7 весенних трав

В ночь с шестое на седьмое января Киётака не спал. Когда простыни были окончательно измяты, подушки — перевёрнуты по три раза каждая, а одеяло — сбито у ног, Киётака решил разобраться со страшным беспорядком. Вскочив с матраса, он заметался по комнате как помешанный, перекладывая учебники с места на место, рассортировывая тетради, перешнуровывая ботинки… Он зашторил окна, аккуратно прикрыл дверь, застелил кровать и щёлкнул выключателем настольной лампы. На секунду Киётака зажмурился от резко вспыхнувшей лампочки, хоть она и излучала тускловатый свет, и, привыкнув к освещению, засуетился, смахивая махровой салфеточкой пыль, скопившуюся на тканевом плафоне. Скоро каждая поверхность в спальне Киётаки пахла сыростью и моющим средством. Сияющий от гордости, Киётака потянулся к телефону, чтобы проверить время, и чуть не взвыл от досады: вся уборка заняла у него всего сорок минут. Тогда он сгрёб в охапку попавшиеся учебники и сел за стол. Послышался хруст мятых страниц, щелчок ручки, протяжный выдох… «Случилось невероятное. У меня бессонница.» Ишимару протёр глаза ладонями. Он ужасно хотел спать, но стоило ему прикрыть глаза хоть на секунду, и перед ним тотчас начинали плясать образы Мондо. Завтра — долгожданный праздник семи весенних трав, и на кухне уже душилась зелень. Он всё представлял, и представлял, и представлял… У Мондо всклокоченные волосы. Его плащ не на нём, и оттого плечи кажутся меньше, покатее. Смуглая кожа ног не укрыта тканью шароваров. Ишимару заворожён тем, как резко, но изящно перекатываются его сильные мышцы. Он словно ворон, рыщущий в поисках добычи; падальщик, не жалующийся на свою судьбу. И рядом с ним кто-то щуплый, кого, кажется, может отпугнуть один взмах крыльев этого ворона; мелкая пташка, молчаливо преклоняющаяся перед грозной статью гиганта. Ишимару молчаливо наблюдает: две птицы сходятся в диком танце, опускаясь на самое дно своей животной природы; они становятся сплошным чёрным всполохом. На несколько мгновений Киётака слепнет, словно перемещаясь в ядро этой крохотной чёрной планеты, и испуганно выдыхает: он утопает в вихре этого танца.

***

Ишимару вдруг показалось, что он вот-вот утонет. Он испугался так сильно, что разлепил увлажнившиеся ото длительного сна ресницы и не сразу сообразил, что находится он не посреди океана, а всего лишь в лужице собственной слюны. Спина заныла и укололась об тысячи иголочек, стоило Иши попытаться разогнуться. Он ещё не полностью проснулся и запаниковал: его что, камнем придавило? Боль была очень сильной. «Не стоило мне так засыпать…», — подумал он про себя, разминая спину руками. Неприятные ощущения остались, но режущая боль в спине со временем стихла, волнами скатившись в затёкшие мышцы ног. Какое-то время Иши просто сидел и ждал, когда все части его тела примут его обратно и начнут подчиняться беспрекословно. Скрючившийся от неприятной рези в мышцах, обслюнявленный, всклокоченный — всё-таки Ишимару был невероятно счастлив глубоко в душе. Он наконец дождался праздничной даты.

***

— Алло? — Мондо? Мондо сощурился: звонок Киётаки его разбудил, а тут ещё и так громко закричал прямо в ухо. Он помолчал секунду и, собравшись, ответил: — Да? Доброе утро, бро, я тут как раз весь в делах. Он был уверен, что буквально источал бодрость и силу духа — настолько, насколько их могли передать радиоволны. — О! Я приношу свои искренние извинения за то, что разбудил тебя! Тем не менее, уже почти полдень… Такими темпами ты рискуешь испортить свой режим. Должен ли я звонить тебе каждый день, чтобы исправить это- — Боже, Ишимару, притормози, — выдохнул Овада, плюхнувшись затылком обратно в подушку. В уголках его рта заиграла улыбка, словно у ребёнка, который проснулся в день Рождества и уже осыпан подарками. — Всё норм с моим режимом будет. Ты лучше скажи, — зевок, — когда и где мы собираемся? На том конце провода послышалось едва различимое шуршание. Записал все планы, что ли?.. — Хорошо, слушай внимательно! — начал Иши голосом, не терпящим возражений. — Мы должны встретиться в парке Н. через полтора часа. — Окей… а место-то какое? Парк не три квадратных сантиметра площадью. — Очень хороший вопрос, очень хороший… — Ишимару замычал в трубку, очевидно, пытаясь вспомнить то самое место. — Так. Пятая колонна от лавочки с кукурузой, около недавно окрашенной скамейки. Урна должна стоять слева. Там есть небольшая площадка со стриженным газоном и столиками. Там мы и встретимся. Мондо снисходительно улыбнулся в трубку, для себя запомнив только пункт с кукурузной лавочкой, и собирался заканчивать звонок. — Ладно, буду на месте через полтора часа. — А! И не забудь взять с собой салфетки, термос с ячменным чаем и шарф. — Шарф-то зачем?.. Ответа Мондо не услышал — Киётака положил трубку.

