Эффект Розенталя

      В Южной Азии темнеет рано, так что, когда самолет приземлился в Дакку, солнце уже на треть скрылось за горизонтом. Вымотанные полетом, так как судно попадало в воздушные ямы несколько раз, Гермиона и двое ее сопровождающих устало улыбались встречавшим их людям. Темноволосые и кареглазые мужчины со смуглой кожей любезно предложили свои услуги носильщиков, и путешественники с радостью отдали багаж. Гермиона в сотый раз пожалела, что в этом мире у нее не было ее знаменитой бисерной сумочки. Ни тебе чемоданов, ни тяжести, лишь милая вещица, в которой содержится половина ее квартиры. С такими не самыми философскими мыслями они добрались до автомобиля, который сразу повез их на вокзал. Почувствовав неладное, Гермиона спросила, куда еще они поедут. Теперь они держали путь в Раджшахи, одну из деревень государства, в которой как раз и был филиал People Tree. Судя по табло на вокзале, они прибудут на место только поздно ночью. Великолепно, еще одна ночь без сна. Невыспавшаяся Гермиона Грейнджер — та еще картина. Впрочем, все ее недовольства мигом исчезли, стоило им лишь на несколько километров отъехать от станции. Из окна ее одиночного купе открывались поистине потрясающие виды — все же Бангладеш был удивительной страной, с его уникальной природой, обилием зелени, могучим Гангом, которого местные называют Падмой. Уже практически севшее солнце подкрашивало небо в розово-багряные тона, бликуя на водной глади, прорезая последними лучами душистую листву деревьев. Если представить, что окно — и не окно вовсе, а холст, а оконная рама — вовсе и не оконная, то такой шедевр можно было бы повесить на стену спальни, чтобы рассматривать вечно. Поезд несся через тропические леса, через зеленые холмы, ветер обдувал эту серебристую пулю, выдувая все лишние мысли из головы Гермионы. Она завороженно рассматривала пейзажи, стараясь запомнить каждую деталь, чтобы потом постараться изобразить всю картину. В конце концов, Эмма умела рисовать, можно было попробовать свои силы. В Раджшахи они приехали глубокой ночью. Восторг от открывающихся видов сошел на нет, оставляя после себя лишь всепоглощающую усталость, так что сил на анализ совсем не было, и Гермиона уснула, стоило ее голове прикоснуться к подушке. Следующий день был просто…историческим для нее. Оказалось, что отель, в котором они со спутниками провели ночь, был единственным в городе зданием, которое имело хоть сколько-нибудь приличный вид. Пока они ехали на машине в небольшую деревушку близ Раджшахи, Гермиона рассматривала местные достопримечательности, чувствуя небывалое возмущение внутри. Неужели в XXI веке люди могут жить в таких условиях?! Неужели нельзя привести в порядок храм, который считается местной достопримечательностью? Почему бы просто не покрасить стены домов, чтобы они не так сильно излучали безнадегу?! Серый мрачный городок был тут же забыт, как только они отъехали на приличное от него расстояние. Буйство зелени радовало глаз, и Гермиона судорожно вздохнула, слегка выбитая из колеи таким контрастом. Она не успела перевести дух, как они прибыли в пункт назначения. Деревушка с непроизносимым названием началась с невероятных размеров лужи, в которой увлеченно играли дети разных возрастов…совершенно без одежды. Гермиона открыла от шока рот, чувствуя, как в груди что-то сжимается при виде этих чумазых ребятишек с выступающими ребрами и неестественно натянутыми животами. Они остановили свою игру и цепкими взглядами проводили черный автомобиль. Девушка чуть не свернула шею, стараясь рассмотреть ребят как можно лучше. С полными слез глазами она повернулась к оператору, который так же хмуро смотрел в окно. — Почему они в таком виде?! — пораженно прошептала Гермиона, не стараясь сдержать эмоций. — Почему дети тут выглядят так, будто их не кормили целый месяц? — Поберегите нервы, мисс Уотсон, — напряженно проговорил мужчина. — Эта картина — лишь первая из многих. Его слова приобрели смысл, когда показались первые дома…нет, назвать ЭТО домами не представлялось возможным. Хибары, трущобы, хижины — но не дома. Автомобиль затормозили перед узким проулком, и водитель на ломаном английском объяснил, что дальше дороги нет, и им придется идти пешком. Гермиона нервно сглотнула, с