась к нему, все еще не выпуская себя из объятий, и гнев ее злых глаз окатил мага ледяной волной. — Черным магам нельзя доверять, — заговорила наконец она так жестко и непримиримо, что черная магия отпрянула назад. Рассерженный моментом слабости маг с удвоенной силой запустил черные щупальца в каждый клочок дома, нащупал тело умершей женщины в дальней комнате, и тотчас снизил концентрацию, вернул все внимание к говорившей с ним чародейке, которая вовсе не подавала вида, что замечает все эти передвижения. — На черных магов нельзя надеяться, — продолжила она. И подвела черту: — Урок усвоен. На душе неприятно заскребли кошки. Когда-то прежде непонимание отстранило девочку и мальчика на целых три с лишним года. Тогда были приложены все силы, чтобы объяснить, теперь же черный маг был абсолютно уверен, что не станет этого делать. Не станет тратить время на слова, которые она по неопытности своей просто не поймет. И ее гнев остужать он тоже не будет. — Надеюсь, в тебе говорит злость, а не глупость, — надменно сжав губы, проговорил он. — Впрочем, одно не исключает другого. Тонкие белые пальцы протянулись к младенцу, и самому черному магу показалось, что это не он, а Смерть подступает все ближе, желая отнять последнее тепло из маленького тельца, унести жизнь и доказать свое превосходство. — Спасать дитя было столь глупо, — цокнул он языком, играя с магическими потоками, окружающими ребенка. Белая магия ужом ускользала от его прикосновений, и чародейку, как он заметил, это несказанно злило. И всё же она продолжила стоять, ничем не выразив своего недовольства — волевая, как и всегда. — Ты чувствуешь, как слабо бьется его сердце? — спросил черный маг и сам себе ответил: — Чувствуешь. Ты делаешь всё возможное, чтобы поддержать его жизнь, но и сама знаешь, что этого недостаточно. Сейчас ему не помогут ни повитухи, ни боги, и ты знаешь, что его смерть — лишь вопрос времени. Вопрос того, как долго ты готова бороться за его жизнь. Губы чародейки дрогнули, но она не решилась сказать ни слова. Да и что она могла сказать? Помогая всем без разбору, тратя магию на лечение переломов и простуд, она сама подвела себя к этой черте, где Смерть — куда сильнее, чем она. — Ребенок умрет, — повторил маг, снова коснувшись пальцем светлого потока, направленного из сердца чародейки в сердце младенца. — Я знаюсь в знахарстве и представляю все возможные последствия, — снизошла до ответа белая чародейка и сделала шаг вперед. Магия ее дернулась прочь от руки. Сбежала, не оборонилась — тратить последние силы на выяснение отношений собеседница явно не желала. — Что не отменяет того факта, что ребенок умрет, — с нажимом повторил маг. — А ты и рад! — Зеленые глаза чародейки вспыхнули гневом, а сама она так крепко сжала кулаки, что черный маг не сомневался: она всем сердцем жаждет наброситься на него. Однако сдержанность в ней превозобладала. Сделав несколько глубоких вдохов, чародейка заговорила тихо и ровно, но от того стало еще более неприятно, чем если бы она кричала. — Сколькие еще должны умереть, чтобы ты смог потешить свое самолюбие? — спросила она спокойно, почти отрешенно. Тревоги дня вымотали ее настолько, что на эмоции, казалось, просто не осталось сил. — Вместо того, чтобы помочь, ты злорадствуешь. Ждешь момента, когда наконец сможешь сказать: «а я говорил»? Неужели в тебе совсем не осталось ни совести, ни сострадания? Магу был понятен ее гнев, понятна ее обида. Хотелось, чтобы она сама поняла, осознала свою собственную ошибку, но, казалось, при всей ее силе понимания сути магии она так и не достигла. — Сколько ты провела в учении? — спросил он, игнорируя нападки. Они более не смотрели друг на друга — только на младенца, который дышал тяжело и надрывно. Он бы давно умер, если бы не магия, которая все еще отчаянно боролась со смертью, хоть и знала, что проигрывает. — Три с половиной года, — ответила чародейка неохотно. — Куда больше, чем ты, черный маг. Колдун усмехнулся. Глупая девчонка решила потягаться опытностью? Ведь знала же, что он отдал учению многие годы. Самоучка, да, но он постигал не теорией, а личным опытом, изучал не слова, а самого себя и свои возможности. Он чувствовал магию, как не могла того сделать она, книжница. Покачав головой, черный маг скользнул по чародейке взглядом, ощутив досаду и даже грусть. Именно потому магия и стала угасать в этом