Медведь с Медвежьего холма

Где медвежий лекарь? Где же он? Я пришёл с севера, я возжаждал. Я пришёл с востока, я взалкал. Я явился с юга — я изнемог. Я явился с запада в нужде великой. Где медвежий лекарь? Где же он? Кто обрядит меня в последнюю дорогу? Когда над угрюмой каменистой землёй Дакоты полетели первые в этом году птичьи стаи, а в оврагах забурлили, размывая островки талого снега, первые весенние ручьи, Итачун Хисапа, Носящий Скальповую Рубаху, Врачеватель Клана Стрел, двадцати восьми лет от роду, один из руководителей подрывной организации «Движения американских индейцев», уроженец посёлка Оглала в резервации Пайн-Ридж, заключенный федеральной тюрьмы в штате Южная Дакота, осужденный за покушение на убийство агента ФБР и отбывавший второй год из своего семилетнего срока, совершил побег, теоретически совершенно невозможный. Когда над посёлком Оглала таял победный клич возвращавшихся на родину журавлей, а сумевшие выжить в холодные зимние месяцы худые смуглые ребятишки, запрокинув головы, следили за их полётом, Роджер Деверо, которого все в округе звали Медведем, вышел из своего одинокого дома и сощурил глаза, пытаясь разглядеть в голубом просторе тонкую нить летящей стаи. «А, это тот сумасшедший старик, Медведь с Медвежьего холма», — так обычно вспоминали о нём местные фермеры, копы и администраторы Бюро по делам индейцев. Стариком Роджер вовсе не был — ему едва исполнилось сорок, но густая борода и длинные, совершенно белые волосы, заплетённые на затылке в подобие косы, прибавляли ему добрую пару десятков лет. Когда он появлялся в посёлке, чтобы закупить продуктов на неделю, — высокий, худой, сутулый, пристально и сумрачно оглядывавший встречных из-под набрякших век, — люди ускоряли шаг, торопясь пройти мимо. В маленькой лавчонке торговец поспешно отвешивал ему товар, и Медведь, даже не кивнув на прощанье, медленно уходил прочь, ещё больше ссутулившись, так же презрительно и холодно глядя прямо перед собой. Два года назад, когда Медведь впервые сюда приехал, купив небольшой участок заброшенной земли рядом с индейским посёлком, он сразу словно стеной отгородился от всех любопытствующих, пытавшихся завязать с ним знакомство. Совавшихся к нему соседей-фермеров он встречал вначале с бранью, а потом и с дробовиком в жилистых руках. Говорили, что даже окружному шерифу Медведь не позволил переступить границу своего участка. Формально он был в своём праве — ведь его земля находилась под юрисдикцией резервации. И к нему перестали заходить, перестали заговаривать при встречах, а проходя мимо, избегали его хмурого взгляда. Что до индейцев, то жители посёлка Оглала сторонились своего нового соседа больше, чем кто бы то ни было, потому что при встречах он осыпал их ругательствами, из которых «вонючие твари» и «грязные дикари» были ещё самыми мягкими. Так прошло два года. Медведь с Медвежьего холма стал ещё нелюдимее и теперь месяцами не показывался в посёлке. Старый дом его совсем осел и покосился, жестким бурьяном порастала заброшенная земля. «Смерти ждёт Медведь, — говорили фермеры. — А может, и помер уже, кто его знает». Проверять этот факт лично никому не хотелось, но потом кто-нибудь да замечал, что дом ещё жилой — из трубы поднимался дымок, близ оврага раздавался стук топора. Каменистая жёсткая земля резервации медленно оттаивала с приходом весны. И в разбросанных по округе ранчо, и в фермерских домах, и в убогих лачугах резервации Оглала радовались приходу тепла, быстрым