подступающей паникой рассматривая людей, которые выглядывали из своих жилищ, желая узнать, кто это приехал. «Успокойся. Улыбайся. Ты спокойна и довольна. Ты совершенно не хочешь плакать, » — Гермиона повторяла эти слова как мантру, пока шла по узкой улочке, с болью в груди рассматривая худых полуголых мужчин, женщин и детей, их ужасающие жилища без каких-либо удобств, отсутствие хоть сколько-нибудь пригодных для жизни условий. Те же слова Гермиона прокручивала в голове, когда они, наконец, добрались до душного цеха, где сидело два десятка женщин в национальных одеждах, в поте лица трудясь над предметами гардероба. Девушка натянуто порадовалась, когда ей самой предложили покрасить нити, которые пряли вручную, прострочить на машинке, сшивая два куска ткани, и все это под неустанной видео- и фотосъемкой. Все действия казались идиотским фарсом, который разыгрывался не понятно зачем. К окончанию их пребывания на фабрике внутри Гермионы бушевала злость, дикая ярость, потому что она уже понимала, что здесь происходит. Чертова верхушка компании People Tree просто использовала этих людей, как дешевую рабочую силу, продавая их работы за баснословные деньги, как ручную работу. А им платили гроши, которых хватало лишь на пропитание! Они не имели достаточно денег, чтобы накопить и уехать отсюда, чтобы найти лучшую жизнь! Гермиона даже позволила себе резко высказаться на интервью на тему того, что в нашем веке одежда не должна производиться таким образом, а уже в машине устроила настоящий разнос одному из руководителей компании. — Да как вам не стыдно, — Гермиона в запале тыкала указательным пальцем в грудь меланхолично наблюдающему за ней мужчине. — Для того, чтобы набить свой карман, вы грабите других! Вы не доплачиваете им! Вы что, не видели, в каких условиях они живут и работают?! Представьте, если бы ваши близкие так работали! Да вы бы дошли до Верховного суда, лишь бы прекратить их мучения! Вы что, совсем не человек? Вам совершенно их не жалко? Вы даже не пытаетесь помочь им! — Мисс Уотсон, — каменным голосом произнес Палмер Галф, которому до смерти надоели обвинения в бесчувственности. — Во-первых, я не понимаю ваши возмущения, вы прекрасно знали, как обстоят дела. Возможно, вы несколько не ожидали увидеть реалии стран третьего мира, но это не дает вам права орать на меня, словно я виноват во всех грехах. Во-вторых, мы им сильно помогли, открыв здесь эту фабрику, создали рабочие места, обеспечили достойный доход, выше среднего по отдаленным от центра городкам. Я не понимаю, чем заслужил подобные обвинения. Знаете, Эмма, нельзя помочь всем, а помочь тем, кто этой помощи не хочет, и вовсе невозможно. Эти люди любят свою работу, любят свою страну, свою деревню, свои дома. Мы предлагали некоторым из них переехать в Лондон, чтобы работать на фабриках там, да, признаю, в корыстных целях, потому что им мы бы платили меньше, чем рядовым работникам, но все же. Они отказались! Сами отказались, и аргументы были самыми разными — от «нам и так всего хватает» до «никогда не поедем в страну бледнолицых». Конечно, я утрирую, но суть та же. Они могут помочь сами себе, они могут в конце концов попросить о помощи, и мы постараемся что-то придумать. Вся проблема в том, что помощь им не нужна, они не видят, что не так, их все устраивает. Так что не надо делать виноватым одного меня, они виноваты в равной мере. Гермиона с открытым ртом смотрела на мужчину, который тяжело выдохнул и, смерив девушку неодобрительным взглядом, отвернулся к окну. Ситуация была до боли похожа на ту, которая была в ее магическом мире. Сколько времени и сил она положила на то, чтобы добиться расширения прав домовых эльфов, искренне негодовала, когда и волшебники, и сами эльфы смотрели на нее, как на душевнобольную, когда она искренне хотела помочь, никогда, впрочем, не задумываясь, нужна ли самим эльфам ее помощь. После того, что она увидела за сегодня, в голову вдруг пришла мысль, до этого никогда не возникавшая у нее. А что, если она не права? Что, если, стараясь изменить жизнь для эльфов, для любых магических существ, она старалась сделать мир лучше для самой себя? Мир, в котором сотни лет до ее появления были свои установленные правила, которые никто не пытался нарушить, потому