мире. Опытные маги остались в прошлом, а новое поколение не пыталось понять магию, только изучить ее приемы. Если бы открыть ей глаза — всем им! — мир обрел бы большую гармонию, а сами маги увеличили бы свои возможности. Нет, он вовсе не планировал просвещать ее, но объяснить основы, которые она упустила в годы обучения, казалось ему задачей обязательной к выполнению. Однако решил он зайти издалека — все же теплилась надежда, что собеседнице хватит сообразительности, чтобы все сопоставить и прочесть между строк. — Лучшее, что ты можешь сделать для младенца сейчас: прекрати поддерживать его жизнь, — начал он и краем глаза заметил, как изменилось лицо чародейки. Если бы могла, она испепелила бы его взглядом, в этом сомнений не оставалось. Все же она оказалась не столь дальновидна и понятлива, как маг надеялся, и гнев ее был сильнее, чем здравый смысл. — Предлагаешь мне сдаться? Сейчас, когда ты здесь и можешь помочь, предлагаешь отдать ребенка в руки Смерти только потому, что его мать обратилась за помощью не к тебе? Можно было объяснять вечно. Втолковывать, что на исходе своих сил она все равно сможет только удержать хрупкое течение жизни, но никак не вылечить настолько, что ребенок сможет существовать самостоятельно; можно было напомнить, что силы тратятся быстрее, чем восполняются, и в какой-то момент их не останется вовсе; можно было ругать за ограниченность и недальновидность. Но легче было всё же показать. Потому, когда чародейка вовсе того не ожидала, черный маг быстрым движением переместился к ней и сомкнул ладони на ее запястьях. Черная и белая магии схлестнулись в ужасающей битве, итогом которой стали жар и боль. Кожа накалилась, потянуло паленым. Чародейка из последних сил держалась, чтобы не отстраниться — маг видел это. Магия вокруг нее нестройно вилась — слабая, намного уступающая его собственной. Она все еще устремлялась в детское тельце в слабой попытке удержать жизнь подольше, но чародейке было все труднее удерживать ее, черный маг ощущал это так ясно, словно видел собственными глазами, а не просто чувствовал. — Отпусти, ты мешаешь моей концентрации, — отчеканила она жестко. — Не желаешь помогать, так не мешай. Это были именно те слова, какие черный маг жаждал услышать, ведь именно эти слова вели к пониманию истины. Оставалось лишь немного надавить, чтобы она прозрела. Чтобы до её разума дошла та истина, которое не дали ей наставники и магические книги. — Я не мешаю тебе, белая, — насмешливо заметил он. — Я просто тебя касаюсь. Видишь, что происходит, когда твоя и моя магия оказываются слишком близко? Для пущей убедительности он переместил на ее затылок ладонь и крепко прижался своими губами к ее. Когда-то он жаждал этих поцелуев. Когда-то они пьянили обоих, делали самыми счастливыми людьми. Сейчас они приносили лишь боль. Нежная кожа губ мигом распухла и лопнула, рот наполнился кровью. — И это простой поцелуй, — подытожил он, отстраняясь. По подбородку чародейки текла тонкая алая струйка, но даже стереть ее, не опалив кожу, маг не мог. В ответ он ожидал чего угодно: вспышки гнева, удара, криков, но чародейка осталась стоять, ошарашенно глядя на него и даже не пытаясь убрать кровь с лица. Было в ее взгляде что-то такое, отчего черный маг ощутил вину, и пришлось напомнить себе о том, как предала она его четыре года назад. Тогда, когда он верил ей одной на всем белом свете. Когда он ее любил. Когда нуждался в ней, как никогда. — Я… — она попыталась подобрать слова и наконец отерла кровь рукавом. Белоснежное платье окрасилось в алый, и маг не смог заставить себя отвести от маленького пятнышка взгляд. Возможно, он и сам был в чём-то виноват — эта мысль поразила его впервые, но колдун поспешно отмел ее. Его вина была лишь в том, что он не смог отринуть губительные привязанности из своей прошлой жизни. Она назвала его по имени, но много ли осталось от того мальчишки? Разве только любовь к той девчонке. Любовь, толкнувшая его из света во тьму — стоило ли о ней сожалеть? — Я не могу тебя понять, — наконец облекла чародейка мысль в слова. — И не уверена, что для этого подходящее время. Твои игры — играй в них где-нибудь в другом месте, а мне дай помочь младенцу. Она обошла его по дуге и приблизилась к кровати. Ребенок все еще спал, а дыхание его оставалось по-прежнему очень тяжелым и надрывным. Смерть подобралась как никогда близко, в