***

До назначенного времени оставалось пятьдесят минут. Чей-то велосипед с позолотой на колёсах остановился около кукурузной лавки. Сорок минут до встречи. На одном из столиков заботливо постелен плед. Тридцать пять минут. Сумка-холодильник опустошается: миски полны риса, сверху насыпаны травы. Тридцать минут. Киётака сидит в позе бабочки, прямо тут, рядом со столиком; и его острые колени, на которых грубо выглаженные стрелки брюк разглаживаются, касаются запорошённого снегом газона: в детстве он занимался гимнастикой. Двадцать минут, пятнадцать, десять… он сидит здесь, не покачиваясь, ещё не шелохнувшись, и выжидает. Он чувствует себя так, словно он — собака, ожидающая кормёжки, и от этого на секунду ему становится смешно, дурно-смешно, но из ещё не начавшейся внутренней дискуссии его вырывает так знакомый ему окрик… Мондо грузно шлёпается на газон рядом с Киётакой и, вдыхая полной грудью, почему-то откидывает голову назад. Они усаживаются за стол друг напротив друга, Киётака вручает ему миску, берёт порцию для себя, и они молча едят, так и не обменявшись ни словом.

***

— Всё норм? — спрашивает Мондо, потому что видит, как Киётака то и дело пытается упрятать кисти в рукава куртки. — Не напридумывал себе чего? — Никак нет, — отрапортовал Киётака, и они оба тут же прыснули со смеху. Отдышавшись, он продолжил: — Я плохо спал. Мой режим находится под угрозой перестройки из-за этих спонтанных праздников. — Спонтанных? — Мондо указывает палочками с прилипшим на них рисом на Киётаку, при этом стараясь не вести себя оскорбительно, — Да ты небось на всю жизнь вперёд нам праздники расписал. — Звучит как неплохая идея, — хмыкнул Киётака и наконец перестал втягивать ладони в рукава, словно перепуганная черепаха.

***

Они успели посетить ещё два сквера, трусцой взбежать к храму и молитвенно сложить руки (Мондо эти моменты казались особенно интимными: он не позволял себе молиться в чьём-то присутствии, потому что это, казалось, обнажает его слабости) и посетить ту самую булочную, где они бывали уже не раз и не два. Проносившиеся мимо них улицы запестрили огнями фонарей и увешанными гирляндами окон с наступлением вечера, и Мондо самозабвенно пинал всё, что попадалось ему под ноги, потому что ему было холодно. И ещё, украдкой признавался он сам себе, потому что был так рад, что хотелось непременно начистить кому-нибудь рожу, или встать посреди дороги и закричать о своём маленьком счастье, о празднике, об этой череде праздников, что он провёл с Киётакой, поделиться толикой нового себя со всем миром, так он этим гордился. День пролетел незаметно. Спина Киётаки уже ныла от тяжёлой сумки-холодильника, но он по-прежнему держался идеально ровно. Слева от него вышагивал отчего-то слишком уж довольный громила. Громила улыбался ему, хвалил его кулинарные навыки, а когда они оба миновали лабиринт из настроенных друг на друга ларьков и ускользнули из-под света фонарей, поцеловал его. Поцеловал легко, открыто, как-то по-детски, чтобы показать свою благодарность и, возможно — совсем-совсем на толику! — расстроиться от того, что вот-вот придётся разбрестись по домам и опять искать повод что-то спланировать и устроить.

***

— Знаешь, я никогда не любил травы и прочую дрянь в рисе, — сказал Мондо и заговорщически кивнул кусту, которому посчастливилось засвидетельствовать акт проявления заботы и любви от человека, который совершенно в этом не разбирался. Куст одобрительно зашелестел негустой листвой, и Мондо продолжил: — Сегодня, думаю, у меня появилось новое любимое блюдо. И Киётака заулыбался ему светло, так, как умел только он, благодарно, влюблённо, тепло. Это был прекрасный праздник. Это была волшебная зима. И сколько впереди таких зим…