что их нарушение привело бы к катастрофе? Своей помощью она старалась обеспечить свое душевное равновесие, чтобы ее сердце не болело при виде несправедливости. Почему она ни разу не спросила, нужна ли помощь? Почему она не слышала страданий эльфов, которые начинали истязать себя, только лишь заслышав о возможной свободе? Почему не обращала внимание на возражения кентавров, которым не нужна была социализация, потому что они не живут по человеческим законам? Почему так рьяно пыталась протащить оборотней в общество, при этом не имея возможности гарантировать безопасность остальных? Какими бы добрыми, душевными не были эти существа в человеческом обличии, они совершенно не контролировали себя в зверином. Она ведь даже не пыталась продумать, что делать в полнолуния, чтобы обеспечить оборотням безопасное для окружающих и для них самих место на время превращений? Она просто хотела, чтобы они могли жить, как все, но кто бы их контролировал? Приставлять авроров к каждому из оборотней, чтобы они могли к полнолунию запирать их в надежном месте? Но ведь это не назвать свободой. Зачем тогда вытаскивать их из привычной, устоявшейся жизни в общинах, где каждый имеет одну и ту же проблему, каждый знает о ней, каждый готов мириться с ней? Где они сами обеспечивают безопасность? К чему? Эти мысли крутились и вертелись у нее в голове весь остаток дня, когда они приехали в местную школу, чтобы раздать детям завтраки и подарить книги. В мире столько людей, именно людей, которым требуется помощь, почему она так зациклилась на том, чтобы помогать тем, кому это не нужно? Она ведь работает в Отделе магических происшествий и катастроф, они каждый день помогают кому-то, почему это ее не удовлетворяет? Амбиции слишком велики? Она стремилась стать Министром, ради чего? Чтобы иметь возможность помогать на законодательном уровне? Недолго она продержится в министерском кресле, если ее законы будут противоречить вековым устоям. Нужно мыслить в другом направлении. Гермиона задумчиво смотрела на здание школы, от которого они только что отъехали, и уставилась в пустоту перед собой, как только здание скрылось из виду. Мистер Галф даже мрачно пошутил на тему того, что она подозрительно молчалива, и ему стоит опасаться. Она кисло улыбнулась в ответ на шутку, пока в ее сознании стоял образ маленькой одноэтажной школы с обшарпанными стенами, старыми столами и стульями и крошечным спортзалом. Храм знаний больше походил на сарай, а не на храм. Надо же. Знания для нее всегда были самой большой ценностью в жизни, она горела ими, находила их столько, что, казалось, должна была взорваться от их обилия, но все поглощала и поглощала книги одну за одной, как настоящий наркоман. Она даже испытывала ломку, когда на работе случались особо авральные недели, и у нее не было сил прочитать даже пару страничек перед сном.       Она носила почетное, хоть и преувеличенное звание самой умной волшебницы столетия, самой выдающейся ведьмы своего возраста, и никогда не задумывалась о том, что ей это дает и о чем говорит. Если учесть сложившиеся обстоятельства и проанализировать ситуацию, то она могла с легкостью сказать, что тяга к знаниям не была никем навязана. Ей действительно нравилось подпитывать мозг информацией. Но…что дальше? Как она использует эти знания сейчас, когда уже не нужно учиться в школе? Внезапно возникнувший вопрос поставил ее в тупик. Ведь действительно, она знает кучу всего обо всем на свете, но…кому это нужно, кроме нее самой? Что если…пойти дальше? Делиться информацией с тем, кто в ней нуждается? Гермиона еще раз обернулась, чтобы посмотреть в окно, из которого еще недавно была видна школа. Эти дети так радовались книгам… А у школы не было возможности закупать даже необходимые учебники в нужном объеме, что уж говорить о дополнительной литературе. Да, их обучали чтению, письму и счету, практически никак не расширяя кругозор просто из отсутствия условий, чтобы это сделать. Мозговой штурм продолжался всю оставшуюся поездку. Гермиона практически выла от гнева на то, что мысли не желали складываться в единую линию. Только одна стоящая идея всплывала в ее мозге, как ее тут же перебивали другие, не менее значимые варианты. По прилёте в Англию она, даже не разобрав чемодан и не