этом не оставалось сомнений. Бледная кожа, легкое трепыхание ресниц — маг неотрывно следил за младенцем, убеждая себя, хоть и не особо настойчиво, что ему в действительности нет до всего происходящего здесь никакого дела. — Ты не сможешь помочь ему, — оборвал он чародейку. — Это мы уже выяснили. Собеседница хотела возмутиться, но вовремя замолчала, позволяя ему продолжить. Взгляд ее беспокойно блуждал по ребенку, и на лице без труда читалось сострадание и чувство вины — в отличие от черного мага она бы на самом деле страдала от потери. Но она была обращена во слух, от черного мага не укрылось и это. Гордая и упрямая, сейчас она действительно готова была его выслушать. — И если бы ты задумалась о причине моих действий, моего тебе отказа, — маг выдержал многозначительную паузу, убеждаясь, что внимание чародейки безраздельно принадлежит ему, — то поняла бы, что я пытаюсь тебе сказать. Если она и понимала, то не спешила высказывать предположений. Она все еще боялась ошибиться, хотя истина была столь проста… Она буквально витала в воздухе, в светлой и темной магии, сгустившей воздух. — Один короткий поцелуй, и твой рот полон язв. Одно прикосновение — и у тебя ожог. Моя и твоя магия не умеют уживаться вместе. Чародейка охнула, покачнувшись. Вся простота втолковываемых вещей, казалось, дошла до нее, и прозрение принесло на ее лицо ужас и боль. — Почему, ты думаешь, в башне магии белые и черные обучаются раздельно? Маг чувствовал, что весь мир чародейки сошелся на кончиках его окровавленных губ. Он был лицедеем, она — его благодарной публикой, и потому с каждым словом голос его креп. Холодный и тихий, он звучал все увереннее и тверже. Непримиримей. Колдун словно выносил приговор, вбивал колья в хрупкое тело чародейки. Виновна, звучало в каждой интонации. Виновна. — Случались инциденты в начале времен. С летальным исходом, — поведал он то, что когда-то довелось выведать из ветхой книги по истории магии. Он нашел ее в дальнем крыле библиотеки, и не думал, что за последние сто лет кто-то вообще вспоминал о ее существовании. А зря — в этой книге нашлось много полезных деталей. Покидая башню, он прихватил увесистый том с пожелтевшими, рассыпающимися от неловкого прикосновения страницами, и знал наверняка, что до ближайшей переписи ее уж точно не хватятся. А к тому моменту пройдут годы и годы, и новое поколение магов сменит нынешних адептов. — Ныне это не преподают. Видимо, считают, что это слишком очевидно. А зря — не слишком наблюдательные чародейки, как результат, успевают наделать массу ошибок до того, как правда является им. Чародейка не выглядела оскорбленной. Скорее, пристыженной. Ведь вещи, которые он говорил, были на самом деле простыми и очевидными. Теперь она уж совершенно точно понимала, о чем он толкует, и окровавленные губы ее задрожали от едва сдерживаемых слез. Пойми она суть магии прежде, исход этого дня был бы другим. Живая мать баюкала бы здорового младенца. Что ж, а ведь он предупреждал, что цена прозрения будет непомерно высокой. — Что станет с младенцем, направь мы оба на него свои силы? — продолжил маг, стараясь расшевелить собеседницу. Она еще не совсем проиграла смерти, и нужно было успеть достучаться до нее, пока жизнь теплилась в слабом тельце. — Не знаю как ты, а я не хочу даже проверять. Уверен: ничего хорошего. Я даже не знаю, выживем ли ты и я после такого, но участь младенца определенно тебя не порадует. Поэтому я говорю: прекрати применять к ребенку свою магию. Только в том случае я смогу помочь ему — сил на это у меня хватит с лихвой. Крепость ее самообладания, наконец, пала. Чародейка кивнула, уронив лицо в ладони. Белая магия встрепенулась несмело и отползла от кровати. Слабые ноги едва довели свою хозяйку до кресла, и она рухнула на алый бархат, больше не пытаясь быть сильной. Все ли она поняла — предстояло только узнать, но по крайней мере она более не мешала исполнять задуманное. Пальцы черного мага сложились в укрепляющий знак. Фаланга Старца, холм Солнца. Линии жизни — крест накрест. Заклинание — более сложное и сильное, чем те, которые некогда были обнаружены в забытой книге ушедшего мага, беззвучно сложилось где-то между разумом и сердцем. Магия задрожала, потянувшись к свету скрытой за вечерними облаками луны. Отыскав ее среди ярких красок уходящего дня и вернув едва различимым блеском на кончиках