ручьям-крикам, первым щетинистым гривкам травы, зазеленевшим на склонах. Даже пронизывающий до костей северный ветер — Уата на наречии Оглала – казалось, подобрел, неся с собой запахи приближающегося лета. Пожалуй, никто так не ждал лета, как жители Оглалы и других индейских посёлков. Летние месяцы — это же долгожданное тепло, столь нужное ослабевшим за долгую зиму детям, летние месяцы — это работа на полях белых фермеров, пусть тяжёлая и низкооплачиваемая, но дающая хоть какую-то возможность поднакопить деньжат. И потому с такой радостью встречали обитатели резервации первых вестников весны — журавлей. Ночь, хоть и по-прежнему холодная, наполнилась запахами земли, ветра, талой воды. Стояла тишина, казавшаяся сонной, но одни лишь ребятишки спали сейчас в тёмных хижинах Оглалы. А в одиноком доме на краю посёлка, угрюмо, устало, в привычном тяжёлом молчании, стояли люди, опустив головы, беспомощно сжав кулаки. Грязные дикари, подопечные федерального правительства, воины Клана Стрел. И так же молча, безнадёжно опустив голову, стоял среди них беглый заключённый федеральной тюрьмы Итачун Хисапа, Носящий Скальповую Рубаху — в тюремном рваном комбинезоне, испятнанном кровью, и сородичи ничем не могли помочь ему, разве что повязку на рану наложить. Отводили глаза в сторону, на хмурых лицах читалось отчаяние. Да и сам беглец прекрасно понимал, что не вырваться ему из цепких лап властей. Чудом, сгоряча удался ему этот побег, и чудом было то, что сумел он, раненый, изнемогающий от усталости и потери крови, добраться до Оглалы, не оцепленной ещё полицейскими. Итачун Хисапа пришёл сюда, чтобы в последний раз побыть среди друзей, увидеть родные лица. Он знал, что вот-вот взревут среди холмов полицейские машины, ударит в окна ослепительный свет прожектора, разнесутся эхом лающие окрики: «Всем руки за голову и выходить, живо!» Некуда было бежать, лучше самому сдаться, чтобы не подставлять друзей. Итачун отвёл глаза от напряжённого тоскливого взгляда своего младшего братишки, единственного оставшегося в живых из его родни. Других унесла кого дешёвая сивуха, кого чахотка. А для своего пятнадцатилетнего брата Вахи Итачун всегда оставался великим воином и вождём, сравнимым с легендарными дакотскими вождями прошлого — Татанка Йотанкой и Ташунка Виткой. Хотя куда ему было до них, с горечью подумал Итачун. Нестерпимой становилась тишина, одна за другой летели минуты. Такие дорогие, такие короткие, последние минуты свободы. Он ещё раз вгляделся в лица друзей, напоследок, словно запоминая. И повернулся к дверям. Пора было уходить. Увести за собой полицейских ищеек. — Итачун… постой-ка! Подожди! Ломкий, срывающийся от волнения голос Вахи пробил тишину. Застывшие неподвижно люди вздрогнули, подняли головы. Свет керосиновой лампы упал на отчаянное скуластое лицо подростка. — Здесь негде укрыться, но можно пойти к Медведю, который живёт на Медвежьем холме, — твёрдо сказал он. — Может быть, он нас примет. — Ещё чего! — после пары мгновений ошеломлённого молчания возмущённо воскликнул кто-то из парней. — Кто такой этот Медведь с Медвежьего холма? — устало спросил Итачун. Он едва мог пошевелить губами, чтобы выдавить эти слова. — Помешанный старикан-васичу, который купил у племенного совета эту брошенную землю, — ответил тот же голос, и Итачун его узнал. Это был Воште, один из немногих, кто имел в резервации постоянную работу в авторемонтной мастерской при бензоколонке. — Тебя уже посадили, когда он сюда