сняв телефон с авиарежима, окопалась в своем кабинете, записывая хаотично возникающие мысли в свой блокнот, где еще месяц назад проводила сравнение Эммы с ней самой. Она вошла в настоящий раж, не обращая внимания на урчащий от голода желудок, на необходимость помыться после полета, на обеспокоенные взгляды Кэсси, которая пыталась обратить на себя внимание. Листы в блокноте заканчивались с сумасшедшей скоростью, пока она однажды не отодвинула в сторону бумаги, на которых одно слово попало в поле ее зрения и не заставило ее застыть. Благотворительность. Гермиона, продолжая линию поведения Эммы, каждый месяц жертвовала определенную сумму в разные фонды. Она помогала. Помогала, чем могла. Деньгами. Жила по принципу «можешь помочь — помоги». Делилась тем, что имеет, с теми, кто в этом нуждается. Если быть до конца честной, Гермиона не слишком одобряла это. Да, она безусловно не была против помощи детям, имеющим серьезные проблемы со здоровьем, которые требовали колоссальных сумм на лечение. Остальные фонды казались чем-то необоснованным. К примеру, фонд помощи женщинам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Таких ситуаций могло быть десятки — ранняя беременность, из-за которой родители ведут себя неадекватно и отказываются от своих дочерей, муж-тиран, выгнавший несчастную с детьми на улицу без средств к существованию, какой-либо физический недостаток, из-за которого не берут на работу. Гермиона сначала прониклась уважением к такому фонду, пока не изучила подробнее принцип его работы — владельцы фонда просто давали деньги кризисным центрам для женщин. И все. И это помощь? Просто дать денег, которые имеют свойство заканчиваться в три секунды? Почему бы владельцам фондов не вкладывать те же средства, например, в предоставление рабочих мест для таких женщин? В организацию помощи с детьми, предоставление мест в детские сады и ясли, чтобы женщины могли работать и строить новую жизнь для себя и детей? Зачем просто давать деньги? Чтобы кризисные центры закупали еду, детские принадлежности? Безусловно, на первых порах, пока у женщин нет ничего, это важно. Почему бы сначала не дать им что-то, чтобы в дальнейшем в помощи они уже не нуждались? Ту же работу. Или фонд помощи голодающим. Все то же самое! Деньги выдаются просто на еду, волонтеры разливают суп нуждающимся дважды в неделю. И что? Получается, что те деньги, которые выделяются, помогают лишь два раза в неделю? Почему бы не пустить те же суммы на создание условий, в которых бы эти деньги самими нуждающимися и зарабатывались бы? Как говорится, хочешь накормить голодающего, не давай ему рыбу, дай ему удочку. Гермиона прижала пальцы к глазам, пытаясь успокоиться. Эта тема вызывала в ней бурю эмоций, и ей требовались усилия, чтобы не взорваться и не пойти изменять мир. Во-первых, конкретно в этом мире в конкретно Гермионе не нуждались, да и она не имела права распоряжаться чужими деньгами, поэтому, сцепив зубы, продолжала подписывать чеки на те же суммы в те же фонды. Во-вторых, она подозревала, что должна ограничить свое влияние на этот мир, по большей части оставаясь сторонним наблюдателем, чтобы поскорее понять, что жизнь Эммы может привнести в жизнь Гермионы. Поэтому было глупым действовать активно, подстраивая чужую реальность под свои взгляды, иначе они отсюда никогда не смогут выбраться. И все же эта благотворительность не давала ей покоя. Она ушла из магловского мира слишком рано, чтобы действительно разбираться в этой сфере, а в магическом мире благотворительность не была популярна. Наверное, снова стоит провести аналогии между ней и Эммой. Эмма безусловно была очень доброй. У нее в избытке были финансы, и она имела возможность ими делиться, но совершенно не было свободного времени, чтобы разобраться полностью, куда они идут, таким образом, возможно, оказывая медвежью услугу тем, кому помогала. Она старалась успеть везде, и это было ее ошибкой. И это был первый по-настоящему важный урок этой реальности. Она должна была притормозить. У Гермионы не было недостатка в деньгах, но их все же не было столько, чтобы она могла вкладывать значительные суммы в то, чем горела. Зато в избытке был энтузиазм, обостренное чувство ответственности и справедливости, и, без ложной скромности, был недюжинный интеллект. Оставалось понять, почему этого не хватало для того, чтобы изменить жизнь магическим существам. Буквально за последнюю неделю это стало до смешного очевидным. Во-первых, она, казалось, единственная во всей магической Британии, горела этим. Она одна не могла изменить практически ничего, и всегда это понимала. Не зря же еще в школе она создала Г.