пальцев. — Не сиди сиднем, — нарушил маг тишину, не глядя на чародейку. — Приготовь укрепляющие травы, скоро младенец проголодается, и будет лучше, если первым он вкусит один из твоих отваров. Сказано не было, но оба знали, о чем сейчас подумал каждый из них: о девочке и раненом мальчике, которого она отпаивала, пока язвы и ожоги не затянулись. Непрошенные воспоминания принесли одно лишь раздражение, и черный маг отвернулся, вернув все внимание ребенку с бледной прозрачной кожей. Магия ткала новые своды храму его хрупкой души, возводила прочный фундамент для долгой жизни здорового человека. Слабое сердце укреплялось, дыхание выравнивалось, и черная сила плясала, получив безграничную свободу быть везде и сразу. Была в этом неуловимая красота, и маг, словно только сейчас вспомнив ради чего отдался много лет назад учению, задохнулся от великолепия собственных умений. Умирающий младенец ежесекундно становился крепче и здоровее: щеки заиграли румянцем, больное сердце забилось уверенно и ровно, и детских губ коснулась первая в жизни улыбка. Он будет жить — в этом черный маг более не сомневался ни секунды. Далее следовала долгая тихая ночь, в которой не было сказано ни слова, лишь двое прислушивались и присматривались. Ждали. Магия и отвары помогли, и теперь сон ребенка ничто не тревожило. Можно было уже хоть сейчас уходить, но у теплого очага было куда приятнее, чем в изморози ночных улиц. Чародейка не гнала, маг не торопился. Попробуй она завести разговор, он умчался бы прочь, вой за окном хоть снежная буря, но тишина устраивала обоих. Впервые за четыре года они оказались так близко и так надолго, хотя и были теперь совершенно другими людьми. Она та, какой он создал ее однажды — глядя на молодую женщину в белом, черный маг не мог не вспоминать об этом. Наивный мальчишка влюбил девочку в магию, толком не научив ею пользоваться и ее понимать, в ее косности была и его вина, даже в большей мере, чем вина ее ученых наставников. Еще было время все наверстать — с ее умениями учение не должно было стать слишком трудным, вопрос был в другом: готов ли он тратить время и силы на бесконечные лекции? Готов ли забыть о ее предательстве и стать тем ментором, в котором она нуждалась? Ответа маг не знал, всё было слишком сложно и запутанно. Возвращаясь на родину, он сам искал трудностей. Казалось, впустить прошлое в свою жизнь не так и страшно, а на деле… На деле всё оказалось куда сложнее. Черный маг встал с кресла и нервно зашагал по комнате. Магия тенями поползла по стенам, и белая, еще слишком слабая, покорная отступила. Нет, помогать конкурентке точно не входило в планы, и всё же маг ощущал, что теперь не сможет так просто уйти. Он прибыл защищать этот край, ошибки соперницы должны только радовать, но нет — в горле стояла лишь горечь. Цена учения не была высока для него, но видеть слезы в изумрудных глазах оказалось совсем не радостно. За запотевшим стеклом забрезжил рассвет. Маг нехотя отступил от очага, потянулись прочь от тепла черные щупальца силы. Чародейка встрепенулась, взгляд ее проскользил по его фигуре — настороженно, напряженно, — но заглянуть в его глаза она так и не осмелилась. Черный маг прошел к дверям. Оттягивать момент было нельзя — настало время уходить. Разорвать марево минувшей ночи и странной близости, которая все еще вызывала слишком много противоречивых, слишком сложных чувств. — Научись рассчитывать на саму себя, — беззлобно посоветовал он, даже не стараясь скрыть усталости. Произошедшее вымотало эмоционально куда сильнее, чем физически, и теперь хотелось отдохнуть. Просто забыться, проспать много часов к ряду, чтобы по пробуждении не разрываться от оживших так некстати обид и сожалений. — Чародей не имеет права на ошибку, ты ведь уже поняла это? Чародейка продолжала смотреть на него без тени эмоций на лице. Кожа на ее губах все еще была воспалена, и маг невольно задержал на них взгляд. Он помнил их прежнюю сладость, помнил гладкость кожи, ее запах, помнил, хоть и старался забыть много лет. Старался возненавидеть одну мысль о бывшей возлюбленной, только ладони все еще помнили изгибы ее тела, а в холодной постели по-прежнему иногда слышалось ее дыхание, словно она рядом, как и прежде. Он думал, что, получив мантию, победил в себе все человеческие порывы, вот только в последнее время наваждение вернулось с новой силой. Просто находиться