приехал. И он настоящий гад! — запальчиво продолжал тот. — Он не гад. И вовсе не старик, — так же горячо возразил ему Ваха. — Он воевал во Вьетнаме, поэтому такой! Кто-то присвистнул: — Откуда знаешь? — Слышал, как почтмейстерша про это рассказывала. У него федеральное пособие. Пенсия за войну, — серьёзно ответил Ваха. — Его тут все боятся. — Но он ненавидит нас, людей Оглала, — гневно бросил Воште. — Он всех ненавидит! — А что ты теряешь, Итачун? — горько выпалил Ваха, не сводя с брата умоляющих глаз. Тот вдруг вспомнил, как пять лет назад братишка смотрел на него именно так, прося разрешения объездить только что купленного на ярмарке мустанга. Тогда и мать, и отец ещё были живы. Спустя год эпидемия холеры, типичная для стран третьего мира, унесла их обоих. Итачун коротко кивнул: — Ладно, терять мне и вправду нечего. Мы пойдём к этому Медведю с холма. Только зря это всё, Ваха, не надеюсь я, — вздохнул он, шагнув за порог, и повторил: — Не надеюсь. Где медвежий лекарь? Где же он? В жизнь свою я изведал зла. В жизнь свою я изведал добра. Я явился с рассвета — и пою. Я явился с заката — и пляшу. Я спустился с гор, чтобы умереть. Я дом свой покинул, чтоб в путь пуститься. Где медвежий лекарь? Где же он? Кто обрядит меня в последнюю дорогу? Входная дверь уныло стонала, сопротивляясь порывам ветра. Тоскливый этот скрип раздражал Роджера, но подниматься с кровати не хотелось... Внезапно к вою ветра и скрипу старых досок примешался ещё один посторонний звук, и, вслушавшись, Роджер понял — это приглушённые голоса. Голоса и тихий стук в оконную раму. Итачун Хисапа шёл с трудом. Раненое плечо, наспех перевязанное, жгло, будто огнём, да и потеря крови давала о себе знать — голова кружилась, ноги словно налились свинцом. «Скорей бы всё кончилось, так или иначе», — мелькнула у него предательская мысль. Ваха остановился. Луч карманного фонарика заплясал на бревенчатых стенах. В доме, к которому они подошли, огней не было. Тишина кругом. Лишь ветер свистел, и этот звук напоминал плач младенца. Или это выл койот под холмом, в овраге? Итачун отвык от этих звуков. Два года он слышал только лязг тюремных засовов да брань надзирателей. На стук вначале никто не отозвался. Потом в глубине дома что-то зашуршало, упало, раздался кашель. — Кого там ещё чёрт несёт! — натужно прохрипел низкий голос. — Проваливайте, нечего шляться по ночам! Выждав немного, Ваха снова постучал. — Ладно же, уроды грёбаные, выйду сейчас! — прогремело изнутри. Половицы застонали под тяжёлыми шагами, дверь распахнулась, и на пороге выросла высоченная фигура Медведя. В одной руке он держал дробовик, в другой — горящий фонарь. — Какого рожна вам здесь надо, вонючки краснокожие? — вглядевшись в незваных гостей, загремел он. — Чего?.. Чего-чего?! Да вы охренели, мать вашу? Я не укрываю беглых бандюков! — бушевал он. — Чтобы я впустил в свой дом индейца! Убирайтесь вон! — он сошел с крыльца, угрожающе потрясая дробовиком. — Валите отсюда! Не глядя больше на него, Итачун молча повернулся и побрёл к дороге. Зачем они вообще пришли сюда? Теперь ему оставалось только выйти на дорогу и ждать полицию. Что ж, это недолго... Брат догнал его, молча пошёл рядом. — Стойте! — вдруг раздался сзади голос Медведя. — Стойте, я сказал! Гордые какие... Слова им не скажи... Сукины дети, мало вас стреляли!.. Ну куда, куда ты пошёл, дубина? — это относилось к Итачуну. — А ты чего встал столбом? Проваливай! — это уже к Вахе. — Мудозвоны! Вон дровяной