А.В.Н.Э., усердно вербуя себе последователей, возможно, даже с большим энтузиазмом, чем Темный Лорд. Это было провальным делом, потому что Гермиона пыталась вложить свою идеологию тем людям, в головах которых для нее попросту не было места. Во-вторых, те, кому она хотела помочь, этой помощи не хотели. В-третьих, осуждая сейчас Эмму, она делала то же самое. Освободи она эльфов, она не смогла бы гарантировать им безопасность и спокойную жизнь. Они подвергались бы тем же самым наказаниям, так же бы служили, просто получали бы за это оплату, которая им была не нужна. Приведи она оборотней в социум, она не смогла бы гарантировать отсутствие травли в их сторону, отсутствие страха людей перед ними. Она бы просто выдернула их из зоны комфорта, заставляя барахтаться в открытом море человеческого презрения. То же и с кентаврами. Она ничем не могла помочь магическим существам, не изменив менталитет людей, что невозможно было сделать в одиночку, и пора было это признать. Пора было, скрепив сердце, оставить эту область, хотя бы на время. Чем она действительно могла помочь, если брать во внимания все ее знания, умения и навыки? На самом деле, областей было множество. Нужно было решить, в каком мире реализовать свои амбиции, потому что, распыляясь на оба мира, ни в одном бы она не достигла успеха. Спустя несколько часов споров с самой собой, Гермиона вынуждена была признать, что волшебный мир стал ее домом уже давно, стало быть, в своем доме она и будет наводить порядки, тем более было, что упорядочить. Например, сквибы, от которых отказывалось магическое сообщество, с большим трудом адаптировались в магловском мире, она могла бы помочь им. Как бы там не было, у них впоследствии могли бы родиться волшебные дети, и они должны были познакомить их с волшебным миром без негатива. Маглорожденные, которым, несмотря ни на что, будут бросать их происхождение в лицо, по крайней мере в следующих нескольких поколениях, пока осознание того, что статус крови не важен, окончательно не укоренится в сознании волшебников. Гермиона вспомнила, как впервые у нее произошел магический выброс, как она была напугана, как боялась того, что не похожа на других. Как была счастлива, когда в одиннадцатый день рождения к ней пришла строгая профессор в чудной одежде и бесстрастно сообщила ее родителям, что у них родилась волшебница. Тогда она еще не понимала, что будет отличаться от всех и в другом мире, что по сути для нее ничего не изменится. И это было ужасно, это было неправильно, несправедливо. Она положила слишком много усилий для того, чтобы завоевать человеческое отношение к себе, и не хотела тех же страданий для других. Чем не благодатная почва для работы? Юные волшебники вносились в книгу Хогвартса с рождения, будь они чистокровными или маглорожденными. Можно было взять на курирование несколько простых семей, еще до первого магического выброса их ребенка подготовить их к новой для них реальности, чтобы они смогли помочь юному волшебнику пережить все сомнения. После того, как дети проявят магию, она могла бы устроить для них что-то типа курсов выходного дня, где она рассказывала бы им о магическом мире, о его правилах и нормах. Это то, чего ей не хватало в ее детстве. Это не занимало бы 100% ее времени, потому что маглорожденных не так уж и много, на их выпуск приходилось лишь двое — она сама и Джастин Финч-Флетчли с Пуффендуя. И она не должна была бы появляться в их семьях каждый день, так что в свободное время она могла бы заниматься работой в Министерстве. Или нет… Перед глазами замелькали кадры из реалий Бангладеша, и Гермиона вспомнила свою мимолетную мысль. Что происходит в странах третьего мира с волшебниками? Волшебный мир Британии отставал от магловского на добрый век, с их совиной почтой или классовым делением. Что тогда с другими странами? Они и вовсе живут в племенах, пользуются силами