рядом уже было мукой, испытывать которую он вовсе не желал. Качнув головой, маг заставил себя оторвать взгляд от губ чародейки и, не сказав более ни слова, вышел. Да, он помнил, что в первую очередь сам виноват в том, кем она стала, но все еще надеялся, что сумеет избежать дальнейшего общения. Она умная, он подтолкнул ее к пониманию сути — она сделает необходимые выводы и сама. И, как знать, может даже превратится в действительно великую чародейку, а он… Он порадуется за нее. Молча. С этой мыслью маг шагнул в холод наступающего утра, как никогда остро чувствуя свою перед ним уязвимость. Взгляд чародейки ощущался затылком — наверняка подошла к окну, чтобы проводить его. Оглянуться? Кулаки сжались крепче, а черная магия коконом обвила болезненно сжавшееся сердце. Мальчишка, который оглянулся бы, давно умер. Сильнее запахнувшись в плащ, черный маг зашагал прочь. Не оглядываясь. *** Кролик в корзине в очередной раз беспокойно дернулся. Крупный и сильный, он раз за разом бился головой о стенки корзины, но Ранн держал крепко. Упускать ужин он не собирался. В голодный год охота стала главным источником их с матушкой выживания. Начинал он с лука и стрел, потом добавилась магия. Кролик был пойман без силков и ловушек, буквально сам пришёл в руки, прельстившись знаком Любовника. В корзине, правда, отошел от марева, разволновался, но неудобств это не приносило. Ранн шел неспеша, наслаждаясь лесным уединением, а магия радостно плясала вокруг него в свободном танце, пульсировала на кончиках пальцев, ткала свои узоры, вплетаясь не только в тело, но и в саму душу. Было пасмурно, тяжелые темные тучи висели совсем низко. Пахло надвигающимся дождем, а промозглый ветер вздымал пыль и песок. Ранну холодно не было — тепло магии согревало его, плотный светлый щит ее защищал надежным куполом, и даже пойди сейчас дождь, это не принесло бы никаких неудобств. Лес редел, открывая взгляду бескрайние луга, летом покрытые яркими цветами и гудящие жизнью, а ныне золотисто-зеленые, все еще живые и сочные, но уже медленно подготавливающиеся к морозам и снегу. Череда первых домиков с каждым шагом возвышалась над землей все отчетливее. Уже можно было разглядеть резные ставенки знахарского дома, травы, развешанные у сарая для сушки. Ранн поднял голову в небеса: тучи сгущались и чернели, вот-вот на землю должен был обрушиться самый сильный ливень за весь минувший год. Нехорошо — все знахарские запасы грозили прийти в полнейшую непригодность с минуты на минуту. Что задержало старую знахарку и ее внучку, обычно трепетно оберегающих свои скарбы? Ранн три года избегал даже близко подходить и к этому дому, и к его хозяевам, но теперь ноги сами несли его в знахарский двор. Когда он отворил калитку, на землю как раз упала первая капля, вдалеке загремел гром. Времени привлекать внимание хозяев не было, так что юноша прошел к сараю и поспешно стащил травы с веревок. Конечно, над ними был навес, но косым струям дождя это не стало бы помехой. Толкнув покосившуюся дверь, он проник в темное прохладное помещение. Кролик в очередной раз дернулся в попытке выбраться, но корзина в руке Ранна была зажата крепко — у зверька снова ничего не вышло. Травы отправились на ближайший стол, прямо на ворох разложенных на нем тканей. Знахарка с внучкой разберутся, Ранн не планировал задерживаться и что-то им объяснять. Снаружи уже бушевала непогода. Сильный ветер заносил воду в сарай, пытаясь добраться до Ранна, но его магия щитом отбивала дождевые капли, не позволяя им даже немного достигнуть цели. Ему все еще было тепло и уютно, а очень скоро родные стены обещали принять его в надежные объятия. Прикрыв двери сарая, Ранн уже собирался покинуть знахарский двор, как вдруг магия его дрогнула, пропустив несколько холодных капель, неприятно скатившихся с шеи за ворот. Дрогнула, столкнувшись с ужасом, затаившимся в глубине дома. Смерть. Ранн прекрасно знал ее, чтобы не испытывать сомнений, с чем именно довелось ему столкнуться в этот ненастный день. Смерть была совсем рядом, и горе, исходящее из-за дубовых стен, скользнуло к его сердцу, лизнуло душу изнутри, заставив магию снова пропустить несколько дождинок. Кролик, до того ворочавшийся, настороженно замер. Почувствовал ли он что-то? Ведь не показалось же… С Авилой расстались они не при самых хороших обстоятельствах. Тот день, когда ему довелось убить