сарай, иди туда, и чтоб я тебя больше не видел!.. — Итачуну. — Да уберёшься ты наконец, зараза?! — Вахе. Напоследок коротко взглянув на ошеломлённо застывшего на месте брата, беглец пошёл туда, куда показывал Медведь — к дощатому покосившемуся сараю, стоявшему невдалеке от дома. Стиснув зубы, он кое-как опустился на охапку почерневшей от сырости соломы в углу, закрыл глаза. Всё плыло перед ним. Правая рука занемела, едва удерживая фонарик. Он осторожно ощупал раненое плечо — сквозь повязку вновь проступили липкие пятна крови. — Ну, чего расселся? — в дверях стоял хозяин. Итачун, опираясь на стену, медленно поднялся. Он уже не знал, чего можно ожидать от этого Медведя. Помешанный? Это было слабо сказано. Итачун понятия не имел, почему тот вообще согласился ему помогать. А если хозяин дома в своём воспалённом больном воображении представил его пленным вьетконговцем?.. Тогда Итачуну пришлось бы сотню раз пожалеть, что он не вышел на дорогу в ожидании полицейских! — Припёрся тут! Того и гляди, копы сюда понаедут... Чего это тебя шатает? Пьяный, что ли? Чего нос воротишь, иди сюда! Продолжая бормотать ругательства себе под нос, Медведь вышел из сарая и направился к дому. Беглец, пошатываясь, брёл следом. Он уже не видел дороги, шёл из последних сил, чувствуя, что вот-вот упадёт. Перед глазами всё закружилось, луч фонаря заплясал и задёргался. Широкая спина Медведя растаяла в навалившейся тьме. Возвращаясь к посёлку, Ваха заметил за поворотом дороги свет автомобильных фар. Надсадно взвыла сирена... Полицейские машины, сверкая голубыми и алыми огнями, сворачивали с грунтовки. «Ладно, ищите теперь, — устало подумал Ваха. — Ищите». Но он боялся, что зря оставил брата на милость Медведя с Медвежьего холма. — Стоять на месте, не двигаться! — раздался из мегафона громовой окрик. — Вакан, о Вакан, Великий и Таинственный, защити наши тропы и любимых нами… — быстро прошептал мальчишка, безропотно замерев под пронизывающим лучом полицейского прожектора, как застигнутый охотниками олень. Жёсткие руки грубо обшарили его сквозь одежду. Ваха сжал зубы, но позволил себя обыскать. — Это его брат! — возбуждённо выпалил Кан-ханпи из племенной полиции, и Ваха презрительно скривился. Помогать федералам-васичу ловить своих же сородичей мог только последний дерьмоед. — Что ты здесь делал, сопляк? — Ставил силки на кроликов, — коротко отозвался Ваха. — Брата своего видел? — Мой брат в тюрьме, — бесстрастно проронил Ваха и лишь прикусил губу, когда те же грубые руки толкнули его к капоту полицейского автомобиля. «Вакан, Великий и Таинственный…» Вот он я, здесь! Возле тропы твоей тебя ожидаю! Всю мою жизнь — брата равного не имел. Всю мою жизнь — попутчика равного не имел. Мы б с тобой шагами померялись. Мы б с тобой рыком поменялись. Мы б с тобой взгляды скрестили. Наша общая тропа пусть тесной не станет! Итачун очнулся в кровати. Раненое плечо тупо ныло под свежей повязкой. Он поднял глаза — Медведь сидел рядом, насупленный, угрюмый. На столе исходящая паром миска, кусок кукурузного хлеба на тарелке. Рядом стояла раскрытая аптечка, и остро пахло лекарствами. Испятнанный кровью тюремный комбинезон валялся у порога. — Прочухался наконец... — пробурчал Медведь, беря со стола миску. — Возись тут с тобой... Чёрт бы тебя побрал, ну чего уставился? Жри давай! Только сейчас Итачун понял, как давно не ел... У него немилосердно засосало в желудке, и он послушно взял дрожащими пальцами миску с наваристой похлёбкой и