стихий, что? Что с ними происходит? Гермиона жаждала знаний, и теперь любопытство противно зудело под кожей. Как только она доберется домой, тут же организует экспедицию. Возможно, она сможет научиться новым видам магии, целительству, зельеварению, колдовству без палочки, это же потрясающе! Можно будет делиться опытом с другими или даже вовсе организовать программу по обмену учащимися. Северную Африку она не рассматривала, там была волшебная школа в Уганде, которая действительно была современной. Ее интересовали южные страны, страны берегов Индийского океана, племена Амазонки. Это все было жутко интересно! Получая все эти знания о жизни за пределами магической Британии, она могла бы делиться этим со своими подопечными, показывая, как велик мир, в котором все люди отличаются друг от друга, не только они выделяются чем-то. Она смогла бы научить их толерантности, сердоболию, сочувствию, смогла бы воспитать в них чувство справедливости, и вот тогда уже, когда бы они подросли, она бы и эльфов смогла освободить… Гермиона громко рассмеялась собственным мыслям и, наконец, захлопнула блокнот, с удивлением отмечая, что на улице уже светает. Надо же, она и не заметила, как просидела в кабинете всю ночь, даже не услышав, как ушла Кэсси, которая определенно здесь была, судя по нетронутым бутербродам на столе. Странно… Она не могла так сильно воодушевиться, что не замечала ничего вокруг почти сутки. Что там говорить, за все эти часы она ни разу не поела, не попила и не сходила в туалет. Еще более странным было то, что она, даже осознав это, не испытала желания удовлетворить свои физические потребности. Может… Может, она была близко к цели ее попадания сюда? Настолько близко, что уже не могла отвертеться? Что уже была обязана, наконец, понять? Чувствуя покалывание в подушечках пальцев, как подтверждение своим мыслям, Гермиона повернулась к зеркалу и отшатнулась от неожиданности. Ее зрачки расширились на всю радужку, а она сама, казалось, светилась изнутри слабым золотистым светом. В нее…словно возвращалась магия. Она бежала по венам родным, чуть подзабытым теплом, и Гермиона вздохнула с удовлетворением, довольно прикрывая глаза. Внезапно энергия начала слабеть, и девушка снова распахнула глаза, с тревогой вглядываясь в свое отражение. Она уже не светилась, а зрачки принимали нормальный размер, и это необъяснимо ее беспокоило. Всем своим существом она желала сохранить это ощущение, это было необычайно важным, жизненно необходимым. Что она делала до того, как почувствовала энергию? Она решила, что не хочет становиться Министром Магии. Этого хотят ее друзья, этого ожидает ее окружение, но она — нет. Свечение снова стало едва пробиваться сквозь кожу, и Гермиона в возбуждении хлопнула в ладоши. Останавливаться нельзя. Она не хочет работать в Отделе магических происшествий и катастроф. Свечение никуда не делось, но и ярче не стало. Она разочарованно вздохнула и признала, что в этом был смысл. Изначально она устраивалась в Отдел, рассматривая его как основную ступень к министерскому креслу, так что это осознание можно было отнести к первому пункту. Она хочет помогать. Отлично, чуть ярче. Она хочет помогать тем, кто в этом нуждается, и, главное, кто это оценит. Как бы магия поляны не старалась оградить ее от влияния чужого мнения, оно все равно было важным для нее. Ей было плевать, посчитают ее действия правильными для Гермионы Грейнджер, главное, чтобы оценили качество ее работы. Голубоватый оттенок, что бы это значило? Она больше не желает держаться в рамках, установленных не ею самой. Никаких душных офисов, никакого соперничества с коллегами, никакого ожидания чертова повышения, никакой деятельности, которая не вызывала бы в ней отклик. Бумаги, которые она переворошила, поднялись в воздух и плавно перемещались над ее рабочим столом. Она хочет заниматься тем, что могло бы значительно повлиять на будущее ее, страны, граждан. А будущее в детях. То, что будет заложено в них, в итоге выльется в строй, который будет в государстве. С полок шкафов исчезла пыль. Она должна принять, что не сможет справиться в одиночку. Она хочет принимать себя, свое право на слабости и ошибки. Никто не идеален, и она тоже, и пусть думают об этом, что хотят. Бумаги опустились