виверну и разочаровать внучку знахарки, за три года не потерял своей яркости. Те страхи, сожаления и сомнения помнились так свежо, словно только вчера испытывал он все эти чувства. И он планировал бегать от новой встречи так долго, как только сможет, но теперь и не думал о последствиях. Он чувствовал: случилась беда. Та беда, что не оставила знахарке времени даже думать о травах. Нередко на знахарском столе умирали люди. При всей опытности целительницы и ее внучки, иногда просто недоставало возможностей на то, чтобы победить Смерть. Но в этот раз в доме не было никого чужого — Ранн чувствовал это, и страх буквально скрутил желудок от одного лишь вопроса: с кем из хозяев приключилась беда? Двери поддались с легкостью — целительница всегда держала их открытыми, — и сразу же на юношу пахнуло смертью столь сильно, что он пошатнулся. Авила сидела за столом, устремив взгляд в окно, и даже не повернула головы в его сторону. На бледных щеках блестели дорожки от слез, и картина тотчас сложилась. Бросив взгляд в дальний угол, Ранн удостоверился в том, что и так уже знал: старая знахарка отошла к богам. — Да хранит твою душу Старец, — прошептал он слова молитвы, и вновь обратил внимание на скорбящую. Он помнил ее девчушкой с упрямым характером и бесконечной добротой в сердце; минувшие три с лишним года лишь мимолетом встречая ее на улицах, Ранн старательно отводил взгляд, терзаемый отвратительным чувством вины. Теперь же он мог рассмотреть ее, и увиденное не порадовало. В ней не осталось жизни. Щеки впали, губы потрескались до крови, под глазами пролегли черные тени. Она не была больна, но пережитое сильно надломило ее. Ранн не знал, чем помочь. Слова сочувствия ей сейчас вряд ли были нужны, а вот крепкое плечо — пожалуй. — Ты уже омывала тело? — спросил он, споткнувшись на последнем слове. Слишком обезличивающим оно показалось, что даже стало страшно. Для Авилы это было не просто тело, а любимая бабушка, вся её жизнь. Сейчас эту жизнь буквально с корнем оторвали, оставив взамен горькое одиночество. Но Ранн хотел, чтобы девочка знала: она не одна. Они не были друзьями, но тех коротких встреч из их прошлого должно было хватить на то, чтобы его помощь показалась уместной. — Небо дарит нам воду, я схожу, наберу, — решительно проговорил он и выставил корзинку перед Авилой на стол. Их с матерью «ужин», вероятно, был рожден для иного предназначения. — Я принес тебе друга, — сказал Ранн, откидывая крышку корзинки и, быстрым движением перехватив ладонь девочки, опустил ее на светлый кроличий мех. — Позаботься о нем и ни о чем не думай. Пара ведер нашлась быстро, и Ранн, даже не озаботившись о воздвижении магического щита, шагнул под ливень. Рубаха мгновенно облепила тело, магия не давала замерзнуть, но ощущения все равно были не из приятных. Оставив ведра у дверей, юноша вернулся в дом, чтобы там обнаружить застывшую в своей печали девочку. Кролик, как и любая живая тварь, ощутил в ней целительницу и сам лип к рукам, требуя то ли защиты, то ли ласки, но Авила все еще не замечала его. — Теперь о воде позаботятся боги, — доложил Ранн, стараясь расшевелить собеседницу. Тщетно — она все еще не замечала его. Он подошел ближе. Магия сгустилась в ладонях, ожидая приказа, пальцы сложились в знак. Ощущала молодая знахарка прилив его сил или нет — понять было трудно. Ее взгляд оставался отсутствующим, лишь слезы продолжали стекать по щекам до подбородка и капать на стол. Залечить душевные раны он не мог — магия была бессильна против страданий чужого сердца, — но как мог, он собирался помочь. Слова заживляющего заклинания прозвучали совсем тихо, словно не желая осквернять собой дом. Ладони опустились на затылок девочки. Ранн ждал, что она отпрянет или хоть как-то иначе отреагирует, но Авила не шелохнулась. Пока он проводил магический поток через ее виски, вдоль линии скул, по израненным губам и воспаленным глазам, она просто ждала, одним лишь дыханием — чуть более громким, чем прежде — выдавая, что различает происходящее. Магия сшивала кожу, проникала в кровь, обновляя и очищая ее, согревала, обняв тонкий девичий стан своими щупальцами. Ранн ощутил, что и его собственная одежда начинает высыхать от этого тепла, а кролик и вовсе разомлел, впервые за долгое время расслабившись и вытянувшись на дне корзины. Несколько долгих минут магия блуждала по помещению, отдавая