ложку, протянутые ему хозяином. Если тот даже и видел в нём пленного вьетконговца, то кормил всё равно тем, что ел сам. Итачун невольно облизнул губы. — Как тебя звать, ты, дикарь? — ставя миску на стол, спросил Медведь. — Итачун, — невнятно вымолвил тот. После еды ему страшно захотелось спать. Он попытался ещё спросить у Медведя, что тот будет делать, если сюда явится полиция, но не смог. Голова его упала на подушку, и через несколько мгновений беглец уже крепко спал. А Медведь неслышно стоял рядом с постелью, пристально разглядывая его. Чёрная прядь упала на лоб краснокожего, улыбка чуть тронула запёкшиеся губы, и осунувшееся лицо его стало совсем мальчишеским. — Итачун, — проговорил, будто позвал его Медведь. И вдруг его рука сама собой потянулась, чтобы коснуться спутанных волос этого дикаря. Опомнившись, он яростно сплюнул прямо на собственный плетёный коврик и отпрянул, свирепо и непотребно ругаясь. Но шёпотом — инстинктивно боясь разбудить. Летит, летит северный ветер — Уата — над бесконечной равниной, сотрясает хлипкие домишки посёлка Оглала. Под ударами ветра стоят воины Клана Стрел, их жёны и дети, смотрят, как чужие руки перетряхивают их жалкий скарб, слушают злую ругань, молчат. И лишь когда отвернутся в сторону «джи-мены», вспыхнет у кого-нибудь на губах торжествующая улыбка. И снова — презрительное молчание. Бьётся, бьётся под ним надежда... «Ищите...» Единственным результатом обыска и допросов в посёлке было решение полиции продолжить облаву. Не избежали ее и белые поселенцы. Первые солнечные лучи брызнули сквозь просветы облаков. Нехотя наливалось голубизной свинцовое дакотское небо. — Эй, как тебя там... Итачун! Да вставай же, чёрт, одевайся! — Медведь крепко тряхнул индейца за здоровое плечо и бросил на кровать рубашку и штаны, изношенные, но чистые. — А то в тюрьме досыпать будешь! Каморка на чердаке служила Медведю кладовой. Туда и отвел хозяин беглеца, бросил к его ногам тяжёлый револьвер в кобуре — кольт тридцать восьмого калибра. С загоревшимися глазами Итачун схватил оружие. С револьвером в руках он уже не был беспомощным затравленным зверем! Сощурив светлые глаза, Медведь с усмешкой глянул на него и молча указал пальцем на пыльное окно со сломанной створкой, видневшееся под самой крышей. Затворяя за собой дверь, коротко прибавил: — Я тут замок привешу, вроде как заперто. Ты, если чего, не дожидайся, когда ломать начнут. Итачун кивнул, напряжённо прислушиваясь. Загремел замок. Медведь подёргал дверь и, удостоверившись, что заперто надёжно, спустился по скрипучей лестнице вниз. Беглец повернулся к окну, прикидывая, где лучше встать, чтобы со двора его не было заметно. До него донёсся шум моторов приближающихся машин, визг тормозов, захлопали дверцы... Не отрывая взгляда от окна, Итачун стиснул в ладони рукоять револьвера. «Заряжен... Хоть и старая система, но сойдёт...» — лихорадочно думал он. Прижавшись к холодной бревенчатой стене, Итачун осторожно добрался до окна и выглянул наружу. «Так, вышли из машин, идут к дому...» Во дворе послышались голоса: бешеное рычание Медведя и растерянные реплики полицейских, пытавшихся вставить хоть слово в этот неистовый ураган. Прислушавшись, Итачун невольно заулыбался — вряд ли «джи-мены» занесут в протокол все красочные словечки, которыми щедро награждал их сейчас Медведь. Ошалевшие от его напора, они, видимо, уже отказались от мысли что-либо возразить и лишь отчаянно жестикулировали. Двое из них, всё же прорвавшись