на стол в идеальном порядке, некоторые спланировали в открытые ящики. Она должна прекратить бояться осуждения со стороны окружающих. Она уже не боится. Никто не будет разочарован в ее нежелании становиться Министром настолько, чтобы отвернуться от нее. Она не останется одна, если, например, станет помогать маглорожденным и их родителям интегрироваться в магический мир, вместо того, чтобы сутками пахать в Министерстве Магии. На самом деле, можно было и не ограничиваться только маглорожденными. У многих полукровок или даже некоторых чистокровных детей были проблемы с элементарными вещами — орфографией, счетом, даже чтением. Их с первого магического выброса обучали простеньким заклинаниям, забывая о том, что есть в жизни вещи, которые тоже могут пригодиться. Итак, возвращаемся к несовершенству системы образования. Ящики с тихим хлопком задвинулись, а свечение стало концентрироваться в середине ее груди. Она разработает проект, найдет единомышленников, соберет команду, найдет спонсоров, если потребуется. Она не хотела создавать свой Хогвартс, конечно, но что-то типа младшей школы можно было бы. Маглорожденные поступают в школу, уже имея некоторый багаж знаний из обычной жизни, тем самым принимая выигрышное положение, но заметно проигрывают «коренным жителям» магического мира непосредственно в самой магии. В ее силах создать максимально равный уровень знаний среди первокурсников. Она даст им удочку, а они своим усердием и стремлением выловят себе рыбу. Она попробует поработать внештатным сотрудником Отдела международного магического сотрудничества, чтобы ей было проще получить доступ в магические общины стран третьего мира. Она будет снова и снова напитываться знаниями, чтобы потом ими делиться. Она осознает, что ей предстоит сложная и долгая работа. Она знает, чего хочет. А возможности найдутся. Свечение полностью угасло, и Гермиона выдохнула, счастливо улыбаясь себе в зеркале. Кабинет был в идеальном порядке, так же, как и тогда на поляне листья легли в таком же совершенстве. Вероятно, это значило, что она все же пришла к тому, зачем и попала сюда. Оставалось сказать спасибо чудесной девушке Эмме, у которой она так бессовестно отняла почти два месяца жизни. Гермиона надеялась, что это пройдет бесследно, и магия сделает так, чтобы Эмма и Том вернулись к своей жизни из той точки, в которую они с Малфоем попали. Малфой. Гермиона снова уставилась на себя в зеркало, уже с беспокойной складкой, залегшей между ее бровей. Какова вероятность того, что он тоже что-то осознал? Раз они до сих пор не дома, значит, у него с этим дела обстоят хуже. Черт! Малфой! Она ведь так и не удосужилась позвонить ему по прилету, да что там, она даже не включила свой телефон! Все же отвлекшись на удовлетворение физических потребностей, которые стали настойчиво напоминать о себе, она забралась под одеяло и включила телефон. Только он словил связь, сразу стал бесконечно пиликать. Десятки оповещений о пропущенных звонках от разных людей и в три раза больше непрочитанных сообщений. Потрясающе. И как ей оправдаться перед всеми ними? Так, сначала Малфой. Гермиона, наплевав на разницу во времени, набрала его номер и в ожидании прикусила губу, смутно осознавая, что с приятным предвкушением ожидает услышать его голос. Нервно себя одернув, она затаила дыхание, когда пошли гудки. Первый еще не успел закончится, как трубку взяли. — Когда ты прилетела? — нервный, раздраженный голос с уже привычными бархатистыми нотками ворвался в ее ухо, и Гермиона опешила от резкости вопроса. Он даже не поздоровался. — Сутки назад, — хмуро отозвалась она, будучи не в восторге от начала. — Мне стоит поблагодарить тебя, что ты удосужилась оповестить меня о том, что ты не умерла в авиакатастрофе, всего лишь через сутки, а не через неделю? — Малфой продолжал кипеть от гнева. Это чувствовалось даже через трубку, и Гермиона подавила желание, трусливо поджав хвост, бросить трубку, чтобы не выслушивать странные упрёки. Он так возмущается, как будто…переживает? — Поблагодари, — нервно огрызнулась Гермиона. — Признаться, я не ожидала, что ты станешь орать на меня вместо приветствия. — Признаться, — издевательски протянул он, — я не ожидал, что проведу целый день у телевизора в ожидании новостей о