тепло и свет, и Ранн в очередной раз убедился в правильности своего жизненного пути. Он отдал себя учению, чтобы приносить пользу, стал незримым хранителем родного края, а теперь получил возможность отплатить внучке знахарки за свое лечение. Три года их разделяли невысказанные обиды, но сейчас все было иначе. Ему хотелось находиться здесь, рядом с ней, хотелось облегчить ее боль насколько возможно, а она не гнала, хоть наверняка и сердилась за тех виверн. В горле застряли слова извинений, но Ранн не нашел в себе сил нарушить тишину. Для этого явно был не самый подходящий момент, объясниться он сможет и позже, и, как знать, возможно повзрослевшая Авила согласится с неизбежностью тех смертей. А пока он молчал, продолжая водить ладонями по ее волосам скорее по инерции, чем по необходимости. За окном, несмотря на не столь поздний час, было темно, а ливень, казалось, только усиливался. Словно само небо оплакивало старую знахарку. Словно природа разделяла скорбь Авилы. Девочка больше не плакала — поглаживала кролика, пропуская мохнатые ушки между тонкими длинными пальцами, — но вздыхала все еще глубоко и часто. Магия нащупала сгусток боли в области сердца, и теперь пыталась уврачевать ее. Прежде Ранн облегчал только собственные душевные муки — это происходило само собой, неосознанно. Первые попытки коснуться чужого сердца оказались не слишком умелыми. Магия билась о своды девичьей души, не достигая цели, и ощущение собственной беспомощности всколыхнуло в юноше тревогу. В книге не было указаний на этот счет — он прочитал и выучил каждую запись, запомнил каждую букву, но понимал, что не коснулся и десятой части магической науки. И что теперь? Что если он достиг пределов своего мастерства? Что если он никогда не сможет добиться настоящих успехов на магическом поприще? Что если убивать виверн и исцелять простейшие хвори — большее из всего, что он когда-либо сумеет? Качнув головой и упрямо сжав губы, Ранн мысленно воззвал к сердечной руне, которую некогда видел в старой магической книге. Он не собирался сдаваться. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Пальцы заскользили в воздухе, повторяя очертания руны. Отдавая себе отчет в том, что действует вслепую, и что наверняка ничего путного из его затеи не выйдет, Ранн все же позволил магии следовать заданному узору, скользить невидимым потоком по материи чужой души. Пожалуйста, мысленно молил он. Пожалуйста. — Что ты делаешь? — спросила вдруг Авила и вскочила на ноги неожиданно резко. — Неприятно. Прекрати, пожалуйста. Ранн не понимал, что вызвало такую реакцию — он ошибся или наоборот сумел пробиться к ее сердцу? Выяснять это в любом случае было не время. Девочка, которой он хотел помочь, закрывалась от него, и он испугался, что вот-вот окажется за дверью. — Идем со мной, — предложил он, понимая, что шансов все исправить у него не так и много. Все, что он мог — отвлечь Авилу от ее мыслей, показать ей, что он не враг, хоть на время позволить ей снова дышать свободно. Рука коснулась руки, но девочка одернула пальцы. Настороженная, как дикий зверек, она не спешила доверять ему. Жизнь сводила их не так и часто — конечно, она не могла довериться так просто. — Пожалуйста, пойдем, — снова поманил Ранн, кивая на двери. — Подойди к двери, большего не прошу. — Зачем? — шмыгнув носом, Авила сложила руки на груди, насупилась. Убедить ее парой фраз едва ли представлялось возможным. Легче было показать. Ранн шагнул к дверям. Скрипнули ржавые петли, и вместе с запахом свежести и пыли в дом проникли первые дождинки. Раскрыв дверь пошире, юноша выставил ладонь, позволяя влаге коснуться кожи. Магия замерла, ожидая приказа, а в голове уже звучали первые слова заклятья. Кааш. Муль. Гуру. Недавно изученный знак сложился умело, почти бессознательно. Магия отозвалась радостно, заплясала под кожей, щекоткой пробежавшись от локтя до кончиков пальцев, вспорхнула птицей на раскрытой ладони, подбросив дождевые капли вверх, и Ранн с удовлетворением отметил, как Авила сделала несколько неосознанных шагов в его направлении. На сердце ее была тоска, а во взгляде — недоверие, — и все же ноги сами несли ее к неизведанному, удивительному. Капли воды плясали в воздухе, складываясь в причудливые завихрения. Земные законы не были подвластны над ними сейчас, и узор, пока еще смутно напоминающий резвого скакуна, все отчетливее