сквозь заслон хозяина, торопливо вбежали в дом. Итачун услышал топот их ботинок внизу... жалобный скрип половиц, приглушённые голоса. Кто-то поспешно поднимался по лестнице. Под ударом ноги лязгнул замок, и дверь чуть подалась в пазах. Револьвер, казалось, пылал в судорожно сжатой ладони Итачуна. — Какого хрена ты там застрял! — раздался нетерпеливый голос снизу. — Пошли быстрее, здесь-то этому беглому точно делать нечего... Слышишь, как этот мудак разоряется, и не охрипнет же, чёрт, чтоб ему! Снова заскрипели ступени, громко хлопнула входная дверь. — Говорил же, зря мы сюда... — долетело со двора. Всё заглушил звук заводящихся моторов. Машины торопливо разворачивались. Снова взвыла сирена, но вой этот постепенно заглох среди холмов. Застывший у окна беглец кое-как перевёл дыхание. Только сейчас он почувствовал, как затекла рука с зажатым в ней револьвером. Снова отчаянно заныла рана в плече. Прислонившись к стене, Итачун с трудом разжал одеревеневшие пальцы, стиснувшие кольт. И снова под тяжелыми шагами заскрипела лестница — Медведь поднимался наверх. Загремел замок, и дверь распахнулась. — Ничего, пока обошлось... А здорово драпали эти гондоны! — Медведь неожиданно ухмыльнулся, и его мрачное лицо словно оттаяло. Но тут же он озабоченно вгляделся в своего гостя. — Э-э, да ты, доходяга хренов, сейчас свалишься с копыт! — Я, пожалуй, уйду... — пробормотал Итачун, опираясь здоровым плечом о стену. — Здесь опасно оставаться… Они снова верну… Но договорить ему не удалось. — Поглядите на него! Кто, ты уйдёшь? Да ты и до своих-то не доползёшь! Тебя не то что коп — слепой кутёнок, и тот осилит! Брось болтать, и пошли вниз. — Но... — протестующе мотнув головой, снова начал было Итачун. — Вниз пошёл, кому говорю! Вот же навязался на мою шею! Давай, давай, придурок!.. На ногах не держится, а туда же — уйдёт он... — ворчал Медведь, хватая Итачуна подмышки. Тихо, ты, не дрыгайся. Помрёшь тут, возись с тобой потом... Как ты из тюряги сбежать ухитрился? — Фургон… перевернулся. Нас перевозили… здесь, возле Оглалы, — едва слышно пробормотал Итачун, роняя голову ему на плечо. — Повезло… — Вот это точно, — тяжело вздохнул Медведь. И снова пришла ночь, а за ней — день, и снова ночь... Мрачно чернел одинокий дом на холме, открытый всем ветрам. Совсем нежилым, заброшенным казался он в такой час. Ни единый проблеск света не мелькал в окнах, лишь ветер так настойчиво ударял в стёкла, будто звал... «Ваха...» Итачун молча замер у окна, всматриваясь в ночь, слушая завывания ветра. — Чего не спишь-то? Итачун резко обернулся — Медведь стоял в двери. Не дожидаясь ответа, он подошёл к столу, зажег лампу — неровные красноватые отблески легли на его бородатое лицо, — присел на край кровати, спросил неожиданно: — Тебе сколько лет? — Двадцать восемь. Итачун искоса взглянул на хозяина, не понимая, отчего тот вдруг помрачнел. — Жена есть? — был следующий вопрос. — Дети? Итачун отрицательно качнул головой и коротко ответил: — Жена умерла. Туберкулёз. — Мог бы и другую скво себе завести, — проворчал Медведь и покривился. — Или что? Любил её? — Любил, — просто сказал Итачун. Глаза Медведя блеснули. — Про тебя вон листовок понаклеили, — он достал из нагрудного кармана ковбойки сложенный вчетверо листок. — Покушался на убийство агента ФБР, так, что ли? Или врут? — Они палили по нашим детям, — отрывисто объяснил Итачун. — По школьному автобусу. Думали, что в нём ребята из Движения… или хрен знает, что они там думали. А