разбившемся самолете! — Ты волновался, — недоверчиво выдохнула Гермиона, чувствуя, как расплывается в улыбке. Что-то тёплое шевельнулось в груди, и она прикусила губу, чтобы не выдать своего приятного удивления довольным вздохом. Надо же…он переживал за неё. Ей это определенно нравилось. — Разумеется, я волновался, — все ещё зло возмущался Малфой. — Откуда мне знать, как сработает магия поляны, если один из нас умрет! Велик риск остаться здесь, чего я точно не хочу! Тебе по той же причине не слишком выгодна моя смерть, так что в следующий раз, будь так добра, постарайся не доводить меня до инфаркта. — Нахватался магловских медицинских терминов? — сухо хмыкнула Гермиона. То тёплое из ее груди ушло, оставив после себя неприятное горькое послевкусие. И с чего она решила, что он станет волноваться за неё, как за…друга? Близкого человека? В конце концов, он неоднократно давал ей понять, что она для него не более, чем напарник, и она это прекрасно понимала. Зачем было позволять себе надеяться на большее, если она заранее знала, что это обречено на провал? Глупая, глупая Грейнджер… Молчание в трубке становилось слишком затянутым, и Гермиона, в сотый раз напомнив себе об их сугубо деловых взаимоотношениях, заставила себя выдавить: — Ну, как дела? — Сначала ты, — смягчился Малфой, очевидно, уже успокоившись. — Путешествие в другую страну будет однозначно интереснее, чем мои деревенские будни. — Ладно, но помни, что ты обещал мне рассказать, почему так долго не выходил на связь, — напомнила ему Гермиона и, вдохнув поглубже, тезисно рассказала ему о поездке. Она могла бы описать все подробнее, поделиться эмоциями, но… С некоторых пор она стала думать о Малфое слишком часто, практически каждый раз испытывая при этом…тоску. Глупо, наверное, но она начинала по-настоящему по нему скучать. По его ехидным комментариям, по тому, как неохотно он делится прогрессом, тем не менее стараясь не упускать ничего, по тому, как старательно прячет изумление и любопытство, впервые видя блага магловского мира. В самом начале своего пребывания в этом мире она чувствовала себя невыносимо одиноко. Никто даже имени ее настоящего не знал, не говоря уже о предпочтениях, переживаниях, опасениях. Судьба распорядилась так, что в целой Вселенной Драко был единственным, кто ее знал, по-настоящему знал, с ним не нужно было фильтровать каждое слово, не нужно было опасаться непонимания. И именно в этом стоило отдать ему должное — он старался по-настоящему ее понять, никогда не высмеивал ее сомнения, ее истинные желания, даже если они в корне расходились с его собственными. Да, он понимал, что раскрытие их душ друг другу может послужить ключом к возвращению домой, но это не умаляло его достижений в межличностном общении. Под влиянием этого мира он становился более спокойным, терпимым, внимательным, и Гермиона понимала, что, когда они вернутся, даже в ее родной реальности не будет ни единого человека, который бы знал ее лучше. И это пугало просто до чертиков. Потому что он не испытывал то же самое. Вынужденно ведя себя так, он не проникался ситуацией, как это делала она. Он не испытывал к ней тёплых чувств, она все ещё оставалась для него напарником. Истинно женское чувство собственного достоинства с примесью личной обиды не давало Гермионе раскрыть все карты. Поэтому весь ее рассказ о Бангладеше уместился буквально в дюжину предложений, что ожидаемо его удивило. — И все? — неверящим тоном спросил Малфой. — Ты просто слетала в другую страну другой реальности, чтобы посмотреть, как шьют одежду, и потом пофотографироваться в ней? Не вынесла из поездки что-нибудь хотя бы минимально полезное? — Ничего такого, — беспечно соврала Гермиона, чувствуя, как начинают гореть уши. Она не любила лгать, но сейчас…она испытывала необоснованное чувство удовлетворения от того, что ничего не рассказала. — Надо же, — задумчиво пробормотал Малфой. — Я привык думать, что каждое событие в этом мире имеет значение. — Ошибочная теория, — хмыкнула она. — Выкладывай, чем ты был занят. — С чего бы начать, — протянул Малфой. В трубке повисло молчание, затем он как бы нехотя произнёс: — С того, что я серьезно налажал перед семьей Тома? Или с того, что я, возможно, скоро женюсь? Или с того, что я в больнице?