приобретал нужные очертания. — Подойди ближе, — позвал Ранн, протягивая ладонь в сторону девочки. Лошадка, пусть и прозрачная, но почти как живая, нетерпеливо загарцевала, ожидая, когда получит свободу. И получила. Магия рванула вверх, поднимая лошадку выше, унося дальше. Через комнату к Авиле, к ее собственной робко протянутой ладони, и впервые за это время скорбь оставила девичье лицо. Ранн рискнул подойти ближе. Играя воздушными потоками, вынуждая фамильяра переходить с галопа на рысь и обратно, он делал шаг за шагом, сокращая разделяющее их расстояние. Внучка знахарки бросила на него несмелый взгляд, но тотчас перевела его на магическую игрушку. Это не было пиком его мастерства, но Авиле хватало и этого. Она не забылась, но отвлеклась — желаемый эффект был практически достигнут. — Это очень легкое заклинание, — заговорил Ранн, становясь против девочки. — Вода послушна, сама дается в руки, остается направить ее. Хочешь — я научу тебя этому? Не самой лучшей идеей было учить внучку знахарки магии, но девочка, в отличие от него, от рождения была близка с силами природы — при должном обращении она и правда могла постигнуть простейшие приемы. Разве способны подобные умения принести зло? Если забава поможет Авиле пережить эту ночь — что может быть в этом плохого? — Научишь? — с сомнением переспросила она. — Разве такое возможно? Ранн кивнул. Протянутая в его сторону рука говорила громче любого подтверждения — она готова. Теплые пальцы коснулись тонких девичьих пальчиков, лошадка в последний раз проскакала по ладони и рассыпалась мелким дождем. Авила охнула. — Жалко, — протянула она печально, но в тот же миг вторая рука легла на ее пальцы снизу. Она не могла не ощутить прикосновения магии. Струящаяся, как тончайший шелк, белая сила разлилась по ее ладони, потянув скрытую в крови энергию. Единение с природой было послано знахарям богами, оно было частью их самих еще до их рождения, и сейчас эти силы пробуждались в глубине хрупкого тела, робко касались магии Ранна, тянулись за ней, как за путеводной звездой. Выше, на волю, на кончики пальцев и вверх. — Что… — прошептала Авила и замолчала, лишь удивленно распахнутые глаза с восторгом следили за танцем дождинок на ладони. Мысленно Ранн продолжал складывать знак, и его магия, помноженная на силы этой девочки, вновь привела в хаос спокойную воду. Завертела спиралью, вознося к потолку, опустила к самым пальцам, формируя новую причудливую фигуру. Кааш. Муль. Гуру. Дождевой кролик подпрыгнул вверх и тотчас снова опустился на ладонь. — Это я? — спросила Авила, пошевелив пальцами. Она все еще не верила, что способна на что-то подобное. — В большинстве своем это я, — признался Ранн честно. — Но ты сможешь однажды создать нечто подобное и сама. Я научу. За окном мелькнула молния, и в открытую дверь ворвался отзвук далекого грома. Гроза не собиралась уходить, но несколько сместила свой эпицентр. Завтра над городком засияет теплое солнце, и, возможно, мелькнет между облаков цветастая спина радуги. И под сводом ясного неба будет предана земле старая знахарка. Вернется к природе, с которой никогда надолго не расставалась. Ранн ни на миг не забывал об грядущем, как помнил он и о том, что теперь — хочет он того или нет — их судьбы с Авилой связаны. Знахари и маги всегда идут рука об руку, защищая и укрепляя друг друга. И здесь, сейчас, в быстром дождевом кролике он видел тому подтверждение — если они хотят стать сильнее, им придется держаться вместе. Как знать, может девчушка, которую он так долго избегал, однажды сумеет стать ему другом, которому он на самом деле сможет довериться? Взгляд его скользнул по печальному лицу девочки, остановившись на трепещущих светлых ресницах, еще недавно покрытых бриллиантами слез. Он не мог позволить ей снова впасть в уныние, не мог бросить один на один со своим горем. Оставив Авилу забавляться с кроликом, он прошел вглубь дома, мимоходом взглянув на тело старой знахарки и, прихватив со скамьи шаль, накинул ее девочке на плечи. Он уводил из дома жизнь, оставляя лишь остывшее тело, покрытое тонким саваном. Кролик в корзине более не делал попыток вырваться, как не бежала из крепких объятий и Авила. Прижавшись щекой к плечу Ранна, она позволяла вести себя, не задавая вопросов, и лишь едва ощутимые завихрения магии вокруг них напоминали о той тайне, которую довелось им разделить.