мы — мы стреляли в ответ. — Так всегда здесь было, — снова криво усмехнувшись, прокомментировал Медведь. — Одни говнюки убивают других, краснокожие — белых, и наоборот. Как во Вьетнаме. Но я… — он рывком поднялся с места, — я никогда не стрелял ни в баб, ни в детишек. Веришь? — Верю, — без промедления отозвался Итачун. Медведь шумно выдохнул и потряс головой. Потом ещё немного потоптался на месте и наконец медленно, будто нехотя, повернулся к двери. — Спи давай, — бросил он через плечо. — Нехрен у окна торчать. Следующая ночь выдалась на редкость тёмной. Похолодало. Черная гряда гор на горизонте слилась с темнотой дышавшей морозом прерии. Итачун снова не спал, всматриваясь в черноту ночи. «Нет, надо уходить, — думал он, прикусывая губы. — Надо. Слишком близко к посёлку; вот-вот начнётся новая облава... Но и до Канады так просто не добраться. Дороги, конечно, все перекрыты. Кругом посты... Документов нет... И всё-таки...» Он неожиданно вспомнил, как странно смотрел на него Медведь, спрашивая, верит ли он ему — с вызовом, но почти умоляюще. Итачун коротко вздохнул. Он совсем не понимал этого васичу. Но когда думал о нём, сердце у него почему-то щемило. Из непроглядной ночной тьмы и воя ветра его настороженный слух вдруг выхватил что-то иное... Покров туч разошёлся на миг, и в неровном лунном свете мелькнула чья-то тень. Держа наготове револьвер, Итачун бесшумно отпрянул от окна и снова прислушался. — Итачун, это я, Ваха... Открой окно, — едва различил он сквозь шум ветра. Быстро отбросив засов, он толкнул вверх оконную раму. «Вот же чёрт отчаянный...» Мгновением позже они уже стояли друг против друга. Итачун не удержался и обхватил брата за плечи здоровой рукой, в которой всё ещё был зажат кольт. — Рискуешь, — нарочито строго сказал он. — Драть тебя некому. Посты ведь кругом! Ваха лишь торжествующе ухмыльнулся, косясь на револьвер в руке брата. — Посты... Пригнали три сотни дураков, все нездешние... Да и ночь удачная сегодня... — Надо уходить? — быстро спросил Итачун. Парень серьёзно кивнул, сразу перестав улыбаться. — Ждать больше нельзя, Итачун, брат. Завтра-послезавтра прочешут всю округу — уже как следует, с ищейками... дом за домом. На это они мастера, сам знаешь. Если повезёт, к рассвету сумеем добраться до гор, а там нас встретят. — Погоди, почему — нас? Ты что, со мной пойдешь? — опешил Итачун. Он всё ещё видел в брате того мальца, каким тот когда-то был. — Конечно, — спокойно подтвердил Ваха. — А как же иначе? Итачун отрицательно помотал головой. — Нет. Даже не думай. Мне терять нечего, а тебя, если попадешься — посадят за пособничество, слышишь? Брат тихо рассмеялся. — Ну и что? Вот напугал! Договорить он не успел — дверь распахнулась. — Так я и знал! Заявился ночью в чужой дом, засранец краснокожий! — приветствовал Ваху Медведь. — Зараза мелкая… — Хай, — весело улыбнулся тот. — Торчат тут, шушукаются, думают — я глухой, — Медведь, продолжая ворчать, закрыл за собой дверь, поставил на стол фонарь, оглядел внимательно обоих индейцев. — Зачем явился-то? Проведать своего беглого? — Нет, забрать, — покачал головой Ваха. — Сейчас мы уйдём. — Уйдёте? Куда? Брат быстро взглянул на Итачуна, и тот спокойно ответил: — Попытаемся перебраться через границу. В Канаду. А там будь что будет. — В Канаду... — повторил Медведь слегка охрипшим голосом. — Далековато... А полиция? — Ничего, может, всё и обойдётся, — вздохнул Итачун. — Здесь всё равно нельзя больше оставаться — новую облаву готовят. Медведь опустил голову и насупился. Огромные загорелые ладони его сжались в кулаки на потрескавшейся дубовой столешнице. — Ладно, проваливайте тогда, да поживее. До полуночи недалеко. Пока темно, успеете ещё уйти в горы. Ваха уже стоял возле двери. А Итачун вдруг шагнул прямо к попятившемуся Медведю, крепко сжал обеими руками его большую ладонь. — Я никогда не забуду всего, что ты для меня сделал. Спасибо. Пила майа. Спасибо тебе, Мато, Медведь с Медвежьего холма. — Ладно, ладно, проваливай, — после паузы хмуро буркнул Медведь, отворачиваясь от него и поспешно и выдергивая свою руку у него из пальцев. — Не липни ко мне, ты же не девка какая-нибудь. Дёргайте отсюда, пока не поздно. И вот… куртку мою возьми. Он стянул с широких плеч отороченную волчьим мехом куртку и помог Итачуну её надеть. Потом, обернувшись к Вахе, неподвижно застывшему у двери, проворчал: — Смотри, ещё какого-нибудь каторжника не вздумай мне притащить, слышишь? Всё, валите. Отойдя от дома, беглецы как по команде обернулись. На крыльце, едва различимая, чернела высокая мощная фигура. В посёлке Оглала не было ни огонька, ни звука. Казалось, лишь ветер хозяйничал в опустевших хижинах. «А ведь никто не спит там сейчас», — подумал Итачун. Ваха. Те парни, что коченеют сейчас на ветру в горах. Те, что не смыкают глаз под крышами Оглалы. Те, что ждут его на протяжении всего долгого пути по территории двух штатов. Те, что выжидают на границе. Те, что прикроют его собой, если потребуется. Воины Клана Стрел. И Медведь с Медвежьего холма, угрюмый, мрачный, скрывающий от всех своё раненое сердце. Чернели внизу ветхие крыши Оглалы. А наверху чернели горы Паха Сапа, священные холмы, готовые укрыть беглецов. — Надо идти. Надо идти, брат, — хрипло вымолвил Ваха. Непроглядная тьма стыла над усталой землёй Дакоты. Медведь с Медвежьего холма так и не уснул в эту ночь. Он то лежал на кровати, закинув руки за голову, то вновь и вновь подходил к окну. Он думал о том, что неплохо было бы наконец завести пса. Или купить мустанга. Будь у него сейчас лошадь, он мог бы одолжить её двум краснокожим прохвостам, что сейчас морозили в горах свои несчастные задницы. На машине им было бы не проехать, а на коне — запросто. Но он же не знал, что всё так выйдет. Что один прохвост притащит к его дверям другого, израненного и заморённого, за которым гоняется полиция по территории двух штатов! Медведь неосознанно потёр ладонью грудь под своей заношенной ковбойкой. Если бы он мог сейчас молиться, он бы помолился. Но он решил, что на этой земле боги краснокожих окажутся сильнее. И что они непременно помогут беглецу. Позаботятся о нём. «Я никогда не забуду всего, что ты для меня сделал…» — Не забуду тебя, — тихо проговорил Медведь. Вот он я, здесь! В круг твоих родственников войдём. Меж моих родственников прошагаем. На чьей стороне скверные слова отыщем? На чьей стороне добрые слова услышим? Детей своих величиной с шишку сосновую — созови. Детей своих величиной с листочек берёзовый — созову. У играющих детей пусть шаги лёгкими будут. У танцующих детей пусть душа свободной станет. Как и я, от слов страдающего — не встречал. Как и я, от песен плачущего — не видывал. В жизнь свою, если ругань слышал — растеряй! В жизнь свою душой изведанные боли — растеряй! Это было, чтоб точность слов чувствовал — испытание. И вот я здесь! Возле тропы твоей тебя поджидаю! Ты думаешь — это я тот, кто должен тебя оживить? На самом деле — это ты меня оживляешь!